Неравнодушие

      Взрыв. Три секунды тишины. Три секунды, во время которых Палермо понял, где находится его сердце. Можно притворяться, что у тебя нет сердца, втирая херню про бум-бум-чао, любящего и любимого. Регулярно напоминать, что можешь пристрелить каждого из них без угрызения совести. Можно быть придурком, когда Хельсинки вьется вокруг тебя, в относительной досягаемости и относительной безопасности. Но когда он молчит, а раскат от взрыва идет по зданию, ты можешь только кричать:       — Хельсинки, слышишь меня? Хельсинки, ты там цел? Здоровяк! — и точно знать, что, если он не ответит, ты не вывезешь. На этот раз уже точно нет. Перестреляешь всех, кого успеешь, и захлебнешься собственной кровью. Смерть тебя наконец найдет.       А он хрипит:       — Живой! — мол, чего ты волнуешься. Подумаешь, упал. Подумаешь, вырубился. Чего мне станется.       — Уходи из столовой, — вот сейчас он перейдет в безопасное место, и всё будет нормально.       Хельсинки поднимает голову и понимает, что никуда не пойдет.       — Мне тут ногу зажало. Кровь, много крови, — в его голосе проступает паника.       И Палермо понимает, насколько всё плохо. Начинает молоть всякую чепуху о лучшем аргентинском мясе. Мирко отшучивается о киношке, будто бы не лежит сейчас под многотонной скульптурой, будто понимает, что этими словами Палермо прогоняет страшное осознание — в их ситуации неспособность идти повышает шансы умереть в сотни раз. И там много крови, а Мирко никогда не был склонен к преувеличению.       — Они спускаются!       Палермо прибавляет шагу. Хельсинки начинает отстреливаться. А профессор медлит. Снова. Не позволяет Токио и остальным выйти.       — Если не выйдите, Хельсинки крышка. Скорее! — чертовы трусы.       Те продолжают предаваться полемике.       — Профессор, хотите принести его в жертву? — подразумевает больше, чем говорит. И Серхио это понимает.       — Чтобы спасти Хельсинки, нужно ударить с обоих флангов. Мы используем дыру в крыше, но для этого вы должны добраться до нее так, чтобы вас не успели перестрелять. Спускайтесь за заложниками.       Палермо понимает, что в этом есть логика. В конце концов, Мирко ему сам голову скрутит, если во время его спасения кто-то погибнет. И они уже близко. Хельсинки продержится еще несколько секунд, отстреливаться он умеет. Вот только очередь из автомата прерывается, у него кончаются пули. Эта тишина звенит в ушах. Они влетают в столовую как раз в тот момент, когда Хельсинки уже держат на прицеле. Богота палит в суку. Черт, их больше, чем представлялось. Но у него есть для них подарок. Они пережидают автоматную очередь, а потом Палермо достает снаряд. Прицеливается. Нажимает на курок с садистским удовольствием и смотрит на результат. Это выглядит страшно, это выглядит как шанс для них. Дает команду своим и сам бежит. В миллиметрах от него бьются стекла, колется гранит. Ну и хер с ним. Добегает. Оружие сложено. Обеими руками обхватывает лицо Хельсинки. И видит всё своими глазами. Всё очень плохо.       — Вот и мы, здоровяк, не волнуйся, — успокаивает толи его, толи себя. Хельсинки лишь смотрит на него через силу.       Богота пытается осмотреть его ногу. Мирко рычит от боли и рефлекторно пытается вырваться. Палермо сразу же наклоняется над ним.       — Тише, здоровяк, я здесь, — Мирко смотрит на него, цепляется. У Палермо сердце колотится в ушах. Прижимает пальцы к шее Мирко и едва чувствует отдачу.       — Пульс совсем слабый, — переводит взгляд на Рио, будто тот может волшебным образом всё исправить. Но волшебства не бывает, по крайней мере, не в его гребаной жизни.       — Бедро сломано, — это Богота.       Палермо не собирается тратить время на осознание того, насколько плохо их положение. Нужно что-то делать.       — Нужно перетянуть ему рану, — отсоединяет ремень от своего оружия. А дальше… Небытие, которое стоит над головой Мирко. Но Палермо его не отдаст. Он гладит его бороду: «Хельсинки, да в ней можно пушку спрятать». Удерживает взгляд: «Что ж ты вечно вылупляешься на меня, принцесса». Его нервировало, когда Хельсинки долго на него смотрел. А сейчас Палермо тараторит беспрерывно:       — Смотри на меня, здоровяк, смотри, — будто если перестанет говорить, Мирко уплывет.       Палермо страшно. Он знает боль, когда теряешь любимого человека. Черт, да он коснулся ее дна. Но избежал страха, когда держишь жизнь в своих руках, еще можешь что-то сделать, но не знаешь что. У него из средств — только ремень от оружия, которым перетянута рана. А ждать подкрепления слишком долго.       Несколько месяцев назад Палермо обвинил Серхио в том, что тот не вытащил Берлина: «Я бы не допустил, чтобы он умер! Я бы его за волосы выволок!». Но многотонную скульптуру ему не поднять.       А Мирко уже теряет разум от боли, хочет просто перестать чувствовать несколько тонн, лежащие на его разбитой ноге, получить шанс выбраться. И почти спокойно говорит:       — Палермо, отрежь мне гребаную ногу. Отрежь ее.       Палермо окатывает волной ужаса. И от того, что он предлагает, и от того, что он вообще это предложил. До него в полной мере доходит, насколько Хельсинки мучается. И насколько он хочет жить.       — Эй, сюда смотри. Никто ничего резать не будет, понял? Не мели чушь, — руки немеют от одной мысли, что им придется это сделать. Но его пугает не факт полевой ампутации, его пугает боль и ее последствия. Они не сделают это с Мирко.       — Палермо, бедро раздроблено в крошки. Колено, голень — всё в фарш. В больнице всё равно ампутируют. Сам это прекрасно знаешь, Палермо, — Мирко будто не о себе говорит и только глаза выдают, насколько ему страшно.       — После укола станет легче. Мы тебя вытащим. Не валяй дурака, ясно? Успокойся, толстяк. Я с тобой. Смотри на меня, — снова гладит его по лицу.       Он знает, что пара грамм морфия мало что сделает при повреждениях такой силы. Мирко тоже это знает. Мирко продолжает на него смотреть. Палермо повторяет, что он рядом. И понимает, как ничтожен факт его присутствия для человека, который готов умолять отрезать себе ногу.       Палермо переводит взгляд на Боготу.       Богота пытается его убедить. Говорит какой-то бред о весе колонны. Придурок! Берет самое сложное на себя. Палермо хочет вцепиться зубами в его руку с ножом. Будь на месте Хельсинки кто-то другой, кто угодно, Палермо бы позволил. Черт, да он бы сам это сделал. Потому что их окружают, им нужно выбираться. И это единственный логичный вариант.       Но они не могут поступить так с Мирко. Потому что тогда добрый толстяк исчезнет, останется лишь человек, который потерял Осло и Найроби, и которому отрезали ногу в Банке Испании. А та яма, от которой Палермо так старался уберечь, настигнет его. Когда мы переживаем слишком много боли, она уродует нашу душу. Превращает в подобных ему тварей. Мирко смог пройти войну, тюрьму, ограбление (и кто знает, что еще), оставшись человеком. Он может вынести много боли, но это будет для него слишком много. А еще, Хельсинки может истечь кровью раньше, чем они дотащат его к Стокгольм. Палермо дернуло от этой мысли.       Он еще раз посмотрел на Хельсинки и увидел в глазах обреченность приговоренного. Черта с два! Он не проиграет суке судьбе снова.       — Нет! Нам нужно найти рычаг. Мы сдвинем эту сучью колонну нахер!       И Рио решает ему помочь.       — Нужно что-то металлическое! — высовывается и сразу же получает пулевую очередь.       — Передай мне бинт, Богота, — он должен сделать хоть что-то. Обматывает бинт вокруг раздробленного бедра и едва сдерживается, чтобы самому не ломануться головой об статую.       Закрывать бинтом открытый перелом — как лепить пластырь на пулевое сквозное.       — Не бойся, здоровяк, так намного лучше, — Мартин пытается его обнадежить, губы дрожат.       Мирко начинает терять сознание. «Нельзя, нельзя, нельзя!» — бьется набатом в голове, и вот он снова у лица Мирко. Тот крепко хватается за его комбинезон. Забытье зовет его, стоит немного поддаться — и всё исчезнет. Исчезнет боль. И голос Палермо.       — Оставайся со мной, со мной, слышишь! — будто уговаривая выбрать его.       — Палермо…       Палермо хватается за это, как Мирко хватается за его комбинезон. Если Мирко его зовет, он будет говорить там много, что заговорит зубы самой смерти.       — Открывай глаза, открывай глаза. Держи глаза открытыми, — он в отчаянии. Ему страшно смотреть, как Мирко то находит его, то снова теряет. Он не может проиграть смерти. Палермо знает, что, если проиграет, останется лежать здесь. И идите к черту со своей войной.       — Эй, Хельсинки, смотри на меня, — Хельсинки не видит. — Прошу тебя, смотри на меня. Здоровяк, проклятье, смотри на меня. Слышишь, Мирко, не уходи! — не бросай меня, не бросай меня, не бросай.       Его зовет Рио:       — Палермо!       Идите нахер.       — Видишь ту балку?       Вспышка надежды.       — Ага, — она посередине холла…       — Прикрывай.       И это больше, чем для него кто-либо когда-либо делал. Хотя это для Хельсинки.       — Спасибо.       И он начинает действовать. Алгоритм рождается за несколько секунд. Бросить дымовые шашки так, чтобы закрыть обзор. И прикрывать Боготу с Рио что есть духу. Через несколько минут они достанут Хельсинки, всё будет нормально.       В промежутке между забрасыванием гранат и выходом ребят, Палермо успевает обратиться к Хельсинки:       — Продержись еще немного, скоро мы тебя вытащим, — и прежде, чем успевает осознать, что делает, осторожно целует в губы. Вот такой вот первый поцелуй.       А дальше стрельба, дым, Лиссабон и Стокгольм, которые так вовремя пришли на подмогу. Он старается изо всех сил сделать так, чтобы Боготе и Рио не прилетело. И получается, Боготе лишь жилет прошило.       Когда они отходят, Палермо встречается взглядом с Лиссабон через зал. Он уверен, Лиссабон всё понимает.       — Палермо, я жду только твоего сигнала, — Профессор снова в его ухе.       — Палермо, дай сигнал. Сейчас самое время, — а это уже Токио.       — Подождите, мы вытаскиваем Хельсинки, — при всем уважении, им придется подождать. — Когда вытащим его, мы сможем выманить их из-за баррикад.       И они начинают поднимать статую. С первых секунд Палермо ощущает, что это будет очень тяжело. Физически тяжелее всего, что он когда-либо делал. Но что ему остается? Он продолжает давить. В какой-то момент Палермо чувствует адское пламя под кожей и понимает, что, если поднажмет еще немного, у него просто порвутся мышцы. Он шипит от боли и встречается взглядом с Мирко. Тот смотрит на него совершенно трезво, тем своим добрым медвежьим взглядом. Кажется, даже пытается подбадривающе улыбнуться. И поддержки в этом больше, чем во всех возможных словах. Палермо давит еще. Замечает, что Хельсинки сам пытается отползти. Значит, достаточно.       — Тащи изо всех сил!       