Садальсууд

Солнце, луна и звёзды — земные дети, забравшиеся высоко в горы. Там, среди маленьких веток огромных деревьев и похожих на одеяло облаков раскрылась Садальсууд. Яркая, редкая и до мурашек горячая звезда. Словно Солнце. Личное Солнце Хосока — Мин Юнги. Говорят, люди, живущие около водопадов, не слышат шума воды. По той же логике вещей люди, живущие в лесу, не чувствуют запаха гнилых листьев и сильного ветра. А люди, живущие в небоскребах, не чувствуют давления на голову. А люди, которые воюют, не слышат звуки выстрелов и не умирают. По такой логике. — Что-то случилось? Ты слишком поникший сегодня, — говорит Юнги, вглядываясь в нечеткое изображение лица на экране мобильного телефона. На улице и правда дожди. Почему бы не поникнуть как кроны деревьев под силой ветра? Как никак, наступает весна. — В Арабских Эмиратах закончились военные действия перемирием, — бурчит в ответ Чонгук, подпирая подбородок рукой. Смотрит куда-то ниже камеры — видимо, читает статью. Блондин замечает несколько серёжек, лежащих на письменном столе. — Ты сменил серёжки? Чонгук касается их большим и указательным пальцем, водит по металлической поверхности подушечками, кивает. — Знаешь, что это значит? — спрашивает он, поднимая голову, — то, что военные действия закончились? — Только не говори, что… — шепчет Мин, чувствуя, как нижняя губа дрожит. — Ага. Именно это и хотел сказать. Брат возвращается домой. Гром среди ясного неба. Осознание приходит словно сладковатое послевкусие — медленно облизывая кожу. Уголки его губ нервно тянутся вверх, подрагивая. Подобие улыбки восторга. Юнги ждал его три года. За это время парень: успел доучиться в университете, устроиться на работу (по низкой ставке, но это временно), потерять нескольких друзей и приобрести новых. Он красил волосы восемь раз, пользовался пилочкой для ногтей — сто шестьдесят один; прошёл больше четырёх тысяч километров, спал в среднем в сумме девять тысяч часов. Он жил ожиданием и верил в него — в это томительное, напряжённое ожидание. Письма, падающие в почтовый ящик раз в два-три месяца. Размазанные по бумаге темноватыми чернилами чамо. Сорок букв, сложенные в разные слова, значение которых было велико — начиная нежностью и заканчивая агрессией. То был лабиринт эмоций: в нескольких закоулках сидела любовь, за левым поворотом под конец застыла страсть. Они ходили вдвоём, скрепив ладони; иногда достигали его края, а в некоторых случаях резко поворачивали обратно. Шагали, ощущая витиеватость, повисшую комом в воздухе. В лабиринте остались их поцелуи: жадные, короткие, быстрые, долгие, пылкие, нежные, обжигающие, бесконечные, грубые, яростные, благодарные, ласковые, целомудренные, властные, мимолётные, голодные, невесомые, торопливые, осторожные. В лабиринте остались их чувства: тёплые, неприятные, сильные, добрые, глубокие, настоящие, искренние, двойственные, особые, романтические, тяжёлые, единственные и оставшиеся глубоко забытыми. Лишь голый лист. — Почему тогда ты расстроен? — спрашивает блондин, чувствуя горячие слёзы в уголках глаз. — Три года прошло. Что с нами стало? Я лишь… как бы сказать… если отвергать грусть, то отвергаешь и радость, правда? Неловкое молчание. — Правда, — полушепотом отвечает. — Тогда мы отвергли грусть ещё давным-давно, три зимы назад, и вместе с ней же убили в нас радость. Это время не казалось тебе… пресным? — Пресным? Что ты имеешь в виду? — Безликим. Будто мы не были нами вовсе — лишь призраки какие-то. Тебе так не казалось? Он не будет скрывать: казалось, и не раз. Время омывало углы ощущений, стачивая их остроту. Три года назад они бросили осколок стекла на берегу моря, а сейчас подбирают иное, уже морское, уже обласканное, уже ожесточенное, менее чувствительное, но не менее дорогое. — Думаю, в разлуке любить начинаешь сильнее. — Потому что любишь такого же призрака, коим стал сам? — спрашивает Чонгук, не сводя тёмных глаз. — Не знаю. Честно, не знаю. За эти годы твои вопросы становились только каверзнее; признаюсь, сейчас ты ставишь меня в тупик. — Ты уверен, что любишь его? — Я ждал его. — Потому что ждал его? — Потому что любил до войны. Чонгук хмыкает, приподнимаясь со стола. Озирается по сторонам. — Если честно, я боюсь, что он вернётся другим. Не моим братом, а чужим человеком. — Иногда нам нравятся чужие люди, разве не так? — Иногда чужие люди опаснее родных.

