cherry coke bullshit

      В темно-синей комнате, по меньшей мере, около миллиона градусов жары, одеяло валяется скомканным на полу, а веснушки на лице Феликса украшены румянцем. Его губы на губах Джисона, а губы Джисона на губах Феликса. Хан раздвигает колени Феликса, и второй реагирует на это звуком, похожий на мелодию, доносящуюся с небес. Дыхание Джисона сбивается. Кто-то уйдет с разбитым сердцем.       — Подожди, остановись-       Отмотай назад. Поставь фильм на паузу. Стоп.       Давай не будем переходить сразу к сути. Это не то, с чего все началось, нет. Это началось примерно четыре месяца назад со скучного матча по теннису, двух скучающих друзей и пяти скучных вопросов.

🥤🥤🥤

      Вторник. Палящее солнце. Ясное небо. Этот день собрал в себе все.       — Как долго длится одна игра?       — Понятия не имею, он обычно играет в течение часа или типа того.       — Сколько еще осталось ему играть?       Джисон смотрит на свой телефон, нажимая кнопку блокировки.       — Еще час.       — Как ты думаешь, теннисные цыпочки горячие? — Джисон может почувствовать улыбку на лице Чана. Он усмехается.       — Ты просто… фу, — заявляет Джисон, но, тем не менее, на его губах появляется улыбка.       — Нет, я пришел к осознанию, что мой тип это теннисные цыпочки. Невысокие юбки и эти странные кепочки, которые они носят — это горячо. Не смотри на меня так, ты серьезно меня осуждаешь? — Чан закидывает руки за голову, смотря на Джисона, в ожидании ответа, хотя он знает, что ответ будет — да.       — Что касается тебя… твой тип… — напевает Чан, думая, что сказать. — Феликс в твоем вкусе, не так ли? — он смотрит на Джисона, который кривится еще до того, как успевает понять суть слов Чана.       Один, два, три, четыре, пять вопросов.       — Иу, нет, нисколько. Мне нравятся брюнеты, и ты это знаешь. Особенно высокие. Феликс совершенно не тот, — Джисон изображает отвращение, словно слова Чана полная чушь. — Несмотря на это, если бы я собирался влюбиться в него, то я бы уже давно это сделал, — он закатывает глаза. Безусловно. Если (большое если) он собирался влюбиться в Феликса, то он правда уже должен был это сделать.       Они оба вздыхают и откидываются назад, наблюдая, как Феликс растягивается и разминается на корте. Блондинистые волосы торчат в разные стороны, а на лбу выступают капли пота. Когда он замечает двух друзей сбоку, то улыбается им и машет рукой, и у солнца над ними появляется серьезный соперник.       — Он милый, — внезапно разрушает тишину Чан, но от этого заявление не становится менее правдивым.       — Ты кто такой? Гей? — смех Джисона мелодичный и громкий. Щеки Чана горят от смущения, когда он говорит своему другу заткнуться.       Они все еще сидят в стороне, пока Феликс не подходит к ним вприпрыжку в промокшей одежде и широкой улыбке. Это заставляет Хана задуматься на секунду, что не есть хорошо. Задуматься о Феликсе. Посмотреть на него и попытаться понять, может ли что-нибудь в своем друге заставить Джисона влюбиться в него. Нет. Он фыркает про себя. Он просто смешон, и невероятно, что Чан мог подумать о том, что Феликс в его вкусе.       Окей.       Это похоже на случайность. На это уходит неделя, работа парикмахера и пара ботинок на платформе.