И Богота тащит. У Палермо зубы крошатся от натуги, но пока Богота не скажет, что Мирко оттащили, черта с два он отпустит.       — Достали.       Колонна с грохотом рушится на пол, Палермо распластывается на балке, несколько секунд просто дыша. Потом резко поднимается и спешит за ними, Рио уже дает ответный огонь.       Пули летят во все стороны, но что Палермо эти пули. Он чувствует себя всесильным. Только что они вышли из одной из самых хреновых для грабителей ситуаций — когда тебя прижало чем-то, что в несколько сотен раз тяжелее тебя. Они сохранили Хельсинки ногу и, чтобы там не говорил здоровяк, ее не отрежут в больнице. Иначе Палермо горе медикам хуй отрежет. А пока… пока Палермо палит и дает Хельсинки и Боготе возможность отхода. И только когда они скрываются за стеной, почувствует, как с его плеч сходит часть напряжения.       У Палермо выдалась спокойная минута. После трех часов ада, ярких сполохов и криков. Смерть дышала ему в спину, но так и не поймала. Потрепанный, с лицом, на котором гарь перемешалась с кровью, он смотрит на себя в зеркало. Даже ухмыляется. «Выгляжу, будто с войны» — думает он. По сути, так оно и есть. Потом тщательно умывается. По-хорошему, нужно было сменить комбинезон, но они хранятся в другом крыле, а тратить время ох как не хотелось. Поэтому он просто завязывает его верх на бедрах, под комбинезоном относительно чистая черная майка. Мартин пальцами вычёсывает из волос пыль и пытается придать лицу фирменное выражение. То самое, которое давало другим понять, что он контролирует ситуацию. Получается плохо. Ну и черт с ним. Он идет в импровизированный госпиталь.       Хельсинки лежит на кушетке, его нога перебинтована. Он очень бледный. Мартин замечает это еще до того, как подходит ближе. Это невозможно, но Хельсинки будто уменьшился в размере. Палермо немного дрожит, к своему стыду. Хельсинки открывает глаза.       — Привет, — тихим голосом.       — Привет. Я тебя разбудил?       — С разбитой ногой спать затруднительно, — он переводит взгляд на Палермо.       Палермо только сейчас замечает, что хмурится. Пытается совладать с лицом.       — Эй, я в порядке, — типичный Мирко. Успокаивает других в любой ситуации. — Ну, буду уж точно.       У Палермо происходит что-то странное с легкими, ему становится трудно дышать. Убеждает себя, что это всего лишь стресс. За последние дни было много тяжелых моментов. Он отводит взгляд, кивает, пытается успокоиться. И хочет убежать, продолжить стрелять. Ему не нравится то, что он сейчас чувствует.       — Мартин, — звук его настоящего имени будто вырывает его из толщи воды. Он снова смотрит на Мирко. — Я знаю, ты не фанат обнимашек, но… ты можешь просто обнять меня, — Хельсинки обессиленно улыбается ему. До́бро.       Но нет. Мартин корчит надменную гримасу, хмыкает, закатывает глаза, сам не понимая, зачем ему весь этот фарс теперь. Наверное, так легче.       Теперь хмурится уже Мирко. Так, как в монастыре, когда Палермо приказал ему уйти. Хмурится как самый теплый человек, тепло которого не принимают.       И видя его реакцию, Мартин хочет себе вмазать. Какого черта он вообще делает? Несколько часов назад Мирко едва не погиб, что ему еще нужно, чтобы перестать вести себя как придурок? И если его сердце будет снова разбито, он не собирается разбивать его собственноручно, раз за разом пуская яд в близкого человека.       И Мартин его обнимает. Осторожно кладет голову ему на грудь, слышит стук сердца, чувствует, как Мирко слабыми руками обнимает его. Палермо чувствует тепло. Где-то в грудной клетке, где долго было темно, зарождается свет, он согревает его, и хочется улыбаться. И держать Мирко рядом с собой, чтобы больше ничего с ним не случилось. Он начинает дрожать от силы чувств, которым еще долго не даст названия.       — Эй… — Мирко ведет пальцами по его шее. — Все нормально, — голос у него мягкий. Палермо понимает, что нужно что-то ответить, а то Мирко, чего доброго, решит, что тот плачет. Вот еще! Он дрожит, это разные вещи.       — Я не расклеился, даже не воображай. Просто… меня давно не обнимали.       Мирко лишь крепче его обхватывает. Мирко всё понимает, он его знает. И он очень рад, что Мартин пришел. Мартин очень хорошо отвлекает от боли.       Лежа на кушетке в одном из залов Банка Испании, с раздробленной ногой, смертью Найроби и Токио, Хельсинки чувствует себя почти счастливым. Это неуместно и неправильно, но он уверен, девчонки его бы простили. Мирко представляет, как Найроби улыбается ему своей всегда немного хитрой улыбкой и говорит — главное, чтобы тебя любили, медвежонок.       Мирко настолько ушел в ощущение покоя, несмотря на боль в ноге, что едва не пропустил момент, когда Мартин начал говорить.       — Я отвратительно к тебе относился, потому что думал, что, если не допущу эмоциональной привязанности, ты не разобьешь мне сердце. Ну, если я тебе разонравлюсь или во время ограбления что-то пойдет не так. И… наверное мне казалось, что так я не предаю память о Берлине. Но дело в том, что Берлин мертв, — Палермо закусил губу, замолкая на мгновение. — А ты всё равно умудрился едва не разбить мне сердце, когда лежал под той гребаной статуей. Так что, это нихера не сработало, — Мартину было сложно говорить так откровенно, но слова просились на волю. — И… я постараюсь заботиться о тебе так, как ты того заслуживаешь. Хотя, вряд ли у меня получится. Я действительно нехороший человек, и характер у меня скверный, а психологических травм сколько… уу… я чемпион в этом дерьме, — он попытался спрятаться за юмором. — В общем, тебе бы следовало бежать от меня, как только ты сможешь бежать, и не оглядываться, — Палермо зажмурился.       Прошлый опыт кричал о том, что сейчас его оттолкнут. Кому нужна такая размазня еще и с гнилым характером?       — Я тебя не оставлю, — прошептал Мирко, осознавая серьезность того, что говорит. Честно и просто, как всегда. — Я не оставляю тех, кого люблю. Так что можешь перестать точить об меня ножи. Мартин поднял голову. На него смотрел самый понимающий и теплый человек своим самым искренним и светлым взглядом. И даже если он его не заслуживает, он не сможет от него отказаться. Слишком много тьмы и нелюбви было в его жизни.       — Мы выберемся отсюда, Мирко. Я обещаю.       Впереди их ждет сражение, к которому они по-настоящему не были готовы. И сейчас Палермо был бы рад отмотать время на несколько деньков назад. Может даже застыть в моменте с этими придурками на террасе монастыря, дразнить девушек сексистскими шутками и смотреть на Хельсинки, попивая красное. Но, он был здесь. Рядом с наконец задремавшим Мирко. Держа левую руку на автомате, а правой — его руку. Он позволил себе посмотреть на него еще несколько минут. Потом глубоко вздохнул, выпрямился еще сильнее, и вышел из комнаты. Идя по коридорам, он связался с Серхио.       — Будет адская заварушка, так, профессор? — сам зная ответ. — Предупреждаю на берегу. Хельсинки в приоритете. Если будет стоять выбор между им и мной — ты не выбираешь, ясно? И надеюсь на помощь в том, чтобы он выбрался живым.       — Если ты пожертвуешь собой, Хельсинки…       — А кто говорит о жертве? Но уходить отсюда без него я не собираюсь.       — Я тебя понял.