чистые осколки на грязном полу.

«электрический разряд на кончиках пальцев». — вызывали, Михаил Юрьевич? Красноярск насмешливо тянет гласные, взгляда не отрывая; подходит осторожно, почти не выдыхая. он, пожалуй, не на разговор настроен — а уж в стенах московского кабинета ему душно до невозможности. уголки губ сами собой строятся в улыбку, когда Москва поднимает взгляд; смешок сам собой вырывается из груди, когда Москва замирает. он крутит в пальцах ручку и жестом приглашает Руслана наклониться — тот, впрочем, слушается, пуская глазами опасные искры. он знает, чего желает, и видит, что для получения этого нужно постараться. а стараться Руслан умеет — какова ирония; для того и броский макияж, для того и слегка растрёпанные волосы и наигранные движения. определённо, какой-то крупный бордель разорился, потеряв свой лучший товар. — о чём вы хотели поговорить, м-м? Красноярск проводит языком по губам, смотрит пристально — игра началась; он хочет заставить большого босса проиграть, и для этой цели у него давно готов способ. но Москва, к слову, занимает выжидательную позицию: зеркалит чужую улыбку, шуршит несомненно важными документами и, наверное, думает много и о разном. он не намерен проигрывать — он намерен побеждать любой ценой. нет, златая корона не жмёт вовсе; извращённый призрак, оскаленный цербер, алеющее бесстыдство и неприкрытые панорамные окна. Москва, несомненно, даст откусить лакомый кусочек — он любит играться с чужими желаниями, хватая их за горло цепкими руками и ловя каждый измученный выдох. король обречённых на смерть — кровавая улыбка маньяка и хищный оскал победителя. — у меня есть к тебе пара вопросов, — Михаил встаёт, едва ли не ударяясь лбами с Русланом, — и я хочу получить ответы. — всё что угодно, Михаил Юрьевич... на коже — горячее дыхание; Красноярск и не пытается прятать желание за ворохом одежды и маской серьёзности, лишь только кончики его пальцев касаются чужой щеки. касание невесомое, почти незаметное — но значит много, служит негласным сигналом. Москва, к счастью, вовсе не глуп и всё понимает: хмыкает, нарочито удивлённо бровью дёрнув, и за запястье хватает — он хочет перенять контроль над ситуацией, стать ведущей фигурой на шахматной доске и закончить партию в свою пользу. застывает на мгновение, пытаясь рассмотреть в глазах напротив что-то — толику незамутнённого похотью разума, быть может. подаётся вперёд, небрежно толкая Руслана и сокращая неприлично большую дистанцию; ему нравится, когда ему позволяют эту грубость, разрешают впиваться ядовитыми шипами (клыками) в нежную кожу — озеро презрения без капли любви. — ...но в этом разговоре вы хотите поставить точку. у Руслана, кажется, заплетается язык и слова друг о друга спотыкаются, когда Михаил оказывается настолько близко; он любит ту скорость, с которой вращается круговерть цветных образов перед глазами, он не хочет останавливаться. поэтому грубо жмётся к Московскому, поэтому подставляет шею и шипит, когда чужие зубы смыкаются, оставляя грязный след; откуда-то сверху падают золотистые искры, когда по его груди скользит тяжёлая рука. то быстро-быстро, то медленно; на рубашке пуговицы отлетают с поразительной точностью, звеня о начищенный кафель — это больше неважно. похотливой змеёй Красноярск тянется к Москве, впечатываясь губами; ему не стыдно, если кто-то заметит, ему не страшно, если любопытные взгляды врежутся в эту картину полного бесстыдства. в конце концов, получить свою желанную дозу личного наркотика бывает до одури приятно, не так ли? а Москва, впрочем, ждать не любит совсем: с мерзейшей ухмылкой на лице заставляет Руслана опуститься на колени (принцесса разврата занимает законный трон), не отрывая глаз; ему нравится смотреть, нравится видеть, как чужие пальцы с щелчком расстёгивают ширинку брюк. кто-то скажет, что это всё — верх неприличия; Михаилу плевать, пока он может позволить себе брать то, что хочет. он не привык отказывать себе — почему должен сейчас? нет-нет, было бы невежеством остановиться в тот момент, когда запретный плод соком изливается, источая дурман; когда в глазах Енисейского плещется дьявольски красивое бесстыдство, прятать которое было бы бессмысленно. ему, пожалуй, такое даже к лицу — пустая красота, запятнанная чёрными мерзкими разводами душа и ничего другого. а Московскому это всё досталось абсолютно бесплатно. плохие привычки, дурные манеры, грязные движения и постыдные слова; Руслан дышит этим всем, Руслан отказываться от этого не готов. поэтому блестит глазами, улыбается, пока проводит языком по горячей плоти; на языке остаётся солоноватый привкус, и Красноярск пошловато причмокивает — он ждёт реакции. пожалуй, не стоит спорить с утверждением «у тебя талант»: он с радостью оправдывает и это, полностью посвящая всего себя. ему, наверное, хочется показать, что он тоже чего-то стоит; показать, что этим длинным языком он способен не только заговаривать зубы, грязно материться и целоваться в подворотнях. сомнительное искусство, в котором не так просто получить первое место; Москва, наверное, даже не осуждает, путаясь пальцами в коротких волосах и хрипло выдыхая. Москва вряд ли будет задумываться над этим, пока получает удовольствие; Москву устраивает спонтанный отсос в собственном кабинете — он знает, что не останется разочарованным. и не остаётся, когда пачкает чужое лицо; ему не стыдно нисколько за каждый свой удовлетворённый вздох и пробегающие по телу электрические разряды. а Красноярску не стыдно, если на следующий день у него будут ныть колени. он, быть может, даже хочет, чтобы его позвали ещё раз. — я ответил на ваши вопросы? — Руслан поднимается, проводя рукавом по губам; его щёки красные-красные, он дышит тяжело, но он выполнил свой долг. — нет, есть ещё один, — Михаил тянет уголки губ в едва заметной улыбке, — готов ли ты повторить это снова, если я попрошу? шорох пятитысячных купюр становится молчаливым ответом.