***

Встречи с людьми бывают разными: искромётными, тёплыми, неожиданными, неприятными, странными, романтическими или же дружескими, желанными, срочными, роковыми. Люди встречаются в аэропортах, вжимаясь друг в дружку словно два куска глины, пытаясь стать единым целым. Люди встречаются в больницах, плача от радости или же горя, и слёзы часто льются дорожками по лицам. Мы видим кого-то каждый день, рассматривая в то же окно. Женщины, закутанные в шали, мужчины, уклоняющиеся от прохладного северного ветра. Мы видим больше сотни лиц в день, проводя его на работе или гуляя несколько часов по парку. Лиц уставших и счастливых, равнодушных; с большим количеством веснушек на носу и щеках, с длинными, как нить, ртами, с пушистыми, словно крылья бабочки, ресницами. Встречи с людьми бывают уникальными, та оказалась другой — печальной, но душевной. Полупустой и в то же время наполненной до краев выпускным сладким пуншем. Юнги высматривал его лицо среди проходящих мимо людей. Он чувствовал, что внутри него вьётся благодарный игривый щенок, мечтающий об объятиях. Он знал, что в скором времени почувствует жар в сердце, подступающий к горлу комками печали, когда огромные руки схватят его за талию и прижмут к себе. Их взгляды встретились спустя двенадцать секунд после открытия таможенных дверей. Хосок застыл, не зная, как подступиться — шум самолёта ранее, кричащие под руку люди, три года смутного времени — всё казалось пустым и в то же время по-своему цельным. Разбитая ваза, которая была таковой всегда. Юнги прошептал: — Наконец-то. И бросился к чужим объятиям любимого человека. Чонгук заметил своего брата позже, после шепота друга. На нём была военная форма и несколько крупных пятен с седыми волосами на голове. — Вернулся, — прошептал Хосок, утыкаясь носом в чужую шею, слыша знакомые запахи: кондиционер для стирки одежды, парфюм с лёгкими нотками кориандра, шампунь с яблоком. На секунду ему почудилось, что нос его был ледяным, а шея — до безумия пылающей и в то же время бархатной, словно иланг-иланг. — А ты уходил? Не помню такого, — прошептал Юнги в ответ. — Я и сам плохо помню, как оно было; вроде ушёл, а вроде уже и здесь. Чонгук смотрел на них двоих, и на секунду ему показалось, что что-то не так, что-то было сломано, а если и нет, то точно треснуло и осталось предельно хрупким. Он наблюдал за движениями брата в эти несколько секунд: как он стоял словно в ступоре, пока Юнги кричал ему и махал руками. Мужчина, безусловно, его видел, но продолжал стоять в полной неподвижности и даже не пошевелился, когда две женщины, пытаясь пройти вперёд, аккуратно коснулись кончиком пальца его плеча. Каждая обошла со своей стороны, а после путешественницы снова объединились, шлёпая лодочками по мраморному полу. Мин шёл сначала медленными шагами, затем торопливо, смотрел столь волнительным взглядом. Потом наконец Хосок улыбнулся, натягивая уголки рта вверх. Поднёс незаметно кулак к глазу, смахивая слезинку. Чону хотелось разорвать военную форму, встать на колени, оставить поцелуи на чужих коленях, молить о прощении каждого, кто шёл мимо или же не шёл, стоя где-то вдалеке, вне чужих взглядов. Хотелось сжать парня и самому сжаться в точку, а затем разорваться, словно чёрная дыра. Нижняя губа явственно дрожала. Юнги гладил его тыльную сторону ладони, придерживая руки в маленьком пространстве, похожем на щель, между их животами и дивился, иногда бросая на них задумчивый взгляд. Они были твёрдыми и покрытыми мозолями, на ощупь словно наждачка. Около большого пальца — одинокий шрам. «Я был здесь и я жил здесь, но жил ли ты там? Что