кто первый уснет может не спать

      На улице, кажется, градусов за сотню, дома — на пять меньше.       Чанбин честно не понимает, почему дневной Сеул сегодня такой душный. Он лежит со включенным кондиционером и все равно в трусах, потому что жара бесит и чуть-чуть плавит. Со до конца точно не знает, что конкретно она плавит — кожу, легкие или его сонный мозг. Чувство будто все сразу.       Чанбин не может понять, правильно ли он расходует свой редкий выходной. С одной стороны, он мог бы, например, прогуляться, с другой — не мог бы, потому что жарко хоть в холодильник лезь, благо у них их предостаточно. Возможно он бы так же спокойно мог притесниться к кому-нибудь из ребят и позаниматься чем-то вместе с ними, но он знать не знает где они и что творят. Он, конечно, слышал что-то от Феликса о том, что они с Хенджином и остатками срирачи идут в зоопарк, но возможно он и не слышал, а возможно они в итоге и не пошли.       Чанбину это сейчас и не важно, если честно. Он укладывается слишком удобно и мягко, смотрит куда-то вдаль, в пустой поблекший телевизор и дышит так приятно-тяжело, так органично-тепло даже несмотря на стоградусную жару и раздражающую футболку. Ему нравится, как прохладно его встречает диван, остывший под обдувом кондиционера, нравится морозная подушка, топящая в себе его лицо, ему неожиданно нравится, как чужое тело на удивление осторожно ложится на него сверху и придавливает с противным, но таким родным хохотом. Со правда для вида бурчит свои любимые буки-бяки про тяжесть, про ненужное сейчас тепло, про миллионы лишних слоев одежды и про то, что Сынмина сюда вообще-то никто не звал. Но младший вредничает и зарывается носом между лопаток, гадко и совсем неприятно выдыхая горячий воздух в спину, вынуждая прогнуться. Он совсем отвратительно щекочет бока, а затем просовывает свои приставучие руки куда-то под старшего.       — Сынмин, на диване и так тесно, ты еще и тяжелый, — кряхтит Чанбин, но звучит совсем не отчитывающим тоном, а скорее ленивым жалобным и просто формальным.       Он правда хочет подремать, но не хочет позволять себе этого.       — Кто первый уснет, может не спать, — тараторит со смехом Сынмин и упирается щекой в спину, втирает свой голос хену в уши и не позволяет до конца понять сказанное. Чанбин разрешает себе не углубляться в мотивы сынминовых споров — у него в мозгу просто автоматом зажигается лампочка «надо выиграть».       И старший засыпает.       Сынмин чувствует это по дыханию, по еле-заметному сопению, по расслабленности и приоткрытым губам — он буквально уверен, что Чанбин с чмоком разлепил свои вареники.       Младший ластится ближе, шуршит футболкой, когда трется о нее щекой и ухом, смеется от чего-то, видимо от счастья, а затем в порыве шальных чувств чмокает куда получается и облизывается, ожидая хотя бы вздоха. А Чанбин бурчит грозно, насколько это вообще возможно, говорит, что Сынмин мешает ему выиграть спор, а тот отвечает, что в этом и суть споров — мешать другому. Чанбин уверяет себя, что если бы не поза — а он уверен, что дело только в ней, а не в честном желании уснуть — он бы тогда тоже начал докучать младшему.       Сынмин касается заманчиво раскиданных волос, шустро перебирает локоны и забирается в недавнопомытую шевелюру всей пятерней, гладит ее и массирует, ловя бессловесную благодарность — знает, что Чанбину нравится, что будь у него силы, сам бы тёрся об уверенную ладонь. Ким засматривается на чужое вновь пришедшее спокойствие, обрамленное теплым солнечным светом. Он пробегается внимательным взглядом по уху, чуть задевая его большим пальцем и невесомо поглаживая, смотрит на ресницы и контур носа, на действительно пленительно-приоткрытые губы и такую естественную чанбинову только ему свойственную красоту. Хотя наверное в его случае это правильнее назвать «привлекательность».       Сынмин не сдерживается от шалости и совсем бесстыдно просовывает свои руки под теплую, кажется, даже слегка влажную футболку, бежит грубыми от струн гитары пальцами по остывшей коже талии, гладит мягкий живот и жмякает играючи за расслабленные мнущиеся мышцы, ловя ответные скулящие и недовольные стоны — младшему нравится то, какое хен сейчас податливое тесто.       — Сынмин, щекотно… И жарко, — шепотом жалуется Со и хочет как-то отстраниться, но как, видимо одному Богу и известно.       Ким мягко кусает меж лопаток, в тканевые складки, фырчит куда-то туда же и как настоящий щенок тычется носом. А Чанбин просто мирится и покорно принимает любые махинации в свою сторону, мысленно гладит этого щенка по голове и обещает ему, что вечером они обязательно пойдут погулять и вообще он купит ему новую игрушку.       — Кто выиграет с того поцелуй, — слишком четко на этот раз звенит своим чистым голосом Сынмин, немного неприятно разрезая комфортную убаюкивающую тишину, и окончательно затыкается, закрывая глаза и позволяя старшему расслабить уши. Чанбин даже не пытается что-то ответить, просто угукает и с чистой душой отправляется в сон, пока Сынмин счастливый достает руки и прижимается тесно-тесно, тепло-тепло и очень комфортно, живо, любимо. Он укладывается удобнее на таком крупном, но маленьком теле, расслабляется вслед за хеном и перед уходом к Морфею думает о том, что Чанбина слишком легко обмануть.       Сынмин редко позволяет себе такое поведение. Чанбин редко Сынмина до такого доводит. Чаще — до раздражения и пакости.       Когда Чанбин спрашивает, кто победил, Сынмин без раздумий отвечает, что Чанбин, даже не зная правильного ответа.       И Чанбин честно чмокает в лоб, зачем-то повторно в щеку и, замечая блеск в ждущих глазах, позволяет себе секундно ткнуться в уголок губ. Сынмин на эти касания прикусывает щеку, передразнивая Чанбина, и так же секундно клюет в ответ, пока тот ворчит-бурчит и строит странно-тупые, но по-прежнему милые рожицы.