🥤🥤🥤

      — Мне так скучно, — Феликс рисует сердечки на краю бумаги Джисона. Хан молчит, прекрасно понимая, что трое других друзей сидят вместе с ними, пытаясь учиться. Жалюзи не очень помогают защититься от солнца, что является катастрофой, потому что даже самые маленькие лучи кажутся огнем. Это заставляет Джисона потеть сквозь тонкую ткань рубашки. — Ты не можешь меня развеселить? — спрашивает Феликс, когда Джисон окончательно отрывает взгляд от своих записей, смотря в почти черные глаза в ответ.       — Ты хочешь лицезреть, как я потерплю полный провал? — Хан отвечает больше как констатацию факта, чем что-либо еще. Ему без разницы ответит ли Феликс. Он быстро отводит взгляд, боясь даже взглянуть на своего друга, потому что тот слишком близко.       Феликс дуется, кладя голову на плечо Джисона, и сладкий аромат его духов проникает в ноздри, а длинные (теперь темно-каштановые) волосы щекочут кожу на шее Джисона.       Он слишком близко. Хан практически бесшумно сглатывает, когда поворачивает голову, чтобы посмотреть на друга — их носы почти соприкасаются, и Феликс просто слишком близко. Джисон может внезапно воспламениться. Он трясет свое плечо, отталкивая Феликса от себя. Последний делает вид, что обижается, и тяжело вздыхает, поворачиваясь к Сынмину с другой стороны.       — Мне так скучно, — шепчет он ему, и тот немного смеется над выходками Феликса.       В этом нет смысла, но Джисон ощущает, как похожее чувство на ревность охватывает его, когда Феликс наваливается на их друга. Руки небрежно закинуты за плечи, а голова находится в пространстве между плечом и шеей. Он отворачивается, отвлекаясь на многочисленные заметки, и пять вопросов без ответов, которые не понимает.       Джисону хочется верить, что Феликс практически может читать его мысли, потому что через пару минут он снова находится рядом с ним, опустив плечи и заплетая самую маленькую косичку на затылке. На это требуется больше усилий из-за коротких волос Джисона, но через пять минут косичка уже готова, и Хан слышит, как Феликс удовлетворенно мурлычет. Это ужасно. Камни сдавливают его живот. Сладкий аромат снова проникает в легкие, так что Джисон просто делает глубокий вдох и позволяет своему телу запечатлеть это в своей голове. Феликс наклоняет шею и смотрит на цифровые часы на своем запястье.       Брюнет вскакивает на ноги, все еще держа пальцы в волосах Джисона. Хан покрывается мурашками по спине, и он смотрит на Феликса с растерянным выражением лица.       — Ах! Мне нужно бежать! — внезапно объявляет Феликс, когда руки покидают Джисона. В его голосе слышна паника, а глаза широко раскрыты. Он хватает спортивную сумку с пола под столом, все машут ему и бормочут прощания с разным уровнем энтузиазма.       — Джисон, — произносит Феликс, прямо перед тем как уйти, и добавляет, — ты все еще заберешь меня, да?       — Ага, увидимся позже.       Он оставляет дверь приоткрытой и к счастью для остальных, Джисон настолько мил, что встает и предлагает закрыть ее, даже если это является фигово осуществленной уловкой, чтобы увидеть, как Феликс уходит в последний раз — маленькая фигура исчезает в конце коридора с разворотом, взмахом и улыбкой. Это заставляет желудок Хана перевернуться.       Отсутствие Феликса одновременно успокаивает и причиняет боль. Хан снова садится на свое место и делает новый вдох, надеясь, что заметки волшебным образом обретут смысл, а ответы на вопросы займут всего секунду.       Вскоре после этого, Сынмин тоже уходит, судя по всему, он обещал потратить свое драгоценное время на обучение первокурсника в другой стороне кампуса. Что невежливо, учитывая, что Джисон думал, что тот ответит на остальные вопросы поможет с остальными вопросами. Он когда-нибудь спрашивал? Нет. Но это должно быть само собой разумеющимся.       Когда Сынмин и Феликс ушли, остались только Чанбин и Чан. Способность сосредоточиться в группе быстро падает по мере увеличения числа вздохов, выходящих из Джисона.       — Ладно, выкладывай уже, — говорит Чанбин. Точнее требует.       Будь честен. Просто скажи это.       Но что тут можно вообще сказать? Что Джисон серьезно влюбился в Феликса? В своего лучшего друга. Знающего его с тех пор, как они оба научились ходить; с тех пор, когда они были еще в пеленках; с тех пор, когда они вместе играли с грузовиками на детской площадке недалеко от домов, в которых выросли. Это неофициально-официальное золотое правило — не влюбляться в своего лучшего друга. Это настолько очевидная вещь, что Джисону не следовало это делать.       