Гори, не перегорай

      Иногда Чес приходил, потому что ему этого подозрительно спонтанно хотелось, и чаще всего, когда Виктория уезжала на протяженные выходные в соседний город, как это произошло два дня назад. Чес приносил странные бумажные пакеты, спизженные у своего конкурента по магазинному делу с соседней улицы, ни он, ни отец никогда не говорили об этих пакетах, но Ди пару раз видел, как они проверяли содержимое — в основном выпечка, например, в виде пары кексов размером с ладонь или завернутые в бумагу круассаны. Эту выпечку никто никогда не ел, потому что она быстро утаскивалась обратно в окно вместе с Чесом и неизбежно пропадала в оковах каких-то странных людей, про которых дядя говорил как о зависимых.       — Йо, — Чес опустил руки обратно в карманы поношенных джинсов, получая от Ди, уходящего на второй этаж, приветствующий кивок, — а чо он не поехал?       — Виктория сказала, что Хэви должен пройти через это один.       Ди видел эти странные запасы выпечки лишь пару раз и все разы ни Хэви, ни Виктории дома не было — странная закономерность, попахивающая подозрительностью. Впрочем, углубляться в сомнительные вопросы отца хотелось от слов «совсем не хотелось», ведь всё к чему был причастен Глэм автоматически имело статус «опасно», и носило поверх предупреждающую табличку о неизбежных пугающих последствиях, так что Ди было плевать, какие там у отца секреты — пусть сам разбирается с законом. Однако чего Ди точно не мог упустить, так это разобраться, можно ли поиметь свою выгоду с подобных штук. Так, чисто интереса ради.       «Выпечка с наркотиками» — даркнет, на который отец поставил блокировку, был открыт сразу с двух устройств, показывая два абсолютно разных сайта — один о продаже, другой о покупке. Из хороших новостей — выпечка с незаконным вполне возможна, а из плохих — ничего схожего с тем, что Ди видел в пакетах обнаружено нигде не было. Конечно, это спорный вопрос какая из новостей на самом деле хорошая, а какая плохая, но расставляя все «за» и «против» он сошелся на таком суждении. Ещё он сошелся на том, что у него паранойя, и никакие наркотики Чес не приносил к ним в дом — просто нужно меньше подозревать отца во всем подряд.       Ди услышал, как на первом этаже хлопнула створка окна, время на компьютере показывало 18:37, с первого этажа поднялся манящий запах жаренных баклажанов, и он закрыл все вкладки, стирая свои следы с серверов.       Ди тяжело вздохнул, поднимаясь с места, и спустился на первый этаж. Пакеты всё ещё стояли на столе.       — Ди, тебе добавить в салат сметану или оставить только соль? — Глэм нарезал помидоры, умело орудуя ножом и выкидывая маленькие половинки попок сразу в мусорное ведро.       — Ммм, — он в ответ протянул фразу, следя за тем, как бы отец не повернулся на общий зал, — оставь соль.       Под Ди скрипнула деревянная ножка, когда он сел на стул, не отрывая взгляда от прямой спины Глэма. Он протянул руку к приоткрытому пакету и выудил оттуда маленький шарик, похожий на безе. Ди покрутил его в руках, рассматривая со всех сторон и, придя к выводу, что здесь бы ничего опасного не лежало, если бы это нельзя было есть, опустил шарик в рот, прожевывая. Вкусное маленькое подобие пирожного в ту же секунду мягко начало таять во рту, отдавая пряной малиной — и почему он раньше не пробовал эту замечательную выпечку?       — Пап, а что за еду здесь Чес приносит? — разумеется нужно было поинтересоваться, когда изменить что-то уже представлялось возможным только сунув два пальца в рот.       — А, это для его друзей, — спокойно ответил Глэм, а затем слабо рассмеялся, ножом перемещая порезанные помидоры в миску, — но я надеюсь, что ты не стал пробовать их без разрешения, да, Ди? Могут возникнуть легко решаемые, но всё-таки проблемы.       — Что за проблемы?       — Ох, Ди, ничего страшного или незаконного. Я бы сказал, даже немного приятные.       Глэм рассмеялся. Он разложил наконец ужин на тарелках для них двоих и поставил на стол, перекладывая пакеты на один из свободных стульев. Ди молча смотрел в свою тарелку, стараясь додуматься самостоятельно во что он мог вляпаться.       — Ты выглядишь бледно, ты точно ничего не ел из них? — Глэм прищурился, недоверчиво глядя, как Ди засовывает в рот целую ложку помидоров. Он проглатывает не прожёвывая, останавливая свою трясущуюся от напряжения под столом ногу.       — Нет, — тянет Ди, пытаясь спрятать лицо, — я же не Хеви, чтобы сначала делать, а потом думать.       — Хорошо, — тянет Глэм, и черт его знает, что у него сейчас в голове творится. Что-то запретное легкой тенью скользит по лицу, вынуждая Ди поскорее проглотить всё, что лежит на тарелке и бросить грязную посуду прямо на столе.       — Я наверх, — в груди бешено начинает биться сердце.       В комнате темно, даже экран компьютера потух. Вдруг Ди понимает, что его накрывает паника, и медленно спускается спиной по двери, пока не садится на пол, пытаясь отдышаться от накатившей волны эмоций. Ди смотрит на свои руки, чувствует, как член наливается кровью, и не может понять, с чего начинается такая бурная реакция.       В его голове собирается рой из мыслей, и все они вертятся вокруг одного человека — его пальцев, волос, глаз. Хаотичный поток складывается в картинку, а картинка в острые колючки, царапающие легкие.       Ди пытается совладать с собой — раньше у него всегда получалось сменить одну картинку на другую. Например, на пышногрудую девицу, что соблазняет своими объемными формами, и, когда он взломал порнхаб, потребность в фантазиях совсем отпала, но, когда отец поставил на сайт еще один блок для младшего брата, потребность в настойчивых образах вернулась вновь.       Чем чаще он фантазировал, тем более дикими становились фантазии, лишь бы не возвращаться к образу отца, и вот сейчас они почему-то решили перейти границу дозволенного, возвращаясь к живым воспоминаниям о длинных изящных пальцах, к возбуждающему голосу, следящим глазам... этого нельзя было допустить, нельзя было развивать и подпитывать их представлениями о том, как снизу может пылать от прикосновений широкого языка к такой нежной коже и как могут путаться пальцы в роскошных белобрысых волосах.       У Ди кружится голова, ему становится дурно, когда он понимает, что возбуждается так сильно, что становится невыносимо.       Он напрягается, жмурится, желая, чтобы образ отца перед глазами сменился на одноклассницу, подругу, актрису, кто угодно подойдёт, пусть это будет только не Глэм, что мог бы так уверенно касаться его плеч, и живота, и…       Ди смотрит на свои потрясывающиеся руки — старые мысли, промелькивающие в брошенном взгляде на худую спину, когда они с отцом остаются одни в доме, и чувства, что незаконно вторгаются в сознание — руки сами тянутся вниз, туда, где под ширинкой джинсов просит внимания налитый кровью член. Он клянется себе, что всё контролирует. Раньше это было мимолётно и просто, и глупо, и, быть может, даже забавно, но теперь… теперь Глэм стоит перед его глазами и смотрит своим тяжелым оценивающим взглядом сверху вниз.       Внизу неприятно ноет.       Ди ругается сквозь зубы — ему даже порно не нужно, чтобы так стояло. Он представляет, как отец крепко сжимает в руках его плечи, как целует в ключицу, как серьезно говорит, чтобы Ди даже не думал, что может скрыть своё возбуждение.       — Да, папочка.       Ди сглатывает вязкую слюну и полностью снимает с себя джинсы вместе с нижним бельем, быстро ведя ладонью по члену.       Он краснеет, представляя, как Глэм ругает его за сигареты, а если Ди был ещё пьян… ох, какой бы нагоняй он мог бы получить.       Ди содрогается, кончая в свою ладонь, его пятки упираются в грубую ткань джинсов. Где-то на тумбочке стоит упаковка с салфетками, но достать до неё у него не получается.       Тяжелое дыхание неприятно режет слух в темноте, а стоящие перед глазами голубые глаза режут нервы.       — Вот черт, — ругается Ди на себя, за то что всё ещё представляет Глэма. Он пытается встать на ноги, чтобы хотя бы сесть на кровать, как вдруг понимает, что возбуждение никуда даже и не думает уходить - член всё ещё твердо стоит, и Ди ругается ещё раз, но уже с матом.       