происходило там? Твои руки словно умерли в моих — так было всегда или только сейчас? Когда ты получил этот шрам? Милый, милый, милый…» — думал Юнги, задевая ногтём маленькие царапинки на чужих фалангах. — Эти двое, видно, так обрадовались друг другу, — сказала женщина в телефон, параллельно поддевая ножницами край скотча, — жаль, что я не смогла приехать. — Да, они выглядят столь счастливыми, — сказал Чонгук, сдавливая собственные пальцы, — но странно: огорченными тоже. Повисла неловкая тишина, в которой парень сглатывал слюну два раза и три — озирался по сторонам. — Ничего страшного, что ты не приехала, мам. Всё хорошо. Ты в другой стране, новости были неожиданными, вся ситуация — ожидаемой. Мы приедем к тебе в гости. А насчёт того, что сказал… много об этом не думай. И бросил трубку. Он боялся услышать ответ. Юнги знал: они не могут поцеловаться здесь, в аэропорту, при всех. Он знал, он хотел коснуться своими губами губ любимого человека, но не смел, не мог, и это ощущалось так, словно кто-то сдавил ему до хруста рёбер бока. Так, будто вырвали сердце. С каждым разом, поднимая вверх глаза, он всё дольше рассматривал мужчину. Несколько поседевших бровинок, раздражение от щетины ближе к линии нижней челюсти, мимические вертикальные складки около бровей и очень-очень уставшие глаза. С каждым разом они становились чужее. — Теперь твои волосы на тридцать процентов похожи на мои, — прошептал Мин, прижимаясь чуть сильнее. Лишь бы люди не поняли, не узнали их секрета, лишь бы не стали спрашивать, лишь бы дали ещё пару минуточек постоять вот так, в теплоте и близи. Хосок боялся всматриваться, переводя изредка взгляд на потолок. Всё казалось ему чужим и потерянным. Серым. Мир покрылся облаками в одночасье, а здания затянуло густым белесым туманом. В этом мире каждый день лили нескончаемые ледяные дожди, дул призрачный ветер, а люди носили чёрные шляпы, закрывая глаза, словно призраки. Он видел в каждом глазе мучительную смерть, в каждом рте — кровавые струйки, стекающие по подбородку, в каждых руках — мокрые кусочки чернозёма, забитые под ногтевые пластины. Даже в самых родных. — Чего стоим? — спросил Чонгук, приближаясь с натянутой улыбкой. Руки его дрожали. — Просто так, — пробурчал Юнги, зарываясь головой в грудь Хосока — так сильно ему хотелось забраться к нему камушком в сердце. — Как-то не горю желанием звать тебя хёном, — протянул Чон-младший, опуская ладонь старшему брату на плечо. Он заметил, как руки его потряхивало. — Придётся, — прохрипел Чон-старший, обхватив кисть Чонгука пальцами и слегка сжав. «Больно, черт возьми» — подумал парень, но ладонь с плеча не убрал. Пусть сжимает. Пусть орёт, кричит, ломает вещи, бежит от всех бед и возвращается к ним снова — теперь он дома. Дома. Теперь его брат дома, теперь всё вернётся на прежние места, но в это, несомненно, никто не верил. Три года — слишком огромный срок. Бегбедер писал, что за три года любовь умирает. Она собирает свои пожитки и, громко хлопнув дверью, уносится прочь. Писал и сам не верил. Она говорит на прощание: «Спасибо, я посидела у вас, было весело, конечно, но так скучно! У меня отекли ноги и всякое такое! Так что я пойду к кому-нибудь другому». Иди, милая, иди. В своём чемоданчике ты уносишь прочь горечь, тонны пролитых слёз, стуки по сердцу молотком. Ты уносишь отчаяние и страх одиночества, мольбу, пропажу чужих эмоций. Уноси этот груз поскорее да возвращайся снова. Отдохни на побережье в Каннах, а затем приезжай да прихвати с собой парочку сувениров — сухой воздух и морской ветер. А кроме этого, будь добра, не привози больше ничего. Совсем.

