Запах миндаля

      Всё началось когда они ещё были вместе: выпускник Московского Государственного, соучредитель новейшей социальной сети Vmeste, Павел Разумовский и младший Сержант ГУНК МВД, Илья Косыгин обживали вместе съемную квартиру, их первое "любовное гнёздышко", искрами заряжая воздух вокруг, вихрем крышесносной первой любви приводя в движение всё в радиусе десяти метров. Их заразному смеху, улыбкам, притяжению завидовали все, даже те, кто ненавидели обоих. Каждый мог углядеть, что в хаосе, штормом окружающим их, была своя гармония, негласный ритм безумия, звучащий ладной мелодией. Ни тишь, ни гладь, но взаимопонимание двух своенравных людей, чья воля ничем не измерялась и не была к чему-либо привязана.       Всё началось с азарта, с игры. Павел думал так: одну таблетку под язык, и Илья ни о чем не узнает, даже если полезет целоваться, даже если начнёт играть полицейского. Однажды на вечеринке — совсем не считается. Да и должно ли? Ему хорошо, до чёртиков весело; весь мир разом сияет красками, а люди вокруг кажутся приветливее, чем они есть. Веселье, эмоции, ничего серьёзного. Алкоголь даже не делает хуже, не выветривается — хорошая дурь — а оргазм, наспех полученный в туалете, ощущается острее, ярче.       Одна в неделю — не зависимость. Илья ловит барыг, химиков, наркозависимых, Паша — не зависимый, не торчок и не ширяльщик. Он ждёт того дня, спокойного утра, чтобы раскрошить таблетку стаканом и успеть закинуться, пока Косыгин выкуривает свою утреннюю сигарету после быстрого завтрака. Выходной, отдых, способ расслабиться — разве это плохо? Он подходит к Илье со спины, обнимает, уткнувшись лбом в плечо, не отказывается от предложенной затяжки, а в голове — ветер, да и только.       Всё началось с секретов и обмана. Номера дилеров слишком простые, запоминаются наизусть; передозы на грязных квартирах; «‎Ты где? — Вечером буду, не парься»‎; изучающие взгляды Ильи, резкая замкнутость; самоненависть Павла, отвращение. И вдруг — недоступные номера, новости о задержаниях, дома — на полу листы из черновиков рапорта, на стенах фотографии слишком знакомых лиц, резкий подъем настроения Косыгина, возобновление ухаживаний. Вот только Разумовскому ответить ему нечем. Закончилось всё разом — побегом к брату в Петербург.       Но дальше — хуже. Новый город, новые поставщики, новые дозы, новые вещества: ксанакс, дилаудид, окси, рокси, изредка морфин. Опиаты, чтобы выдержать мучительно долгие переговоры; травка, чтобы расслабиться; галлюциногены, чтобы не было так тошно жить. Сожженная слизистая, слепящая восприимчивость к свету, пробелы в памяти, холодный пот и тремор рук — вот они, теперь постоянные спутники его жизни, вдобавок к свежей, гниющей после разрыва ране на сердце. Сергей прекрасно знал о его зависимости, а в работе всё больше отдалял его от общего дела. Павел думал: чёрт с ним. Его это всё не касается — пусть молчит в тряпочку.       Так Сергей и молчал, изредка одаривая брата укоризненным взглядом, пока через полгода совместной с ним жизни не набрался смелости сказать:       — Ты уволен.       — Что? — Павел так и замер с банкой газировки в руках, холодом обжигающей пальцы.       — Я больше не могу работать с тобой. Ты портишь репутацию кампании, — взгляд в пол, руки в замок, но голос стальной, твёрдый.       — Ты не можешь меня уволить. Я соучредитель, — отмахнулся Павел. Очередная каприза вечно ноющего пессимистичного брата. Подумаешь! Опять начитался жёлтых газет, промывающих Разумовским косточки. А ведь ему говорили: меньше знаешь — крепче спишь.       — Ты наркоман. Тебе нужно лечение.       Павел споткнулся, упав на диван, и нервно повёл плечами, наконец поворачиваясь лицом к собеседнику. Сергей тяжело вздохнул, выудив из ящика стола стопку брошюр. Павел уже видел такие: ядовито фиолетовый градиент, зеркально глянцевый блеск, громкие лозунги «‎ПОМОЩЬ АЛКО- И НАРКОЗАВИСИМЫМ. ПОМОГАЕМ ВНОВЬ ОБРЕСТИ СВОБОДУ!»‎. Чушь.       — Да пошёл ты, — мужчина резко сорвался с места, не оглядываясь, маршируя к лифту. Куда он идёт? К черту! Как будто это так важно. Где угодно лучше, чем в одной комнате с Сергеем — белой овечкой, любимцем всех преподавателей и вечным отражением того, кем Павлу ни за что не хотелось становиться. Казалось, воздух в кабине лифта нагрелся от пара, валившего из его ушей. «Наркоман» — слово-то какое! Правдивое, на самом деле, но из уст пай-мальчика оно звучит грязнее, пошлее, чем оно есть. Или, может, оно такое и есть? К черту. Не до этого, совсем не до этого. Павлу всё меньше хотелось об этом думать и всё больше закинуться горстью викодина. «Наркоман».       Он стоял у главного входа Vmeste, подниматься, чтобы перерыть запасы, и встретиться с братом никак не хотелось. Павел вызвал такси, адрес — ночной клуб почти у самого пригорода, там всегда можно было найти парней с граммами. Быть может, и оксиконтин перепадёт, кто его знает. Что угодно, лишь бы забыться. В салоне холодно и отвратительно пахнет ментолом и сосновым бором. Тошно. Разумовский хочет провалиться на месте, его раздражает все: от шумных вдохов водителя до заевшей молнии кошелька, от запаха бензина и выхлопного газа на парковке до язвительного тона в голосе регистратора.       Шум басов, давка на танцполе, трухлявые подростки в туалете, дрожь ещё не затихшего гнева. Полторы тысячи за таблетку — слишком много для такого места и у такого продавца, но выбирать не приходится. Запертая на щеколду кабинка, таблетка под язык, ожидание эффекта. Теперь уже всё, спешить некуда — сиди и жди прихода. «Наркоман». Как-то всё равно. Даже не жалко. Павел возвращается в гудящий музыкой зал, заказывает первое, что прилетает на ум, хлопает рюмкой и уходит в глубь клуба, где он сможет свернуться второе на мягком диване, пока его мысли постепенно ускользают из головы. Разумовский не злится и не жалеет себя, просто хочет исчезнуть. Ощущение реальности притупляется, весь окружающий мир уходит на второй план, чувств не остаётся. Себя больше не жалко.       Павел мало помнит, что произошло дальше: задремав в тени колонны, он так и не заметил, как включили свет и остановили музыку. Не смотря на поднятую суету, не было слышно ни криков, ни погрома; люди ходили туда-сюда молча, почти не наводя шума, как рыбы в аквариуме. Кто-то поднял его с места, но сопротивляться не было сил. Разумовский даже не делал попытки открыть глаза — наркотик напрочь отбил у него какой-либо интерес к жизни вокруг. На плечи падает огромного размера куртка; от общей усталости во всём теле было ощущение, что они вот-вот сломаются под её тяжестью. По ногам бил промозглый холод, кажется он наступил в лужу и теперь трясся и спотыкался на каждом шагу. Павел никак не понимал, где он находится, и ему даже не было до этого дела: он не хотел думать ни о чем — пошло всё к черту, куда и до этого катилось.       Из рта валил дым, облаком растворяясь в ледяном воздухе, казалось, это сама его душа покидает сломанное, избитое тело, де-материализуясь, превращаясь в ничто. Вот она смерть, вот конец его не столь счастливой жизни. По закону всех жанров ему полагается сейчас последняя сигарета, но Разумовский и рта раскрыть не успел, как его толкнули в тёмный салон машины, куда он упал, словно в водную гладь с головой. За долю секунды он был готов к рукам, изворачивающим карманы, и лезвию ножа у шеи, но ничего подобного не произошло. Вместо этого — резкий запах, вливающийся в нос и оседающий послевкусием в глотке; запах знакомый, взрывающийся в сознании воспоминаниями, приливающий кровь к лицу; запах горького кофе и сигарет, запах пороха и кирпичной залы; запах Ильи, кружащий голову. Глаза ещё не привыкли, но кожа онемевших пальцев, сминающих куртку, нащупывает знакомую текстуру денима. Он нашёл его, и вместе с ним его настигли старые чувства.       