Он думает, что его фантазии стали слишком сумасшедшими и яркими, потому придется окончательно расслабить себя повторно, и поэтому он возвращает теперь уже влажную ладонь вниз и вновь проводит по стволу.       — Ну же, — Ди утыкается носом в сгиб локтя, продолжая быстро и уверенно себе дрочить. Он представляет, как это делает не он сам, а сильная и уверенная рука отца, — ну же, ну же, ну же, — он глубоко вздыхает, оглаживая другой рукой свои разведенные бедра.       Когда-то он касался себя и в другом месте, но лишь пару раз, потому что странное неправильное возбуждение тянуло его попробовать это снова. Сейчас он боялся, что если сделает так, то влечение к Глэму и фантазии о нём станут сильнее и никуда больше не уйдут.       — Давай, — тихо шепчет Ди. Он сжимается, содрогаясь от очередного оргазма. В этот раз нужно было больше времени, да и усилий очевидно тоже.       Ди тянется за салфетками и вытирает о них свои руки. Он тяжело вздыхает и встает с пола, чтобы переместиться на кровать, на краю которой лежат серые домашние штаны, которые надо бы натянуть на трясущиеся ноги, но сил совсем нет.       Кровать прогибается от его веса, и он чувствует животом, как то, что должно было спасть, совсем не спало. Даже в темноте видно, что член покраснел и стал ещё более чувствительным, Ди смотрит на него, понимая, что совсем скоро наступит стадия боли. Надо это решать.       В голове словно густой туман — всё сознание помутнело и качается, как на волнах — он трясущейся рукой гладит себя вновь, понимая, что хоть чувствительность и возросла, но кончить ему в этот раз будет совсем сложно. Ди надрачивает себя, тяжело дыша, и сгибается на кровати пополам — он пытается довести себя до оргазма третий раз, но руки становится мало, а слюна, что когда-то служила средненькой смазкой, совсем не помогает уменьшить болезненное чувство ещё и от трения.       Ди матерится сквозь зубы — внизу всё ноет и уже начинает побаливать.       Он останавливается, стыдливо склоняя голову. Думает.       Ди надевает штаны и поднимается с кровати, сразу же хватаясь рукой за бортик — ходить со стоящим болезненным членом, то ещё удовольствие — у него слегка кружится голова, словно он немного пьян, и дыхание тяжелое, глубокое. Ди опирается рукой о стену, когда проходит мимо комнаты брата, когда спускается на первый этаж по лестнице, когда без сил стучит в дверь, ведущую в кабинет отца.       — Ди, я занят, — говорит Глэм, не отрываясь от своих документов, и говорит весь такой серьезный, в очках, в свету одной лишь лампы.       — Пап, — тихо скулит Ди, опираясь о дверной косяк. Он краснеет, хотя и до этого был красным от неспадающего возбуждения, — я соврал тебе.       Ди проходит внутрь, прикрывает дверь и стекает на пол, не в силах оставаться на ногах. Он прячет глаза, стараясь не обращать внимания на сосредоточенный взгляд отца, скользящий по его худому телу.       — Ты что-то съел?       — Да, это… маленький шарик…       Глэм снимает очки, кладя их на стол, и встает с места, подходя ближе.       — Они содержат афродизиак…       — Я догадался, — шипит Ди, сильнее сжимаясь в комочек, чтобы прикрыть стоящий колом член. Все его чувства и эмоции вдруг становятся такими острыми — он вдруг отчётливо понимает, что если поднимет глаза на Глэма, то уже не опустит их.       — Сколько раз ты… — Глэм не заканчивает фразу, но они оба понимают, что он хочет сказать.       — Два.       Вдруг Ди отчётливо чувствует, как его щеки становятся ещё краснее.       — Это маленький кусочек, поэтому если ты не съел его на голодный желудок…       — Я съел, — отвечает Ди.       Глэм теряется, но быстро берет себя обратно в руки.       — Тогда тебе стоит кхм-кхм закончить ещё раза три, и всё пройдёт. Однако, как я понимаю, ты уже не можешь к себе прикасаться.       Ди тушуется. Глэм подходит ближе, присаживаясь рядом с сыном на корточки.       — Я могу вызвать девушку. Она поможет.       Ди в ответ слишком активно качает головой из стороны в сторону. Он уж точно не хочет, чтобы его первый раз прошел с какой-то проституткой.       — Она не обязательно должна… Она может и рукой, и ртом.       — Нет.       — Хорошо, — Глэм приподнимает лицо сына за подбородок и вынуждает смотреть на себя, не давая ему отключиться, — может в больницу? Позвонить Чесу?       — Нет, — жмурится Ди. Член уже настолько ноет от соприкосновения с грубой тканью, что он вынужден немного развести ноги в стороны, что не укрывается от отца, — пожалуйста, — тихо шепчет Ди, стыдясь себя, — сделай сам.       Глэм понимает это по-своему.       — Мне приятно, что ты доверяешь мне, как отцу, но ты уверен, что хочешь, чтобы я…?       Ди стискивает зубы — он хочет, чтобы это был Глэм больше всего на свете. Однако, если тот сейчас откажется, то ничего страш…       — Ох, — не сдерживается Ди и разводит ноги ещё шире, чувствуя сильную и уверенную руку отца на своём члене через ткань штанов.       Глэм наблюдает за тем, как Ди сводит брови на переносице и откидывает голову назад, ударяясь о стену.       «Бедный мальчик» — думает Глэм, чувствуя другой своей рукой, как по бедру пробегает дрожь. Ди уже весь трясется, как осиновый лист, прикусывая зубами кожу на руках.       — Ты можешь думать о ком хочешь, просто закрой глаза, — напоминает Глэм, опускаясь рукой под ткань штанов, сразу же чувствуя кожу члена — без нижнего белья, у него и самого стыдливо сбивается дыхалка от этого осознания.       Ди не закрывает глаза ни когда выгибается под уверенные движения, ни когда тихо выскуливает, сводя колени, не закрывает их даже когда понимает, что кончил в руку своего отца, что жадно следит за ним сам.       У Глэма тоже стоит, и его обтягивающие джинсы этого совсем не скрывают.       Ди на трясущихся ногах поднимается с пола, окончательно стягивая с себя штаны и откидывая их куда-то в сторону.       — Сколько ещё? Два раза? У меня всё болит, — он скулит, вытирая рукавом стекающую тонкую струйку слезы.       Глэм поднимается следом, вытирая руку о платок, что иногда носил в кармане, и смотрит так серьезно-пронзительно, что Ди становится страшно — и почему он головой не подумал, прежде чем есть какую-то хрень от Чеса?       — Идём к столу, — говорит Глэм, помогая Ди.       Ди опирается руками о край стола, видя, как Глэм обходит его и достает из верхнего ящика тюбик классической смазки. Ди и не знал, что Глэм хранит такие штуки в рабочем кабинете. Он смотрит на хаотично лежащие бумажки — перечеркнутые, с таблицами, подписанные от руки, и ничего не может разобрать, потому что буквы путаются и плывут перед глазами.       Глэм встает за спиной и опускает руку под край футболки на спине Ди, пытаясь его расслабить. Ди вздрагивает и напрягается ещё больше.       — Есть ещё способы получения оргазма, — Глэм впервые целует его в шею сзади — и то скорее не целуя, а лишь нежно касаясь губами.       — Я… — неуверенно начинает Ди, слыша, как щелкает колпачок на смазке, а затем как флакон ставят на стол.       — Пробовал? — усмехается отец, опуская руку ко входу и мягко оглаживая его.       Ди не отвечает. Это было давно. Лишь одним пальцем.       Глэм плавно проникает внутрь, и ощущения становятся в четыре раза острее, у Ди дрожат колени от того, что он стоит на одних лишь кончиках пальцев, потому что отец приподнимает его над столом, обхватив другой рукой за живот.       Глэм примерно знает, на какую точку следует надавить, чтобы было совсем хорошо, но он хочет попробовать провернуть что-то интереснее. Глэм хорошенько смазывает проход вновь и входит вторым. Ди сжимается, совершенно сопротивляясь своему же расслаблению.       — Тише, — серьезно говорит отец, поглаживая сыну под футболкой живот. Он сильно кусает в шею, пытаясь отвести внимание, и это срабатывает — Ди поскуливает и расслабляется, давая Глэму возможность начать двигать двумя пальцами внутри.       — Ты хорошо справляешься, — шепчет Глэм в самое ухо, и в этом низком голосе нет ни капли сомнения или усмешки. От чего в Ди поднимается волна жара.       — Грубее, — выдыхает он, чувствуя, что ему не хватает.       