***

Почему люди умирают не тогда, когда нужно? Когда же нужно? Возможно, когда дела выполнены, желания исполнены, а мечты стали, наконец, реальностью. А когда не нужно? Когда дробь задела артерию, и ты начинаешь истекать кровью. Секунды кажутся часами в тот миг, и создается ощущение, что ты можешь говорить целую вечность, пока планета не сгорит, но язык медлительный словно улитка, и всё, что вырывается из твоего рта, — сдавленные, слабые хрипы. Ты чувствуешь металлический привкус на кончике языка, губы кажутся мокрыми, и все вокруг смотрят на тебя с глубокой, щемящей жалостью. Пока живот ещё твердый, фельдшер обматывает бинтами рану, лишь изредка проводя рукавом по лбу, дабы стереть пот. Но он мягчает, и глаза покрываются мелкой зернистой пеленой. И фельдшер отходит назад — ему ни к чему тратить материалы. И сослуживцы держат тебя на руках, нарушая приказ. И солнце кажется чересчур горячим, настолько, что лучи могут обжечь. И кажется, что песок унесёт вдаль. В чертовы Канны. — Да, это было весело, — хихикнул Юнги, прикрывая ладонью рот, прерывая своим голосом чужой полёт мыслей. Одинокая слеза упала в чашку, наполненную чаем с клюквой. Красным, как кровь, чаем. Чонгук отметил про себя: «Часы идут слишком медленно», когда заметил лицо брата, который, поставив локти на обеденный стол, прикрыл со вздохом лицо. Снова. Снова эти воспоминания. Как много людей должно умереть, чтобы война закончилась? Если она создана из ненависти, то что в мире создано из любви? Где она, эта чертова любовь? Куда она подевалась? Юнги сидел, подозрительно сильно напрягая ноги — до боли в коленях и ступнях. С каждой минутой под потолком кучнилась тёмная, как сама смерть, туча. Чем больше она становилась, тем сильнее Мину казалось, что слева от него сидит далеко не любимый человек, а палач, убивший не одного и не двух. Он и раньше думал об этом — чем люди могут заниматься на войне помимо убийств? Он молился по ночам, сжимая между ног одеяло, о любимом. Лишь бы тот был жив. Но лучше ли подобная жизнь по сравнению со смертью? Жизнь, в которой красный цвет навеки считается мёртвым. — Я могу налить соджу, — тихо сказал Чонгук, вставая. Это не вопрос и даже не предложение, а факт. Без соджу этот день не закончится, он будет начинаться снова и снова, а туча под потолком не будет становиться меньше. Молчание, в котором все нависали, било наотмашь. Юнги боялся признаться самому себе, что мечтает отодвинуть на пару сантиметров вправо стул. — Я рад, что ты повзрослел, но в то же время мечтал когда-то, чтобы ты был ребёнком вечно, — прошептал Хосок, поднимая голову. Глаза на миг показались стеклянными и бездушными, словно кто-то запихнул их в мёртвую куклу. — Когда-то нам всем пора, не так ли? — спросил брат, натягивая виноватую и в то же время понимающую улыбку. — Не так ли, — пробурчал Хосок, отворачиваясь. Он ничего и никого не слушал последний час или, быть может, два. Его взгляд приковали могучие окрестные сосны, гордо стоявшие вдалеке на возвышенности, пока они ехали домой из аэропорта на такси. Его глаза болели, и последние пару лет мужчине казалось, что они переполнились зыбучими песками Африки. Пески, заковавшие в себе, словно в тюрьме, тысячи трупов. Тысячи невинных людей. В какие-то дни на войне казалось, что солнце омоется кровью и станет багряным. Капли слёз моментально сохли в пустыне, оставляя несколько песчинок соли после себя. Хосок каждый день думал: а что люди оставляют после себя, если даже слёзы способны? В первый год войны ему казалось, что после себя остаются вещи, дома — любой материал. Во второй год казалось, что после смерти человек оставляет за собой шлейф воспоминаний, живущий в головах других. В третий год, последний, как выяснилось, он понял: человек оставляет ветер чувств, который растёт и становится ураганом с каждым, кто этими чувствами был задет. Утверждение, мучившее его, было таковым: количество мёртвых людей в мире превалирует над количеством живых. Если это так, то резонно ли копаться в песке в поиске умерших более тридцати лет назад? Если да, то сколько секунд потребуется на находку первого тела? Никогда ещё при виде сосен у него не слезились глаза. Юнги всматривался в Хосока, отодвинув от себя столовые приборы. В горле сидел горький ком, похожий на мокрую бумагу — такой же колючий, противный, непробивной. — Принеси побольше, — сказал он и удивился не на шутку: его голос