Разумовский жмурится, сопротивляясь порыву раскрыть глаза, найти в лице Косыгина ненависть, жалость. Тоска, дремавшая в нём, вырывается наружу желанием придвинуться ближе, но страх перед осуждением держит всё тело в оцепенении. Павел давится нахлынувшими чувствами, почти не дышит, ментально готовится к допросу, к оскорблениям, к разочарованию. Илья кутает его, тянет к себе. Разумовский готов к взбучке, из памяти возвращаются все заготовленные оправдания и объяснения, которых с него пока не спрашивают, ответы на вопросы, которые он всё время проигрывал в своей голове его голосом. Но на заботу, бескорыстную нежность, которой его одаривал Косыгин, Павел — потерянный, пьяный, усталый — мог только бессильно заплакать, постыдно опустив голову.       Слёзы мелкие, сухие, дыхание сбитое, чужие руки — тёплые. Илья помог ему сесть прямо, пристегнуть ремень и ещё полминуты сидел рядом с ним, успокаивая. Павел не хотел, чтобы его успокаивали, он бы быстрее успокоился сам, чем это делал человек, перед которым ему до боли стыдно. Странное чувство — совесть: глотать колёса горстью было ничуть не стыдно; вести себя, как последний ублюдок, даже с родным братом ответственности никакой не вызывало; но сидя сейчас на заднем сиденье машины Косыгина, Разумовский чувствовал себя, откровенно говоря, погано. Вся чернь в нём скапливалась липкой оболочкой, которая начала облупляться и исходить трещинами; того и гляди — рассыплется как старая краска.       Квартира Ильи встретила их свистом сквозняка и вечно хлопающей дверью ванной комнаты, где Павел ещё час корчился в попытках вывернуть содержимое желудка в унитаз, хоть в этом и не было смысла: он недостаточно выпил для этого в клубе и не ел уже порядка суток. Накатывающий ещё в машине отходняк начал сходить на нет, и притворяться перед Ильёй пьяным не было никакого смысла, и именно из-за этого Павел напрочь отказывался покидать стены ванной, игнорируя вежливые стучания в дверь. Стыдно, тошно, страшно.       — Паш, — голос мягкий, негромкий — я зайду?       Разумовский спрятал лицо ладоням, склонился, позволяя волосам опуститься завесой. Косыгин, отворив дверь, так и остался стоять в проёме, не решаясь войти. Павел не хотел смотреть на него, не мог себя заставить, ему не было столько плохо от похмелья, сколько от стыда, обжигающего щёки.       — В общем, вот одежда домашняя. Тебе переодеться надо, — наконец сказал Илья, протягивая стопку вещей. Не получив отклика, он аккуратно положил её на пол и на мгновение замер, словно хотел было сказать или сделать что-то ещё. Разумовский хотел чтобы он что-то сделал. Чтобы он ободряюще положил ему руку на плечо или легонько ущипнул за мочку уха, совсем как раньше. Но Косыгин молча вышел из ванной, оставив его одного. Павел медленно опустился на пол, собираясь с мыслями.       Он просидел так долго, наверное, дольше, чем находился в комнате до этого, пока дверь снова не дрогнула, спугнув его и обрывая все раздумья. Нужно выходить. Нужно поговорить, извиниться, покаяться. В нахлынувшем возбуждении он срывает с себя мокрую одежду, которая комьями падает на пол, и неосознанно встречается взглядом со своим отражением в зеркале напротив. Бледный, исхудавший, с впалыми щеками и чёрным кругом под каждым глазом — как Илья вообще узнал его? Разумовский страшен, он и раньше не был красив: острые черты лица, оскал вместо улыбки, да и простое неумение подать себя, не испугав и не осыпав угрозами окружающих. Но сейчас он был страшнее смерти. Зачем он нужен такой Косыгину? Он наркоман — отупевший и больной каждой клеткой головного мозга. Илье такой не нужен, такого "счастья" он не заслужил. За этим ли он приехал в Петербург? Что он здесь делает? От карусели вопросов в голове Разумовскому снова становится тошно, и он вновь прислоняется голым плечом к холодной кафельной кладке. Из чистой одежды — старая футболка Ильи и усыпанные катышами треники. От мягкой, изношенной ткани тепло, от чужого запаха легче.       Павел вышел из ванной в свет утреннего солнца, ковром устилающее половицы узкого коридора. Он подошёл к Илье со спины, обнял, уткнувшись лбом в плечо и не отказываясь от предложенной затяжки. В горле садящая горечь, а в голове — сожаления.