Любуясь цветками сливы, забыться в сладком чувстве

      Шэнь Цинцю глубоко втягивает воздух и выдыхает через рот.       Он пытается сосредоточиться на ровном биении сердца и… не быть слишком громким.       Трещины, «помутнения», неровности на потолке, коих много. Зеленые глаза скользят по ним, считают — сейчас у них такой беззащитный светлый мятный оттенок, зрачки узкие и пульсирующие. «Стеклянный» потолок над читальным залом в библиотеке Цинцзин — это то ли авторский произвол создателя этого мира, то ли поразительное произведение искусства, утонченная изыска. Под стать главной колыбели искусств и наук школы Цанцюн (и даже среди других уважаемых школ заклинательского мира трудно сыскать место равное Цинцзин)…       Пухлые мягкие губы касаются подрагивающей жилки на ровном белом столбике горла, оставляя жаркий поцелуй с открытым ртом. Не менее мягкое, чем эти губы, мурлыканье в кожу, прежде чем язык медленным движением слизывает соленую каплю пота, катящуюся из-под волос.       — … — Шэнь Цинцю смотрит через прозрачное «окно» в идеально черное небо и дышит.       Может, касательно писательского произвола он горячится чисто по привычке, потому что это все-таки не стекло, а цельный кусок слюды. Такой почти идеальный, несмотря на имеющиеся недостатки: сколы и трещины — те лишь дополняют образ, а вовсе не портят. Говорят, что его нашел и обработал один из прошлых повелителей пика Цинцзин. Почти несколько веков назад. Он же и возвел библиотеку в том виде, в котором она существует до сих пор…       А сверху на «окно» падают медленно, будто первый крупный снег в теплое начало сезона Сяохань [1], лилово-розовые лепестки, неравномерно «опаленные» сиренью по краям — мэйхуа [2] цветет.       Шэнь Цинцю не выдерживает, откидывает голову, глухо ударяясь затылком о поверхность стола, сгибает ноги, сильнее подтягивая к себе, сводит колени, вплетается пальцами в густые остро пахнущие жимолостью кудри (пальцы нащупывают узелок ленты на затылке) и стонет.       Протяжно ломко и пронзительно.       — Учитель… вот так хорошо? — выдох Ло Бинхэ немного просевший раздается близко в ухо, участливый и интимный.       Ло Бинхэ толкается внутрь, и Шэнь Цинцю кажется, что он теряет душу.       — Этот ученик достаточно хорошо растирает это сладкое местечко внутри Учителя? — на предупреждающий рывок руки в волосах низкий бархатистый голос лишь довольно смеется в обнаженное плечо. — Значит, хорошо? А то, кажется, муж немного отвлекся на посторонние мысли…       «Ты прекрасно знаешь, насколько полно я чувствую тебя внутри, моя бесстыдная овечка с зубами волка. Поумерь свое самодовольство, мы ведь в хранилище знаний, мудрость предков собиралась тут веками, чтобы их потомки могли разделить хотя бы малую ее часть, и этот мастер тоже полон благоговения и…»       — Еще, муж, — этот потерянный откровенно нуждающийся голос звучит из его собственной глотки, — пожалуйста, Бинхэ…       Он сглатывает наполнившую рот вязкую слюну, смачивая сухое саднящее горло. Приходится делать это осторожно и медленно, чтобы не подавиться из-за лежачего положения. Его муж приподнимается коротко, демонстрируя недюжинную гибкость и крепость туго работающих мышц, и накрывает его неряшливо приоткрытый рот своим. Небрежный легкий поцелуй с языком — они сплетаются ими буквально в воздухе между собой, — и Шэнь Цинцю тянется своим навстречу с готовностью и почти пугающей жаждой.       Его милый липкий муж улыбается маленькой мальчишеской улыбкой, когда отрывается. Зеленая шелковая ленточка для волос обвязывает его рот, впивается в уголки губ, натертые и покрасневшие, завязанная на затылке. Она слишком узкая, чтобы служить полноценным кляпом, не мешает смыкать челюсть, и Бинхэ проявляет чудеса дикции, потому что преграда почти не сказывается на внятности его речи. «Разрезает» губы, яркой линией выделяясь на фоне мягкого розового языка и темнеющей полости горла, опасного блеска белых зубов, когда ученик открывает рот, и тот самый язык касается плашмя промокшей от слюны и смазки ткани.       