дрожал. — Да, конечно. Молчание, которое затянулось — хотелось рассечь его топором. Мина пугала и в то же время грела мысль, что они остались в комнате вдвоём. Ему казалось, с одной стороны, его любимый человек вернулся — то же тело, то же имя, тот же голос; с другой стороны, остальное в нём переменилось и стало диким. Само слово «дикий» Юнги пугало. Хосок искал взглядом чего-то в комнате и двигал головой в тот момент, когда Мин аккуратно положил свою ладонь на чужую, опустив пальцы в ложбинки. На секунду Чон дрогнул, но руку не убрал. — Я соскучился. Эти слова были сказаны в никуда — пустоту, небытие, называй, как хочешь, — они были потеряны в тишине, и даже эхо не пришло на помощь (ведь в самые одинокие моменты отзывается именно оно). — Ты ешь одной ложкой, не используя других столовых приборов, отказался от чая, молчишь уже четвертый час после возвращения. Я знаю, что мне не стоит спрашивать, что случилось, я знаю только часть всего Ада, который ты прошёл. Я побывал на его первом кругу, когда тебя опустили на девятый. Я хочу помочь, я хочу остаться, но я не знаю, как мне сделать этого, попросту не знаю, мне кажется, мой любимый Хосок сидит где-то внутри этого мёртвого тела, а я не знаю, как его достать и не понимаю, просто не понимаю, я хочу вернуть его, хочу, но не могу, я готов смириться, но дай мне тоже толчок, хотя бы… — он тараторил, заливаясь слезами, и голос его с каждым словом становился всё тише. — Ты забываешься. Чон окинул его тяжелым взглядом. Резко поднял руку, и Юнги на секунду отпрянул, на секунду, даже меньше секунды, но всё-таки сделал это. Тело говорило само за себя: «Перед нами чужой человек, который способен нас ударить». И мысль об этом заставляла глаза слезиться, делая мокрым разгорячённое лицо. Хосок провёл большим пальцем под нижними веками Мина. — Не плачь, зизи. Мы поговорим, как придёт время. — Зизи? — С арабского значит «плакса». Я плакс не люблю, потому что сам боюсь им стать — настолько плачущие люди кажутся мне сильными. Им хватает сил открыться, а я потерял ключ от своего замка и сейчас ищу его в этой комнате. Но он обязательно найдётся, — тихо сказал мужчина, снова отворачиваясь, параллельно опуская тяжёлую руку Юнги на колено. Парень схватился за неё, сжимая, и впервые за последние несколько лет искренне улыбнулся. Хосок хотел было сказать, что время неумолимо, оно несёт в себе и счастье, и горе одновременно, омывает горизонт. Хотел, но не смог: что-то тяжелое связало ему голосовые связки, и мужчина долго не мог понять, что именно. Чонгук стоял в углу с бутылкой в руках, смотря в потолок. Сцена, в которой он стал случайным участником, была неудобной, и её явственно хотелось стереть из собственной памяти, пустить крупицами песка по ветру. Он знал, что брат не останется прежним, что война его изменит. Кого она не меняет? Кого способна не изменить смерть? Кто способен оставаться сильным, несломленным, храбрым и в то же время чутким, когда ты вынужден убивать? Когда ты сам этого не хочешь? Пятый и шестой стаканы пролетели незаметно, время перестало быть текучим. Буквально недавно Чон-младший поставил бутылку на стол, и тишина рассеклась топором под этим стуком, пустив по квартире шаровую молнию, попавшую в его старшего брата. Молнию, которая неукротимо напрягала постепенно каждый его нерв, заставляла сжимать в злости челюсти и неметь сжатые в кулак пальцы. — Мы… — начал он, хрипя, облокотившись на стол, — не всегда могли убивать. Думаю, это нормально. Мы знали, что перемирие наступит ещё за полгода до. Арабы были друзьями по несчастью, но никак не врагами. Убивать их за месяц до возвращения оказалось куда тяжелее. Парни молчали, вглядываясь в поседевшего мужчину. Его руки дрожали, а на глазах проступили слёзы. — За три года я убил восемьдесят три человека. Не так много для статистики, но много для меня, много для этого местечка, — он стукнул себя в грудь, — знаю, у вас много вопросов, которые вы, быть может, и не зададите никогда, если я не скажу сам... множество сослуживцев утащил пустынный песок, который казался нам неумолимой карой за все прожитые ранее грехи… за грехи всех людей мира... Юнги почувствовал, как его тело и лицо обвивают розы, вдавливаясь шипами в кожу, пытаясь проникнуть внутрь. Ему хотелось сбежать, крича, и в то же время продолжать сидеть на стуле; возможно, даже придвинуть его к сидящему слева человеку. — Мы много пили, чтобы забыться, и много курили, потому