Материальная точка

Парень что то увлечённо рисует в старом, пожелтевшем от времени и нахождении в усмерть прокуренном помещении, альбоме, остервенело царапая бумагу карандашом и с непонятной ненавистью выплескивая поверх тонких линий штукатурку гуаши. Он лихорадочно двигает тонкими губами, то поджимая их, то воодушевлённо округляя в глубоком вдохе, будто пловец, готовящийся к заплыву. На листе расползается космос, исполненный юной рукой болезного художника в отвратительных, грязно-бурых тонах. Слава скалит зубы и удовлетворенно осматривает свою работу. Таких вот бумажных галактик у него в шкафу уже тонна страниц, свернутых в трубы и завязанных резинками, шнурками и нитками. Зачем он рисует эти звездные разводы, если все равно больше не видит в них ничего, парень не знает. Он только помнит, что когда-то очень давно, по ощущениям настолько давно, что аж в другом временном консилиуме, маленький Славик вглядывался в звездное небо, пытаясь усмотреть там папу, который по словам мамы улетел в командировку на Марс и непременно машет сыну из далекого и холодного космоса. Папа, сука такая, с Марса возвращаться не спешит, вот уже 12 год ползая по этой красной планете, а мать активно строит свою личную жизнь, регулярно приводя в их скромную двушку достойных претендентов на роль любви всей ее жизни. К огромному сожалению, и Славиному и маминому, эти самые «достойные», как правило, категорически не согласны на соседство со строптивым, невротичным подростком. Именно поэтому, стабильно каждый день, он получает в награду за своё существование слезы мамы и ее же злой шёпот, рассказывающий о том, какая он огромная проблема. Слава искренне недоумевает, чего ж его тогда не выперли к хуям собачьим? А что? Он мальчик взрослый: в сугробе не уснёт, под трамвай не попадёт, где переночевать найдёт. В крайнем случае к Киру сунется. При воспоминании о друге парень довольно улыбнулся. Кир единственный, кто всегда был рядом, стойко перенося Славины перепады настроения, его же бредовые идеи, вместе с безумной философией в час ночи и терпеливо служил жилеткой для слез и соплей, от количество которых любая ткань верхней одежды уже растворилась бы, а Кир ничего, вон, держится. Улыбается довольно, щурит свои раскосые глаза и окружает Славу заботой как тепличную розочку, не допуская не единого косого взгляда в сторону своей лавы. Почему лавы? Это долгая история, основывающаяся на шепелявости Кира и характере Славы, который Кирилл все их знакомство сравнивает с лавой, которая сначала окутывает как тёплое одеяло, а чуть сунешься глубже в ее манящие, кажущиеся чем то похожим на густое апельсиновое варенье, внутренности и рискуешь сгореть до тла. Так с большинством и происходило: ребята, не готовые к тому, что кто то там кроме них тоже имеет проблемы, довольно быстро отваливались, стоило Славе приоткрыть им железный занавес своего внутреннего театра абсурда, где садо-мазохистские демонята профессионально отыгрывали трагическую комедию, каждый день начиная сначала и изощряясь ради сюжета все больше. А Кир не отвалился, более того, он этот занавес научился самостоятельно, в нужный момент времени, открывать. Хотя у него самого тоже проблем по горло и ему саму бы тоже найти дирижера для своих демонят, да только Кир сильный. Он, не смотря на все печали, так и светит своей щербатой улыбкой направо и налево, да так, что начинаешь переживать за то, не конфузило ли его, а то мало ли, спазм лицевых мышц, инсульт, паралич? Ну потому что нереально вот так, по настоящему, светится. Не в этом месте и не в это время. Точно-точно