Важно

Когда Реборн неспеша входит на кладбище, Тсунаеши сидит на одном из надгробий, опираясь ногами в землю, рукой на холодный, влажный камень. И с бутылкой в одной руке, опущенной вниз. У нее усталый вид. Узкие черные брюки костюма измяты, туфли на каблуках испачканы в земле. И каштановые кудри рассыпались по плечам, по теплому пиджаку, светясь золотисто-коричневым в свете медленно опускающегося за горизонт солнца. Реборн подходит к ней. Тсунаеши выглядит старой, и это больно. Больно и горько. Потом она замечает его и поджимает губы, крепче вцепляясь в полупустую бутылку с вином. Ее глаза полны горечи и тоскливой печали, которые так легко она скрывает от всех остальных за железной выдержкой и уверенностью в себе. — Я знал, что ты будешь здесь, — Он кивает. — Конечно, — Нет смысла даже пытаться это отрицать. — Никогда не думал, что все будет именно так. Что он… Никто из нас никогда не был с ним друзьями. Но все же… Семья будет проклинать его годы. И пить в день его смерти до потери сознания. Тсунаеши хмыкает согласно, прикладываясь к бутылке. Ее губы уже синие от красного вина. — Я считаю себя проницательным человеком, — Продолжает бывший Аркобалено. — Но я никогда не думал, что он поступит так с Семьей… Что он может поступить так с тобой. — Не понимаю, о чем ты, — Резко обрывает Савада. И ее голос наполняется силой, которая пригибает к земле. Если бы Реборн не был сильнейшим в мире Солнцем, если бы он не был ее учителем… Он бы тоже, как и многие-многие другие, мог поддаться силе и власти Небесного Пламени. — Конечно же ты понимаешь, — Вместо того чтобы сгибаться от силы чужого давления и просить прощения, как желает какая-то часть его, он фыркает. — Другие могли бы не замечать… Все же это ты. Непогрешимое Небо. Но у меня есть глаза, Никчемная Тсуна. И я умею подмечать мелочи. Вы оба… — Ничего не было, Реборн! Никогда, — Настаивает она. И самоконтроль медленно истаивает, когда голос ее повышается, а отчаяние всплывает на поверхность. Когда Пламя ее вспыхивает бессильно, запертое железным самоконтролем и гудит печальную, скорбную мелодию, так подходящую кладбищу. — Может и не было, — Не считает нужным спорить он. — Может и не было… Но это не значит, что ты этого не хотела. Я видел, как вы смотрели друг на друга. Как он смотрел на тебя. Вы всегда были идиотами, но это не значит… Вас всегда тянуло друг к другу. Вы… — Хорошо! — Тсунаеши срывается. Поворачивает, наконец, к нему голову. В глазах ее горит огонь яростной злости, когда она почти кричит, а Небо сворачивается в груди в слишком горячий и большой ком, грозя вырваться оттуда и спалить дотла. И в глазах кипят невыпущенные слезы. — Хорошо! Да! Да, я хотела этого! Я хотела, чтобы что-то было! Но это ничего не изменило! И никогда уже не изменит! Это никогда ничего не изменит! Ее боль горчит на языке. Солнце Реборна виновато тянется к расстроенному Небу, пока он отводит глаза и сжимает левую руку в кулак. Ему хочется утешить ту, кто никогда не будет нуждаться в его жалости. Не по этому поводу. — Это имеет значение. Тсунаеши, — Бывший Аркобалено ждет, чтобы поймать ее взгляд. — Это было важно для тебя. Ты хотела этого. Для тебя это было… Это что-то значило. Как и для него тоже. Ты думаешь, я не видел, как он на тебя смотрел? Как его, его из всех, волновало, где ты, как твое самочувствие?.. Как он пытался… Пытался что-то сделать… Не говори, что это не важно, Тсунаеши. Это никогда не было глупостью. И ты не была обычной влюбленной девочкой. Поэтому это имеет значение. И ты имеешь право горевать из-за этого. Савада молчит. Только сжимает крепче бутылку. И сглатывает вязкую слюну. Она всеми силами пытается не смотреть на Реборна. Это… Его слова ввинчиваются в уши, не дают отвлечься. Алкоголь туманит рассудок, и она смотрит на ровные ряды серых могильных камней со скупыми надписями, на ухоженные дорожки и на солнце — яркое, золотое, совершенно уже не греющее. Дышать тяжело, больно пальцы, которые сжаты слишком сильно. И ей хочется плакать, чего она не может себе позволить. — Знаешь… — Она прерывается. Делает глубокий вздох. — Он… Он заполнял все свои документы, чтобы мне было меньше работы. И… Один раз в месяц, выполнял работу за меня. Чаще бы не стал, конечно… Но один день в месяц я могла устроить себе выходной… Я… Я вначале не обращала на это внимание. Я годами не знала, кто это делал, — Облизывая сухие губы и сглатывая. Все это вырывается непроизвольно, и она сама не понимает, зачем говорит. Зачем думает об этом. — Мне было все равно. Плевать, понимаешь? Это просто… Просто были заполненные бумажки. И лишь