что часто думали о многом. Многие из нас не могли спать по ночам. Кто-то плакал во время взрывов, копая землю руками. Иногда мне казалось, что я нахожусь во сне, в огромном сне, который обязательно кончится... да, кончится… этот кошмар, он обязательно кончится… он обязан кончиться, несомненно, обязан. Его голос был тихим и в то же время хриплым. Казалось, каждое из них было поражено ядом — до того их тяжело было произносить. — Я сделал много вещей, о которых жалею. Троих из всех убитых я знал лично. Знал имена их абу, умм, ибн и бинт. Я знал всё и мечтал забыться. Когда мы пьём, то стараемся отпускать всё, что было. По ночам арабы рассказывали нам о звёздах, об оружии. О том, что, каким бы оно ни было, война остаётся прежней — пустой. В ней нет ничего, кроме насилия, травм, смертей и горя. Мазен рассказывал мне, что звёздное небо отличается в европейском понимании, что в нём стоит тринадцать созвездий, и я рассчитал по датам, когда в нём твоё, Юнги. Чонгук поперхнулся, а Мин покраснел, незаметно прикусывая нижнюю губу в волнении. Тот ли перед ним человек? Тот, которого он любил и продолжает любить? Местами, на пару мгновений, ему казалось, что да; что сейчас на лице мужчины появится искренняя улыбка, и он его легко и быстро поцелует, обнимет и скажет, как сильно скучал. — Мы знаем, как было тяжело. Ты писал нам в письмах, хён. Их было много, учитывая то, что почта была закрыта. Эта мысль держит меня на плаву. Впервые он сказал брату то, что вертелось на языке последние несколько лет. Их Хосок обязательно писал бы им письма и не заставлял лишний раз волноваться. Их Хосок многое сделал бы, но долг военный его сломал и сделал таким, каков он теперь. — Хочу многое сказать, но боюсь вываливать… я не знаю даже, как объяснить некоторые вещи… однажды, помню, нас окружили, а я оглох после бомбардировки. За все три года не было момента счастливее, как мне казалось. Я мечтал ослепнуть и оглохнуть, раз телом вынужден не покидать места. Раз ничто вокруг меня не способно измениться, то изменюсь я сам. Я хочу сказать… жизнь иногда бывает тяжёлой, да?... в этом же нет ничего такого?... я… просто я… я не знаю… Последние слова походили больше на шёпот. Мужчина расплакался, закрывая лицо ладонями, его тело дрожало, а ветер за окном напоминал о былом тихом времени. Юнги обхватил его плечи руками и прижал к себе, чувствуя, как холод обжигает где-то внутри. Чонгук моментально поставил стул рядом и положил ладонь старшему брату на лопатки, вжимаясь в них пальцами, стараясь залечить его сердце непрямым массажем. — Я не знаю, как дальше жить, я не знаю, я за многое хватался, я был непоколебим, я так соскучился по вам и в то же время боялся скучать, боялся, что воспоминания обо мне после смерти овеют вас тяжёлым ураганным ветром! Мне было больно, плохо, я хотел сжаться в одну точку и ничего не чувствовать, я хотел быть дома! Хотел! Хотел быть дома! — кричал он, сжимаясь всё сильнее. Мин с последними силами поднял лицо Хосока и повернул к себе, а после впился в губы грубым поцелуем, давя на рот. Юнги не хотел отпускать, не хотел его покидать, он знал: мужчина, сидящий перед ним, всё равно продолжает вызывать благоговейный трепет. Мы нечасто задумываемся о том, когда оставляем на чужих губах последний поцелуй. Бывает, что мы совершенно его не замечаем, а потом ощущаем на коже спустя несколько месяцев или лет. Бывает так, что мы оставляем его намеренно словно маленький, почти догоревший костёр. Мин боялся собственной мысли, которая не покидала его три года. Она стояла за ним чёрным силуэтом, облокотившись на парты в университете, гуляла вместе с ним, сидела с ним дома, всматривалась в его сжатый рот, пока он ел. Мысль, что он, быть может, уже оставил последний поцелуй на губах Хосока, самого дорогого для него человека. Поцеловав его сейчас, за столом, он слизнул оставленный три года назад костёр языком, воспылав каждой клеточкой тела. Казалось, волосы встали дыбом. Чон обхватил его руками и потянул на себя, не отрываясь. Он боялся, что грубость причинит боль, и в то же время боялся хоть на миллиметр отступиться. Их касания были тяжёлыми, но в то же время мягкими, вечными и вместе с тем мимолётными. — Хён, походу, на сегодня тебе хватит, — тихо сказал Чонгук, отставляя бутылку вдаль и приподнимаясь со стула. День был тяжёлым, несомненно, но он улыбнулся: туча над потолком перестала быть грозовой и столь огромной.