Смазки Шэнь Цинцю, потому что, прежде чем ловко стянутая с его волос ленточка оказалась в чужом рту, она скользила концом по его телу, по подрагивающему животу в легкой дразнящей хватке чужих пальцев и по члену. Ло Бинхэ несильно обвязывал ею истекающее напряженное естество мужа спиралью, а потом тянул на себя, вызывая отрывистые приятные звуки.       Шэнь Цинцю часто-часто моргает и издает жалобный мяукающий стон.       Даже в таком очевидно неэффективном виде кляп все-равно будто сбавляет неуемную болтливость его «ученика», наверное, потому что тот слишком занят, посасывая «преграду» и издавая откровенные восторженные звуки, от которых скулы краснеют даже сильнее, чем от слов.       — Вкус мужа самый сладкий во всем мире, — черные глаза в свете горящих в зале ночных жемчужин и тепло-желтого пятна от бумажного фонаря, который они принесли с собой, превращаются в искрящийся дом для сотен-сотен огоньков, будто бликов света на поверхности масла в лампаде. Челюсть смыкается, закусывая ленту, но язык внутри очевидно продолжает движение, его кончик высовывается наружу и характерно проводит по нижней… завораживая. — У-чи-тель, — уголки губ поднимаются в понимающей усмешке.       Или не сбавляет.       — Займись делом! — Шэнь Цинцю шипит сквозь зубы, дергает голову мужа за затылок и прижимает обратно к своему плечу, прикрывая дикое смущение раздражением. — Ничто не способно заткнуть твой бесстыдный язык?       У него слишком очевидно сильно колотится сердце, прирученный «зверь» в его руках довольно мурлыкает и кусает за плечо.       — Как скажет Учитель, — послушно.       И закономерное возмущение (он ведь просил не называть его «Учителем» в постели) так и остается застывшим на губах, потому что член почти выскальзывает из теплого расслабленного тела, а потом медленно скользит внутрь от головки до основания слитным движением. Шэнь Цинцю кусает губы вместо любых протестов и сладко жмурится.       Стол под спиной чуть скрипит — один из множества стоящих посреди читального зала, — низкий, с мягкими плоскими подушками, чтобы ученики могли учиться, а их колени чувствовать себя комфортно. Шэнь Цинцю на каждом гибком движении бедер между его ног чуть проскальзывает по гладкой поверхности в своих разметавшихся вокруг него пятном распахнутых одеждах, в конце концов касается затылком пола.       Чем они в итоге закончили в святая святых Цинцзин, придя сюда по делу? На соседнем столе — раскрытые руководства, собственные записи Шэнь Цинцю, которые тот бросил на полуслове, еще две чашки чая и маленькая тарелочка вкусных закусок, заботливо приготовленных учеником, потому что «Учитель наверняка проголодается от работы».       «Работы телом, ты хотел сказать, да, мой хитрый не очень-то ловко скрывающийся в шкуре овечки волк?»       Тяжелое тело Бинхэ — все о тугих упругих мышцах (но не перекаченных, телосложение главного героя — тот идеал фигуры, на который Шэнь Юань еще до переселения с одобрением иногда взирал по телевизору…) и гибких жилах — опускается на него сверху, накрывая собой так медленно и осторожно, но неумолимо. Меч Сюя — не просто титул. Шэнь Цинцю более чем способен выдержать вес собственного супруга и даже потаскать того на руках. Но чувство тяжести все равно ошеломляет до искр электричества под кожей, в точках, где чужое тепло соприкасается с его телом, то есть практически везде.       Ло Бинхэ роняет голову, упираясь лбом в голую покрывшуюся тонким блеском пота кожу, и выдыхает шумно с открытым ртом. Он опирается лишь о колени и совсем немного о руки, которые вытягивает вдоль тела Шэнь Цинцю, чтобы просунуть под него и сомкнуть ладони на ягодицах. Огрубевшие от меча сильные пальцы шероховато поглаживают нежную ложбинку и раздвигают в стороны, помогая члену войти еще немного глубже.       — Вот так, так… да… ах… — Шэнь Цинцю скребет (он сам не замечает, в какой момент) чужие плечи.       Масло наверняка заляпало гладкое дерево стола. Ученики завтра придут сюда заниматься, как обычно, и не будут даже подозревать. От мысли об этом лицо Шэнь Цинцю становится просто нестерпимо горячим, и он отчаянно мотает головой.       — Учитель подумал о чем-то приятном? Он так сильно сжался вокруг меня сейчас…       — Ни о чем! — голос даже для собственных ушей звучит очевидно оправдывающимся. — Этот мастер не имеет никаких непотребных мыслей!..       