Что тут можно объяснить? Джисон и сам едва это понимает. Ради бога, ему двадцать лет и он знает Феликса почти два десятилетия. Он едва может отличить романтические у него чувства к Феликсу или нет. Все, что он знает, так это то, что Чан спросил неделю назад, был ли Феликс в его вкусе, и Джисон был уверен, что это не так, пока он неожиданно и без предупреждения не перекрасил волосы в коричневый цвет и не купил три новые пары ботинок — одни из которых были на платформе и делали его на пять-семь сантиметров выше. Все это не должно ничего означать, потому что Феликс и раньше ходил с темными волосами, безопасными для светло-каштанового цвета, и с блондом, которым баловался последние полгода. Он также был выше Хана до одиннадцатого класса, когда наконец-то второй не начал расти. Если из всего этого что-то действительно значило, то Джисон должен был влюбиться давным-давно.       Но, может быть, все это и не имело значения раньше, но сейчас это однозначно что-то значит. Сейчас все по-другому. Джисон просто не может догнать, что изменилось, за исключением того, что Феликс разбудил бабочек даже в самых глубоких уголках живота, и чувство, которого Хан не испытывал уже очень и очень давно.       — Ты знаешь, что это ты во всем виноват… — бормочет он и смотрит на Чана.       — Я? — Чан показывает на себя и его брови исчезают за линией волос. — В чем моя вина?       Щеки Хана покрываются румянцем, и он смотрит на стол перед собой. Он хочет быть честным, но ему неловко даже говорить об этом. Чанбин улавливает эту нерешительность.       — Ты провалил тест? — он делает предположение.       Нет. Джисон качает головой.       — Ты… совершил что-то… глупое? — спрашивает другой снова и Джисон как бы пожимает плечами.       — На самом деле это не очень-то помогает, — добавляет Чан, заставляя Хана бросить на него ненавистный взгляд.       — Серьезно, что ты сделал? — спрашивает Чанбин.       — Нуууу, — Джисон стучит головой по столу, уставившись в никуда. — Это Феликс.       Чанбин, безусловно, все еще сбит с толку, чтобы даже начать понимать, что должно означать «Это Феликс». Он и Джисон, по крайней мере, слишком дружны, чтобы ссориться, и ничто другое не указывало на то, что что-то могло произойти. Вообще ничего. Чан прикладывает руку к подбородку и можно услышать, как крутятся шестеренки в голове.       — Ааа, до тебя наконец-то дошло, что Феликс в твоем вкусе? — он говорит это в шутку, но Хан смотрит на них с лежачей головой на столе. Выражение его лица одновременно смущенное и жалкое, кончики ушей ярко-красные и с каждой секундой это распространяется на остальную часть его лица.       — Серьезно? — лицо Чанбина немного мрачнеет, в основном из-за того, что он искренне не может сказать, разыгрывает ли их Джисон или нет. Похоже, даже Чан не думал, что это окажется правдой, так что все остальные признаки на поддразнивание или подшучивание над ним стираются с его лица.       — Ты шутишь, — спокойно произносит Чанбин.       — Я… я не знаю окей, послушай. Чан сказал мне это и я типа задумался, что уже говорит о том, что ничего хорошего из этого не выйдет, — он садится и скрещивает руки на груди, начиная снова об этом думать, что как уже Джисон понял, не очень-то хорошо. — Он милый да, и я хочу сказать, что вы ребят, знаете это, но вы не видите его так, как я. Он мой лучший друг. Я… знаю его вдоль и поперек, также как он знает меня. На прошлой неделе меня это сводило с ума, потому что каждый раз, когда он виснет на моем плече, я вспоминаю разные вещи, которые заставляют меня хотеть взять его лицо и поцеловать. Он висит на моем плече каждую секунду и это похоже на то, что мы встречаемся, но делаем это платонически.       — Ага. Это называется быть друзьями.       — Я однажды уже целовался с ним.       — Игра в бутылочку не считается, — уточняет Чанбин.       — Слушай, я не говорю, что это имеет какой-то смысл, но вы тоже не говорите никому этого, пока я не выясню настоящие ли это чувства или глупый и мимолетный краш.       — Тогда что насчет Феликса? Он умрет, если не будет постоянно рядом с тобой, ты можешь это принять?       — Я… разберусь с этим.       Джисон собирает свои вещи, решая остальную часть заданий можно выполнить позже, предпочтительно, когда Сынмин не предаст своих друзей ради какого-то новенького, и сможет помочь ему — своему любимому другу.       — Для справки, Чан, я буду винить во всем тебя, если все пойдет наперекосяк. Спасибо за то, что поселил эти мысли мне в голову.       Начало предложения слетает с губ Чана, но Джисон не слышит конец, потому что уже выходит за дверь, как только слышит первое слово. Скорее всего, речь про то, что Чан не имеет никакого к этому отношения или уверенность в том, что ничего не случится. Опять же, Джисон никогда не узнает этого, проходя половину длинного коридора всего за пару секунд.