***

Они сидели в комнате вдвоём на кровати. Повисло неловкое молчание. Время было тягучим словно дикий мёд. Казалось, воздух в комнате был очень свеж — будто кто-то недавно вернулся с гор и оставил его в баночке на полке в качестве сувенира, а потом открыл её к приезду. Воздух, в котором был и морской ветер, и солоноватые нотки, пропитывающие сосочки языка. Воздух, привезенный с Канн. — Раздевайся, пора ложиться спать, — будничным тоном сказал Юнги, а затем на секунду замолчал. Ему показалось, что всё, что он говорил и днём, и ближе к вечеру — огромное оскорбление, — не пойми неправильно, всё хорошо, просто мы… — Да, обычно мы спим вместе. Секунду. Хосок стянул рукава толстовки и, приподняв их, снял её через шею. Футболку загреб пальцами вверх. Мин заметил множество шрамов, усыпающих, словно звёзды ночное небо, спину. Некоторые из них были зажившими, розоватыми, другие — свежими, почти чёрными. Один из них привлёк его внимание: белый и длинный под ложными рёбрами, простирающийся по всей пояснице, создавая горизонт. В волнении он коснулся его подушечками пальцев — мягкий и в то же время натянутый словно гитарные струны. — Откуда он? — спросил, сглотнув. — Получил в самом начале службы, когда застали врасплох. Нас держали в плену с неделю, постоянно шутили, что порубят на куски. Так «рисовали» на теле метки, где будут резать, — с усмешкой ответил Чон, хмыкая, и уголки его рта поползли вверх. Мин с округленными, словно монетки, глазами подскочил к мужчине и обвил руками, хватая за плечи. Наклонился и вгляделся в лицо. — Что ты такое говоришь?! Как ты можешь улыбаться, рассказывая подобное?! Тебе причинили боль, а ты усмехаешься! — Мне причиняло боль всё, что было вокруг. Песок, военные, гражданские, линия фронта, горизонт, рассветы, закаты, пистолеты, ружья, охотничьи ножи, танки, гранаты, мой спальный мешок, пропитанная чужой кровью земля. Я могу перечислять вечно, Юнги. Их игра страшила меня, когда я был её игроком, но после выигрыша сам факт её существования меня забавляет. Парень вздохнул, кладя голову мужчине на плечо. Впервые за долгое время он осознал, насколько широкими стали его плечи. — Ты возмужал, — прошептал он, рассматривая голый торс: тонкие белые шрамы, похожие на червей; и всё те же оставшиеся родными родинки. Он коснулся каждой из них. Спустя пару минут он продолжил: — Хочу поцеловать каждый. — Так поцелуй, — ответил Чон и улыбнулся, облизываясь. Он правда скучал. Кто из нас не скучает? Некоторым тяжело расставаться с любимыми даже на несколько часов, отпуская в темноту мира. Кому-то из нас легче видеть родных душе людей реже, но даже те не станут скрывать, что встреча после трёхлетней разлуки будет являться, несомненно, долгожданной. Мин склонился, чувствуя жар чужой кожи. Ему показалось на пару мгновений, что он — чёртов изменщик, который, не дождавшись своего парня, лезет к другому, — столь искаженным ему казалось тело. Найдя родные родинки, жадно вдохнул воздух — нет, он не мог ошибаться. Это Хосок. Его Хосок. Вот здесь. Сидит рядом, под боком. Юнги коснулся кончиком языка и провёл им десятки влажных дорожек по животу; шрамы, покрытые слюной, поблёскивали под светом лампы, стоящей на прикроватной тумбочке. У Чона пробежали мурашки по коже. Под рассеянными тёплыми лучами волосы любимого казались расплавленным золотом. Он провёл ладонью по его макушке, зарываясь пальцами в локоны волос. — Я