Глэм на это слегка приподнимает брови и давит рукой на шею, вынуждая Ди выгнуться и откинуть голову на грудь Глэму.       Пальцы двигаются внутри не быстрее, а жестче. Ди пытается поставить ладонь в качестве опоры на стол, и выходит откровенно говоря плохо. Он все ещё дрожит, стоя на одних лишь пальцах ног.       Язык скользит по мочке уха и оглаживает проколы, обильно смачивая их слюной. У Ди закатываются глаза от удовольствия — в его голое бедро упирается внушительных размеров стоящий член отца.       Глэм проникает третьим пальцем, и не давая привыкнуть сразу же начиная грубовато растягивать. Он сжимает рукой шею — совсем немного, и чувствует, как Ди берёт крупная дрожь.       — У тебя сухой оргазм, — выдыхает в самое ухо Глэм, подхватывая мальчишку, не давая ему упасть.       Ди не знает законно ли быть таким сексуальным, потому что его отец переходит уже все границы, а это, черт возьми, ненормально. Ди с затуманенными глазами подмахивает бедрами, очевидно, желая не пальцы, а сам член.       — Войди. Войди в меня, — шипит он, понимая, что желание уже невозможно выносить.       — Боюсь, что если я сделаю это, то в нашем общении возникнут проблемы.       Ди злясь дергает головой, освобождая её от руки отца. Он опускается бедрами ниже, думая, что Глэм сейчас выйдет из него, но этого не происходит. Пальцы все ещё в нем.       У Ди дичает характер, если что-то идёт не по его воле, и отец это знает лучше, чем может думать сам Ди.       Он недовольно шипит, опираясь трясущимися руками о стол. У него прикрываются глаза от усталости, но злость никуда не уходит.       — Ты такой своенравный, — не добро констатирует Глэм, — хочешь меня внутри? Я не романтик в сексе.       Глэм давит свободной рукой Ди на лопатки, вынуждая его опуститься грудью на стол, плюя на все эти разбросанные бумажки.       Ди сбрасывает часть прямо на пол, чтобы нормально облокотиться руками о деревянную поверхность. Он чувствует, как пальцы покидают его тело сзади, но Глэм не даёт расслабиться, чистой рукой давя ему на губы и раздвигая их, чтобы проникнуть прямо к языку.       — Давай, — Ди облизывает пальцы, чувствуя, как Глэм толкается в него — грубо, много, и почему он такой большой?       Ди знает, что его отец не вошел до конца, но даже того, что вошло хватает, чтобы насытиться.       Глэм не врал, когда говорил, что трахается грубо — у него сумасшедший ритм, и, если бы не смазка, Ди не знает, как бы выдержал такой кайф. Слюна стекает по щеке и по пальцам прямо на стол, если он сейчас кончит, то точно потеряет сознание, потому что наслаждение такого уровня невозможно выносить.       Ди уже чувствует, как иногда отключается — темные пятна то и дело мелькают перед глазами, собственный член ноет и просит касаний. Ди хочет представить каково это чувствовать на нём язык, а не руку, но не может, Глэм не дает своими резкими и грубыми движениями ни на чем сосредоточиться.       Глэм замедляется, но усиливает толчки, углубляя их, и вот Ди уже чувствует, как член входит до упора, задевая вновь что-то особенное внутри. Ди уже не стонет, не хрипит, он почти кричит, и только одно имя.       Когда Глэм слышит это впервые, то теряется, но когда второй раз, а за ним и третий, то лишь распаляется сильнее, толкаясь, как любит — чтобы под ним сам стол скрипел.       Он придерживает Ди за плечо, совсем останавливаясь, а затем переворачивает его на спину, стягивая с себя футболку и подкладывая под спину сына, чтобы было не так жестко, и проникает до самого основания вновь, разгоняя движения.       Глэм кусает в плечо до красного пятна и ласкает соски, пробуя их на вкус. Он сжимает член Ди в своей руке и кончает вместе с ним, наконец замедляя движения.       — Ди?       Глэм поднимает голову, смотря на то, как у его сына прикрываются глаза, и тот отрубается, откидываясь на столе. Его возбуждение наконец-то действительно спадает, оставляя только огромную усталость.       Глэм выходит из тела, одевается обратно в свою одежду, и проводит ладонью по футболке, чтобы разгладить её. Он смотрит на лицо Ди и легко склоняется над ним, чтобы коснуться губами губ.       