К его стыду, Шэнь Цинцю даже не пришлось особенно уговаривать лечь на спину. Уму непостижимо.       Улыбка ученика касается торчащего среди рассыпавшихся по полу волос уха, нос ерошит пряди и игриво утыкается в алеющую скулу.       — Может, мужа взволновала мысль, что нас могут увидеть, м? — впившиеся в плечи пальцы, царапнувшие ногтями, лишь подзадоривают Ло Бинхэ, в читальном зале не так уж светло, поэтому алое свечение, полыхнувшее в чужих глазах тихим голодным пламенем, Шэнь Цинцю замечает прекрасно. — А-Юань может не волноваться, он — самое прекрасное зрелище в мире сейчас, но этот муж никому не позволит его увидеть.       Методичные сильные движения бедер, беспрестанно протекающая смазка внутрь, член гладко скользит до самого основания, широкого и растирающего пульсирующий на грани сверхчувствительности вход. Кажется, в животе — настойчивое чувство полноты и тяжести. Шэнь Цинцю лишь теснее обвивает руками чужую шею.       Он все еще смотрит, как падают сливовые лепестки. И как в гладкой прозрачной поверхности отражается…       «…», — гулко сглатывает.       …самое важное, что означает стеклянный потолок — это что, когда на улице опускается ночь, стекло превращается в зеркало.       Шэнь Цинцю может разглядеть темную макушку на фоне его белеющей, как снег, груди с метками укусов, смыкает руки в районе чужих лопаток, собирая ткань шэньи [3]. На самом Шэнь Цинцю отсутствуют лишь обувь и штаны (пристойность оставшейся одежды — это отдельный разговор), тогда как Бинхэ избавлен от верхних одежд, более тонкий, но часто-часто прошитый серебряным узором средний халат собран на талии, а штаны приспущены, позволяя очень хорошо разглядеть в отражении белеющие — более смуглые в сравнении — ягодицы, крепкие и роскошные, особенно когда поджимаются и расслабляются при толчках, глубоких и размеренных, будто поршень. Они восхитительно ощущаются в ладонях, если опустить руки и сжать в горсти…       Шэнь Цинцю смотрит завороженно и не может никак оторвать глаз.       Движение. Скрип. Стон.       Шэнь Цинцю сжимается, впивается ногтями под выпирающими лопатками почти до боли и крепко сцепляет ноги за спиной мужа. В белых носках.       Грубоватый толчок из и внутрь, чтобы тут же, извиняясь, притереться бедрами, вжимаясь в сладкое место внутри невыносимо хорошо и прошивая искрами позвоночник. Больше года практики, демоническая кровь и тщательная до невыносимости подготовка сотворили то чудо, которое описал Самолет в оригинальном романе, потратив тысячи знаков на дифирамбы постельным навыкам главного героя. У этого Шэня просто нет шансов сопротивляться. Шэнь Цинцю выгибает до дрожи. Он еще крепче обвивает мужа ногами, упирается пятками в эти самые восхитительные обнаженные ягодицы там, где должны быть ямочки, и поджимает пальцы ног.       — Учитель… муж… муж… муж, — голос Ло Бинхэ медленно, но неотвратимо теряет осмысленность, будто камень балансирует на краю пропасти и вот катится вниз.       Наверное, в тот же момент, когда Шэнь Цинцю точно так же неизбежно падает в удовольствие.       И мучительный неспешный темп, которого они странно оба предпочитают придерживаться сегодня, делает оргазм похожим на накатывающие на песок волны. Будто в глотку ему заливают мед, а на кончиках пальцев — искры. Как те, что светятся в глазах Ло Бинхэ, когда Шэнь Цинцю неряшливо целует мужа, окуная язык в податливый мягкий рот, натягивая языком внутрь ленточку. Когда Ло Бинхэ содрогается, сам кончая, столь же странно мучительно и протяжно, заполняя тесно-сжимающиеся внутренности горячим семенем. Издавая слабый хныкающий стон. Отвисшая челюсть и расфокусированный взгляд.       Это самая лучшая картина, которую Шэнь Цинцю видит.       — Верно, вот так. У Бинхэ все хорошо получается, — Шэнь Цинцю приходится самому еще подвигать бедрами навстречу, держа лицо мужа в ладонях и шепча ему в рот слова похвалы, чтобы довести его дрожь до максимального финала. Это неудобно, это заставляет его напрягать дрожащие мышцы, но и собственные ощущения будто достигают запредельной глубины. В тот момент, когда оргазм стихает, а мозг накрывает посткоитальная дымка, Шэнь Цинцю особенно нежно ощущает размер и длину члена внутри, почти болезненно: то, как выступающие вены растирают чертовски растраханное отверстие, все-таки замедляясь, но делая еще несколько завершающих, почти инерционных толчков.       