🥤🥤🥤

      — Тебя подвезти до дома?       Феликс поднимает глаза и слышит, как хрустит его спина. Кажется, что на самом деле не имеет значения, насколько сильно он растягивается, потому что его кости были несгибаемыми с самого рождения. Монотонный голос принадлежит выпускнику, с которым он тренируется, и хоть Феликс не может разглядеть улыбку на его губах, но он знает, что она есть под серьезным фасадом лица. Солнце светит позади него, оставляя фигуру и лицо затемненными, но при этом, успевая совсем немного ослепить Феликса. С того места, где сидит Феликс, он выглядит высоким, не меньше двух метров (которому в реальной жизни около ста семидесяти сантиметров). Старший протягивает Феликсу бутылку воды и поднимает бровь в ожидании ответа.       — Все в порядке, Джисон заедет за мной!       — Окей, — отвечает он, протягивая руку Феликсу, чтобы другой за нее взялся, и когда он наконец встает, старший едва ли на пару сантиметров выше него.       — Но спасибо, Минхо, — быстро добавляет Феликс, — Я бы предпочел поехать с тобой, чем с Джисоном, если честно, я каждый день удивляюсь, что он вообще получил права.       — Не ври, если когда-нибудь придется выбирать между ним или кем-то другим, я знаю, что ты выберешь его.       — Неужели я настолько очевиден?       — К сожалению.       Они идут рядом друг с другом от травяного корта к стоянке вдалеке. Солнце невыносимо опаляет, на улице по меньшей мере около миллиона градусов, что заставляет Феликса потеть сквозь каждый слой одежды. Он понятия не имеет, как Минхо может сдерживаться настолько, чтобы не жаловаться на это каждую секунду (что и делает Феликс).       — Спасибо за сегодня, — бормочет Минхо, отпирая машину. За ухом торчит тонкая сигарета, и он бросает свою сумку на заднее сиденье.       — Тебе тоже. Ты знаешь, как я люблю играть с тобой. Никто кроме тебя не пробуждает во мне боевой дух.       Минхо подмигивает и машина гудит, когда он ее заводит. Феликс уверен, что она почти совсем новая — у нее все еще присутствует тот запах новой машины, который больше нигде не встретишь. Он не уверен, откуда старший взял деньги на покупку такой машины, будь то богатые родители или сомнительная работа. На самом деле это не его дело, и скрытая сторона одна из частей Минхо, ведь все что он говорит, либо странно расплывчато, либо длинные предложения, которые вообще не раскрывают никакой информации. Даже если Феликс спросит, чем он занимается в своей жизни, например, закончил ли он колледж, старший ответит коротко и просто:       — Я делаю все понемногу.       — Твой парень здесь, увидимся, — Минхо кивает в сторону входа на парковку, где въезжает побитая красная машина и кладет тонкую сигарету между губами, приподнимая одну сторону рта вверх, когда Феликс кричит:       — Он не мой парень!       Одна машина выезжает и вписывается, как идеально вырезанный кусочек головоломки на стоянке. Нетронутый белый лак, явно кричащий «мое место здесь!». Что, честно говоря, действительно так и есть. Феликс быстро оглядывается вокруг, и все эти машины новейших моделей, всегда безупречны и без царапин, что хорошо отражает статус большинства людей, которые посещают этот клуб. Старики, новые машины. Молодые люди, старые машины. Пару мужчин постарше, лет по пятьдесят, стоящих у входа и курящих сигары, все в спортивной одежде для гольфа или с теннисными ракетами в руках, и у них абсолютно одинаковые лица, когда они видят, как красная машина подъезжает к Феликсу.       Бесценно.       Словно они никогда не видели такого зрелища, которого, скорее всего и не видели. Как участник их клуба имеет наглость ступить ногой в ржавую и избитую машину, вероятнее всего из девяностых (в плохом смысле). Это выше их понимания, разве что не позорно. Но Феликс не смущается, его улыбка доходит до глаз, когда она подъезжает к нему.       