не против покраситься, — сказал мужчина, чувствуя дрожь, — вдобавок, мы будем словно братья. — Оставь эту работу, пожалуйста, Чонгуку, — просипел парень с напыщенным видом и поджатыми губами. Хосок провёл пальцами по его нахмуренным бровям и с улыбкой ответил: — Не переживай, он отлично справляется. А ты отлично справишься с ролью Садальсууд. — Садальсууд? Ты часто писал мне в письмах об этом, — присаживаясь к любимому на колени, ответил Мин. В мгновение черты его лица стали мягче. — Хоттаб рассказывал мне, что это самая яркая звезда, которую я выглядывал каждую ночь на небе. С арабского это значит «счастливейшая из счастливейших». Мне казалось, если она перестанет светить, то и твоё лицо я тоже забуду. — Ты вспоминал меня? Как часто? — с еле заметной улыбкой спросил парень, смущаясь. Льстило. — Я вспоминал тебя всегда, Юнги. Без тебя на небе не светило солнце, а по ночам не было видно звёзд. Облака всегда были плохим знаком на войне, так что я молился, чтобы их не было. — Что стало с Хоттабом? — спросил светловолосый. Уголки его рта постепенно опускались вниз с каждым услышанным словом. — Он погиб у меня на руках полтора года назад, в сентябре. Число не помню, но стоял холодный день, даже для страны, что вблизи экватора. Казалось, даже Солнце перестало греть нашу кожу — настолько значим он был на небе. Позже я никогда не забывал про его слова, продолжая видеть в созвездиях ещё и его лицо, кроме твоего, конечно, — грустно усмехнувшись, ответил мужчина, — зачем тебе знать подобное? — Хочу знать всё о теперешнем тебе, — ответил искренне. — Недавно ты говорил, что я мёртв внутри. Звучало обидно. В особенности из уст того, кого я люб- — Знаю, да, извини, я переволновался и не знал, что делать, Чонгук давал мне множество советов, как вести себя, он хоть и младше, но теперь ведёт себя как взрослый, а ещё и эта ложка, и я так перепугался, на секунду даже взмок, подумал, что потерял тебя, что ты не вернёшься ко мне никогда, а пот… стой, погоди… что ты только что сказал? — он тараторил в волнении с прикрытыми от стыда глазами, а затем резко их распахнул. — Обидно было, говорю. — А после? — Сказал, что люблю. Хосок никогда не говорил, что любит. Он говорил: «Я уважаю тебя как брата, как отдельную личность, как человека, который привнёс в мою жизнь много радости». Ночами он выдавал бесспорное: «Я безумно тебя хочу». Бормотал во сне: «Ты такой хороший и так сильно мне нравишься». Заявлял: «В тебе столько особенного, что я на пальцах пересчитать не смогу, но твою упёртость оставлю под большим пальцем». — Я тоже тебя люблю, — прошептал Юнги, чувствуя, как дорожки из слёз льются по горячему лицу. Чон обхватил его щеки ладонями. — Почему ты плачешь, зизи? Я столько раз говорил тебе это — не счесть. — Неправда! Ни разу не говорил! Я бы запомнил! — Я заканчивал каждое письмо словами: «Люблю вас обоих, скоро вернусь. Ждите, а я буду ждать вас. Садальсууд, свети мне ярче каждую ночь и не сбей меня с пути». — Каждое? Заканчивал? — губы его дрожали, — я никогда не дочитывал до конца! Во втором абзаце ты обращался к Чонгуку всегда, и я никогда не читал последние слова! Никогда! — Хорошо, иди сюда, — он обнял парня, утягивая его в поцелуй. Звёзды ночью сияли ярко. Стоны бывают разными: негромкими, протяжными, глухими, сдавленными, жалобными, сладострастными, прерывистыми, блаженными, беззвучными, довольными. (Какими были и тогда).