К счастью, его замечательный чуткий муж не пытается двигаться вновь, его член привычно полутвердый даже после оргазма, но он лишь с ласковым урчанием облизывает рот Шэнь Цинцю и отстраняется.       Это не те ночь и место, когда Шэнь Цинцю готов преодолевать сверхчувствительность.       Ладони, придерживающие его под ягодицы, расслабляются, Ло Бинхэ медленно вытаскивает руки из-под него и на пробу несколько раз прокручивает в локтях, выпрямляясь, развязывает ленточку. Все еще сидя между ног Шэнь Цинцю, поэтому он прекрасно может видеть, как его учитель неловко сжимается, пытаясь удержать семя внутри, но оно все равно выходит.       — Учителю понравилось? — изгибает бровь в откровенном поддразнивании и вновь лишь довольно урчит, когда ловит ступню, пнувшую его в плечо, удерживает и коротко прикусывает пальцы в белых носочках. — Мне очень нравится, как невинно Учитель выглядит в них.       — Ты даже не пытаешься сделать вид, что не просто игнорируешь мои приказы не называть меня учителем в постели.       Поцелуй в гибкий изящный свод стопы.       — Накажите этого непочтительного ученика, Учитель?       Ну все, этот Шэнь готов проявить строгость.       — Ты!..       Хруст ветки под ногой с улицы звучит как раскат грома. Шэнь Цинцю замирает и ловит взгляд так же распахнувшихся темных глаз в ответ. Звук доносится от входа в библиотеку, к счастью, читальный зал в центре библиотеки, как полусамостоятельное помещение.       — Эй, тут кто-то есть? — явно детский голос зовет, и вновь слышится шорох каменной крошки и сухих листьев под шагами.       Ло Бинхэ реагирует намного быстрее, чем Шэнь Цинцю.

***

      — Эй, тут кто-то есть? — мальчик с бумажным фонарем в руках останавливается возле библиотеки и переминается с ноги на ногу, поднимает фонарь над головой выше и встает на цыпочки, вглядываясь во тьму приоткрытых дверей. Ранее ему показалось, что он услышал оттуда голоса, да и приоткрытая дверь логично наводит на мысль, что внутри кто-то есть.       Интересно, как много интересных книг там содержится? И есть ли там что-то еще, кроме книг? Может, тайные ходы под землю с коридорами и редкими сокровищами? Матушка рассказывала ему, что в школах заклинателей всегда много артефактов, но он пока ничего не видел. И даже внутри библиотеки был лишь один раз — ничего не успел толком разглядеть.       Может… там есть свой библиотечный дух, который охраняет знания по ночам?       Мальчик всерьез задумывается о возможности подобного, опускаясь вновь на пятки.       — Эй, сяо шиди, почему ты здесь? Не спится?       Низкий приятный с легкими, как золотые монетки, смешинками голос развеивает фантазии ребенка.       — О, Ло шиму.       С известным мужем их учителя, Шэнь Цинцю, ученик знаком и может сказать, что никаких духов или привидений тогда скорее всего нет. Потому что мужчина появляется из дверного проема, открывая его шире: впечатляюще высокая сильная фигура в черных одеждах, которые могли бы показаться пугающими в ночи, но под верхним слоем «прячутся» изящные стебли бамбука — серебряными нитками, а на свободных без наручей рукавах и поясе — звезды. А еще у него дружелюбное легко улыбающееся лицо (по крайней мере этот ученик, как и другие младшие, не видел Ло Бинхэ когда-либо хмурым с ними).       Вот и сейчас, услышав приветствие, он на мгновение округляет глаза, а потом дергает уголком губ и с крайне заинтересованным «ну-ка, ну-ка» опускается на корточки возле мальчика, смотря на одном уровне.       — И почему этот скромный муж вдруг — «шиму»? Разве это не значит «жена учителя»?       Мальчик моргает и смотрит на него, обнимая перед собой фонарь. Демоническое наследие все еще значащегося шисюном Ло Бинхэ не пугает его: его семья перебралась из дальних земель, близких к Пограничью, но часть осталась там, бабушка и дедушка не раз писали, что после воцарения в царстве демонов нового повелителя им стало в разы спокойнее жить.       — Потому что учитель Шэнь — учитель, а ты — супруг учителя, но в титулах этот ученик слышал лишь «шиму». При этом Ци шишу зовут «шишу», как Лю шишу или Вэй шишу [4]. Почему бы тогда Ло шисюну не зваться «шиму»? Так этот ученик подумал, — бесхитростно отвечает ребенок со всей детской готовностью.       Глаза Ло Бинхэ загораются полным восторгом.       — Какой смышленый сяо шиди. Слышал, Учитель? Эта жена в самом деле не против ею зваться, — черные глаза скашиваются в бок, и ученик запоздало замечает появление Шэнь Цинцю, чтобы должно поприветствовать его, но хозяин Цинцзин взмахом руки останавливает движение. К своему стыду, Шэнь Цинцю требуется больше времени, чем его мужу, чтобы привести себя в должный вид и — самое важное — заставить колени перестать предательски дрожать.       Услышав размышления невольно прервавшего их ученика Шэнь Цинцю сперва едва удерживается от кашля, а потом провокационно выгибает одну бровь, адресуя красноречивый взгляд мужу. Тот подпирает подбородок рукой, уперев локоть в колено, и его уголки губ дергаются, а в глазах — ворох смешливых искр.       По-зимнему холодный воздух приятно ложится на все еще разгоряченную кожу обоих.       — Как Бинхэ будет комфортно, — зеленые глаза на мгновение дольше необходимого скрываются за веером ресниц, тая подлинные эмоции. Непосредственная, но очевидно разумная логика ученика его тоже забавляет. — Так что ученик столь поздно делает не в постели?       — Ммм, я искал туалет… — от легкого смущения мальчик звучит невнятно, даже сбиваясь с вежливого стиля речи, но ободряющая ладонь Ло Бинхэ на макушке успокаивает его. — Этот ученик недавно на пике Цинцзин и пока плохо ориентируется в постройках… кроме того, на улице ведь темно… — мальчик зевает, прерываясь, и трет глаза кулаком.       Не очень ориентируется или скорее слишком сонный. Шэнь Цинцю прокручивает на удивление не позабытый веер и указывает им на мужа. Хотя Ло Бинхэ сам уже реагирует соответствующе.       — Пойдем, шисюн проводит тебя, — улыбка Ло Бинхэ приобретает особые журчащие нотки, он легонько ерошит мягкие темные волосы щуплого мальчишки и подталкивает в спину в сторону общежитий.       Их негромкие голоса отдаляются и довольно быстро гаснут в глухой, будто поглощающей звуки темноте вокруг, потому что на Цинцзин очень много растительности, но острый слух заклинателя может слышать их с прежней легкостью.       — Сяо шиди новичок, он доволен, что его выбрали на Цинцзин? Ему хорошо тут живется?       Молодое поколение воспринимает Ло Бинхэ не в пример легче, чем его родное, которое на данный момент значительно поредело: энергичные росточки выросли, и внезапно обнаружилось, что они готовы вылезти из клумбы и не против самостоятельности. Шэнь Цинцю одновременно и грустно из-за ностальгии, и крайне радостно от сложившейся атмосферы на Цинцзин сейчас, где его муж, кажется, наконец-то чувствует себя почти беззаботно.       — …этот ученик с нетерпением ждет первого занятия от учителя по основам совершенствования завтра. Учитель в библиотеке как раз готовится к нему? — доносится до уха возбужденный ученический голос, который, впрочем, прерывается еще одним зевком, но Шэнь Цинцю все равно может представить, как ученик едва не дергает Ло Бинхэ за рукав.       Лицо упомянутого учителя тут же неудержимо краснеет.       — Именно, — невозмутимо подтверждает Ло Бинхэ, собственно, это действительно было изначальной целью Шэнь Цинцю. — Но он еще не закончил свою работу, не будем его отвлекать.       — И кто в этом, спрашивается, виноват? — бормочет Шэнь Цинцю под нос с преувеличенным возмущением, чисто рефлекторно распахивая веер и прижимая тонкий, как его смущенное лицо, шелк к губам и носу.       «Я виноват. Сам согласился», — на губах «звучат» отголоски вкуса сладости.       Смех Ло Бинхэ шелковым весельем доносится до уха вместе с шумом ветра в листьях, принесшего с собой еще и «дождь» из осыпающихся лиловых лепестков. Шэнь Цинцю как наяву может увидеть, как дергаются эти озорные губы со слабыми припухшими ссадинами в уголках.       — Шиму сейчас отведет сяо шиди в постель, а потом принесет Учителю еще чай. Сладкий чай с мэйхуа.       Или, собственно, то, с чего эта «история» сегодня и началась.