Пыль и Камень лет спустя

І В кромешной тьме явится образ манящий — Ему приснится сегодня очень старый кошмар. Он пытался сбежать от наваждений ума не щадящих, Но лишь видел её лик вызывающий тоску, скорбь и бессилия ярь. Сейчас он старше многих скал в тех радушных землях. Ныне он сильнее всех поверженных им врагов вместе взятых. Он вспоминает, как держал её в руках и её семя, Сжимал память о ней и пустоту в её одеждах смятых. Он думал, думал, будь он там сейчас, шансы бы были, Но не дано спасти покойного тому, кто умер однажды. Незачем мечтать тому, чьи душа и тело сгнили, Чьим горем демоны веками утоляли жажду. Если бы мог, он бы умер дважды: и за себя, и за неё. Почил бы столько раз, сколько душ страждущих Заживо превратились на их землях в гнилье. Ради них он поднял на севере пики из камня, Что защищали от холодных обозленных ветров. Ради неё он стесал свои острые грани, Какими кромсал людей, демонов, драконов и богов. Он учился ценить, залечивать раны, Оберегать, нести ответственности груз, А она под его несокрушимою охраной Возвела меж двух рек в тесной, как колыбель для растущего ребёнка ложбине, процветающий мирный союз. II Там рождались дети, взрослели, женились, старели, Росли пышным урожаем поля, уходя за окоём. Да только судьба и удача с презрением завистливо смотрели — Разрушить кропотливо построенный рай им было ни по чем. Он был слишком эгоистичен в грезах о слишком мирном счастье, О процветающей долине, о её искренней любви, И маленьких горшочках из глины, слепленных детьми под присмотром вечерней зари. О том, как под народные песни люди урожай пожинали в устье реки Юйцзин. Каждый раз смотря на крах своего первого творения, Что не снесло раздора, мора и беды, Он просыпался в холодном поту от кошмарного забвенья, Искал её прощальный подарок из скорби, веры и руды. Он метался по следам её теней в бумажных окнах, Ловил безмятежных дней черненых эрозией осколки. Он оставлял солёные капли на простыней льняных волокнах, Согревая янтарные, жилистые руки холодным светом её головоломки. Отражалось лёгким огоньком мерцание от древесины, Создавая ощущение пожара. Зашуршали без скрипка половых досок её лёгкие одежды, призывая страх беспричинный. То было лишь начало старого кошмара. ІІI Без стука явился её злосчастный образ. На Память в дрожащих руках опустился холодный взгляд. Без эха плелся туманом её чарующий голос. — Знаешь, Моракс, твои ошибки меня вовсе не злят — Утешающие слова разливались переслащенным чаем, Хотя глаза подобные лилиям, топленым в глазури шли с речами вразрез. Её подарок, словно неупокоенного духа злобою питаем, Лучился тьмой, воплем тысяч демонических существ. Одним рывком, трясущиеся подобно юным веткам, сносящим первые морозы, Руки бросили оплот чумы на дощатый гладкий пол. На призрачном лице расцвела улыбка цвета чайной розы. Виденье плавно подошло к кровати, придерживая поношенных одежд подол. — Ох, сколько лет прошло, любимый, а тебе её все никак не разгадать — Прикрылись утомленные привидения веки, лились ласкающие уши речи, Позволяя измученному сосуду, что умер однажды, передышку для вдоха рваного взять. Легли нежно изящные руки, словно желая там остаться навеки, на дрожащие плечи. — Чтобы найти ответ, тебе нужно измениться, стать таким, каким в народе нынче ты прослыл — Покойная дева сладострастно на ухо шептала — Ведь великому богу войны обманывать простой люд не годится, и вовсе нечем тут гордиться — добавила со смехом, выбивая остатки сил. Подняли бледные руки шкатулку напитанную злобой. Стал слышен рокот спавших уже долго шестерней: — Смотри, мой милый, ведь все так просто, и не будь ты столь неотесанной воинственной особой, Не ломал бы больше двух тысячелетий свою головушку над ней. Сомкнутые веки снова отворились, обнажая два диковинных цветка. Чернотой зияли их сердцевины, такой же непреклонно жестокой, Как артефакт, что тьму разливал на её рукавах. Кричащие души вырвались из головоломки, отравляя ядом змеиным, Обращая остатки покоя в помутненного ума кружева. Орудие ментального насилия вложили в пробитые насквозь тревогой руки — А ведь раньше оно должно было волнение прогонять. Теперь Память разбивала о стены мерзкие звуки, Что заставляли кровь к горлу поступать, а барабанные перепонки опасно дрожать. ІV — О мой Моракс, мой мудрый, помнишь, как строилось наше милое детище? — смеялся покойник в пьяном безумстве. — А помнишь, мой милый, как за мгновенье сразил сверкающим тяжелым мечом обозленных врагов полчище? Как же так? Забыть подобное было бы с твоей стороны кощунством. Он помнил. — О мой Моракс, мой рассудительный, а помнишь как складывал чужаков, пришедших с востока стрелами, пущенными из справного лука? — Видел, как заболотилось мелководье солёных земель сотнями загнанных богами в угол трупов? Он видел. — О мой Моракс, справедливый мой , а слышал как кричали твои люди, чьи сердца были проткнуты твоей же затупленной рапирой? — Ах, мне забылось, они ведь были заражены чумой. Хотя, как не крути, а черствому богу войны нет дела, не так ли, милый? Он слышал. — Конечно, я не виню бога войны, ведь бессердечным не понять. Ты так живёшь, ты этим дышишь. — Хотя, мог бы и спасти твоих людей, твои земли, твою любовь шаткую. — Эй, ну же, покажи мне свою сторону, безмерно жестокую, на бессмысленные битвы падкую. — О мой Моракс, Моё милое, но столь упертое кровожадное отродье, так ведь тебя прозвали другие боги в народе? — Его вскипающая кровь о прощении вопрошала, Вина верёвкой скользкой шею удушала. Страдающее лицо красили солёные кристаллы, Разбитой души трещины колом в горле стали. А покойная дева до смешного искренне укоризненно смотрела, на мёртвую душу носящий живой сосуд, прожигая уставшее надломившееся тело, Словно ждала пока века эрозии его в быль и пыль сотрут. А Ей все неуём: — И на последок. Жалел ли ты, Моракс, когда проткнул моё сердце старым окровавленным копьем? — слова точно клинки погрёб лавиной мерцающего артефакта звон. Моракс давно погиб. — Но он жалел, и я жалею — голос сорвался на хрип. V Каждую ночь его преследовала сама пыль, вонь крови и гнили, что насквозь тело пропитали. Каждую ночь он хватался за Память о Пыли, чьи скрип и звон сообщающий об очередной ошибке понемногу его спасали. В оконной бумаге изломанный силуэт бога отражался. Размытый приходом утренней зари и шумом снующих купцов в гавани. Он не был прежним — он больше не сражался. У него уже не было гнозиса и воинственного пламени. Он не был и новым — такой же бессердечный и пустой. У него появился шанс на свободу — он стал одноимённым недоразумением, удачно брошенным судьбой. Уже не осталось мертворожденных надежд, давным-давно с верой в решение загадки зачатых, Не было тех кто помнил её и приносил бы на её могилу исчезающие нынче лилии. Были лишь тонны вины, сны, пугающие до пропажи пульса и боль утраты. И был ЧжунЛи в теле мертвого Моракса, страдающий в немом бессилии.