недавно я узнала, что все это время, это был он. Это… — Тсунаеши, наконец, смотрит на Солнце. — Это было всего за несколько недель, до… А еще, этот ублюдок, видимо, считал своей целью лично заполнить мой бар. У меня там теперь стоящая коллекция, — Смеясь совсем невесело и тряся бутылкой в доказательство. — И… И он несколько раз подавал заказы нашим ювелирам, чтобы мои новые украшения сочетались с его, — Опуская голову и смотря на свои руки. На тонкие бледные пальцы с аккуратными ногтями. Поджимая губы и качая головой, отчего распущенные волосы упали по плечам. — Мы предпочитаем одну кондитерскую в городе. Знаешь, даже продавец уже нас запомнил. Иногда он клал мне в пакет что-то из того, что я не ем. Потому что хотел, чтобы я передала… — Она поднимает взгляд. Ее глаза воспаленные и красные, но все еще сухие. И полны тоски и усталости. Даже в таком состоянии она не позволяет себе открыто выразить раздирающие душу чувства, и этим стоило бы восхищаться, если бы это не было так печально. — Ты… — Тсунаеши улыбается ему ломкой улыбкой. — Ты не должен это слушать, Реборн. Прости, тебе это наверняка совсем не интересно, — Запуская пальцы свободной руки себе в волосы и чуть оттягивая. — Напротив, — Бывший Аркобалено заставляет себя улыбнуться. Присаживается напротив ученицы и забирает из ее пальцев все еще наполовину полную бутылку, делая несколько щедрых глотков, а после облизывая губы. — Я хочу услышать. Все, что ты пожелаешь мне рассказать. Женщина хмыкает, кивает. Не просит назад бутылку, просто смотрит на могилы тяжелым, равнодушным взглядом той, кто похоронил уже половину Семьи. — Мы любили одинаковые книги и музыку, — Говорит она, через несколько минут молчания. — Иногда обменивались книгами, чтобы другой тоже мог прочитать. И всегда — всегда — спорили о сюжете и персонажах, даже если в глубине души сходились во мнении… Он умел играть на фортепиано. Я вообще-то случайно об этом узнала, не думаю, что что-то могло заставить его сыграть. Он ненавидел это. Впрочем, Такой уж… Характер. А я… Так ничему и не научилась, — Погружаясь все глубже в воспоминания. Так глубоко, что кажется, реальность там, а все это — кладбище, закат, вино, свежая могила и Реборн, слушающий внимательно ее исповедь — сон. — Мы оба любили ездить без сопровождения. Вместе… Ну, у нас не было шансов. Мы убили бы друг друга еще на моменте выбора машины, но… Я иногда этого хотела. Он… Господи, какая же он тварь, — Смеясь хрипло и обреченно. — Мы виделись реже, чем ты думаешь и каждый раз ругались до крика, до хрипа. Пару раз чуть не вцепились друг другу в рожи прямо на одном из званных вечеров. Девятый так и не сумел ничего с этим поделать… — Но это не помешало тебе полюбить его. — Любовь та еще сука, — Растягивая губы в карикатурной, фальшивой улыбке. — Я не думаю, что что-то вообще может помешать человеку любить. Я… Я никогда не сожалела, что у нас не было этого шанса. Ловя взгляд Реборна своими полными вины и отчаяния глазами. Вздыхая и отказываясь отворачиваться. — Я никогда не сожалела об этом, Реборн, — Будто пытаясь донести до него, как сильно она ненавидит себя за это. — До тех пор, пока все не закончилось, — Он кивает, понимая. Действительно понимая. Донне Вонголе никогда не следовало любить, а Тсунаеши уже давно стала больше Вонголой, чем обычным человеком и все же… Иногда терять надежду намного больнее, чем иметь ее и отказываться за ней следовать. Савада прикрывает глаза ресницами, молчит недолго, прежде чем вырвать у него из рук бутылку, запрокидывая голову и допивая вино, отчего несколько капель стекают по подбородку. Реборн поднимается с места и двигается в сторону выхода, на мгновение задерживаясь около Тсунаеши, но не находя, что сказать, лишь чуть ощутимо опуская ладонь на ее плечо и сжимая, сквозь слои дорогой ткани, защищающей от холодного осеннего ветра. Савада Тсунаеши… Остается на месте. Опускает руку с пустой бутылкой, но сидит, вновь устремляя пустой и задумчивый взгляд на свежую могилу и на надгробный камень, которого она не желала бы видеть еще много-много лет. Она кривит в ухмылке уголок губ, прежде чем сделать несколько глубоких вдохов и выдохов, и подняться с места, загоняя горечь, воспоминания и слезы под замок. Туда, где будет легче о них забыть. Кладбище остается пустым, когда она разворачивается, вскидывает подбородок и, чеканя шаг, направляется вслед за Реборном. Могила остается покинутой. Без букетов и венков. Без посетителей, кроме Савады. Лишь с ровными строчками годов жизни и имени. Для всех кроме двух человек и мертвеца этот визит Донны окажется тайной.