***

      Ди проснулся на своей кровати, когда солнце уже встало и бесстыже светило к нему в комнату. Он чувствует, как потягивает его член и то, что вчера трахал отец. Воспоминания всплывают странным неровным пятном, и он хватается за своё лицо, убеждаясь, что весь вчерашний хаос действительно произошел с ним.       На бледном плече горит красный укус под цвет его щёк.       Ди вскакивает на кровати, проверяя вещи, аккуратно сложенные на стуле, как он не складывает их никогда — не приснилось. Не приснилось.       Натягивает на себя серые штаны и спускается на первый этаж, где отец, стоящий напротив плиты, уже что-то уверенно готовит.       — Доброе утро, Ди, — говорит он, даже не смотря на сына.       — Доброе, — тот недоверчиво оглядывается. Это ненормально, что всё нормально.       — Я готовлю омлет.       — Хорошо.       Ди смотрит на стол, на котором уже нет пакетов, а затем мельком взглядом скользит по всей кухне, пытаясь понять куда они могли пропасть.       — Дядя Чес заходил?       — Нет, — наконец Глэм поворачивается на него, чтобы поставить тарелку с едой — в привычном лице отца ничего не изменилось, даже капли смущения не промелькнуло.       Ди молчит. Он думает, что одновременно хочет и не хочет об этом говорить, а если говорить, то как лучше? А с чего начать? Может Глэм сам знает как завести разговор?       Однако, Глэм молча ест свою еду. Ничего в его манере даже не намекает на то, как сильно и ахуенно он трахается.       — Мне завтра в школу, думаю, что сегодня весь день проведу за уроками на неделю.       — Хорошо, не буду беспокоить, — Глэм улыбается, а у Ди внутри все чувства стягивает в тугой ком. Он не знает что сказать, не знает что сделать, не знает как себя вести.       Ди удаляется на второй этаж, не обращая внимания на то, как Глэм смотрит ему в спину серьезным напряженным взглядом.              Днем Ди слышит, как хлопает створка окна, и Чес, шурша пакетами, забирает их обратно, как делал всегда. Когда Ди спускается вниз, то обнаруживает, что Чес уже ушел, а Глэм вернулся в свой кабинет, чтобы, по-видимому, продолжить работу.              В этот же вечер обнаруживается ещё одна проблема — Ди ничего не может поделать с тем, что у него стоит на отца.       Он спускается на первый этаж, рискуя стать сиротой после своего приступа безумия и капли сумасшедшей идеи, что посетила его больную голову.       — Пап.       — Ди, я работаю, — отвечает Глэм, все так же сидя в своем кабинете. От взгляда на один только стол у Ди по коже бегут мурашки.       — Мне нужна помощь.       Он неуверенно подходит, краснея под внимательным взглядом, встаёт рядом со стулом, на котором сидит отец, и поворачивается всем корпусом прямо на него.       Глэм опускает глаза на выпирающий в штанах член.       — Я думаю, ты в состоянии справиться с этим вопросом сам сегодня.       Ди мотает головой из стороны в сторону, краснея пуще прежнего.       — Я не могу кончить, — прямо выдыхает он, а затем добавляет, — без тебя.       Глэм ещё раз опускает глаза на бугор.       — И правда проблема, — Глэм пододвигает его ближе к себе, вопреки всяким сомнениям, наклоняется вперёд и мягко касается губ в первом их настоящем поцелуе, от которого у Ди колени подкашиваются, — но я много работаю, Ди, и не всегда смогу приходить на помощь.       Глэм опускается на колени, касаясь этими же губами члена Ди через ткань штанов.       Ди тяжело выдыхает, отвечая, дрогнувшим от неверия голосом:       — А иногда?