Джисон наклоняется над пассажирским сиденьем, чтобы опустить окно, потому что машина даже опережает автоматическую кнопку.       — Ты из Теннеси?* — Феликс видит рот Джисона еще до того, как окно открывается, и когда оно наконец-то опускается, друг закрывает глаза и потирает подбородок. — Потому что ты единственная десятка, которую я вижу, — смеется Хан, словно эта пикап фраза гениальна. Это совсем не так, но Феликс все равно восхищается им.       — Привет, — Феликс открывает дверь и опускается на сиденье, морщась, когда бедра касаются кожи, так как оно ужасно горячее. Между машиной и улицей ощутимая разница тепла, так что Феликс чувствует резкий контраст на своей коже, когда высовывает руку из открытого окна.       — Черт, эти старики так пялятся, что можно подумать, что они хотят меня трахнуть, — машина Джисона кашляет и грохочет, когда он нажимает ногой на педаль газа. И он, и Феликс смотрят на мужчин, осуждающих их совершенно бесстыдно. — Ты уверен, что тебе не запретят появляться здесь со мной и старой Руди?       Феликс бросает на них еще один взгляд, прежде чем покинуть стоянку, после чего смотрит на своего друга.       — Думаешь, я бы предпочел их тебе в любой день? — Феликс делает логичное заключение, игнорируя тот факт, что Хан назвал свою машину Руди. Это ужасное имя. Еще ужаснее, что Джисон настолько этим гордится. Вероятно, он любит машину больше, чем кого-либо из своих близких.       — Мы едем домой? — спрашивает Джисон, полностью меняя тему разговора.       — Пляж.       Это почти остается незамеченным, но Джисон кивает, и это все, что нужно Феликсу для подтверждения — легкий кивок, глупая и бессмысленная улыбка на лице друга. Она распространяется от водительского сиденья до пассажирского и тянет уголки рта Феликса. Улыбка снова достигает глаз, прежде чем он успевает сосчитать до трех.       Феликс снимает обувь с носками, когда они паркуются на обочине дороги, недалеко от белого песка и темно-синей воды. Он не ждет, пока другой выключит двигатель, прежде чем побежать к краю воды. Ему без разницы, что он наступает на острые камни и сосновые шишки, упавшие с деревьев не так давно. Ему хочется ни о чем не беспокоиться и прыгнуть в воду, но когда пальцы ног соприкасаются с холодной и темной бездной, то он останавливается как вкопанный. Вместо этого соленый воздух проникает в легкие, и он делает глубокий вдох, погружаясь в спокойную тишину. Это маленькая птичка в гнезде глубоко в лесу рядом с ними, случайная машина, которая проносится по дороге, это раздражение, которое издает Джисон, падая на песок позади Феликса. Но здесь спокойно и тихо.       Феликсу требуется миг, чтобы вернуться — он проводит пару секунд, присев на корточки, рисуя фигуры на мокром песке и наблюдая, как их смывает вода каждый раз, когда он делает вдох, далее он собирает маленькие ракушки рядом с собой и отдает Джисону внушительное количество.       Они молчат. Феликс молча пересчитывает ракушки, раскладывая их по формам и размерам, а Джисон наблюдает за ним и у него пробегает дрожь голове, когда видит, как друг сгорбился на коленях, считая каждую ракушку, словно это самая важная вещь в мире.       — Я купил немного еды, после того, как ушел из кампуса, — Джисону требуется приложить усилия, чтобы это прошептать, как будто это может нарушить атмосферу. Феликс оглядывается на друга, который берет непроницаемый зеленый пакет и кладет его перед ними.       — Вишневая кола? — Феликс смеется и берет одну из двух банок, соприкасаясь с пальцами Джисона на несколько секунд — Феликс не придает этому значения, в то время как щеки Хана вспыхивают красным оттенком.       — Что это еще может быть?       Они одновременно открывают свои банки. Феликс продолжает считать ракушки, а Джисон выкапывает рядом с собой небольшую ямку, чтобы поместить банку с напитком.       Еще даже не вечер, по крайней мере, Феликс никогда этого не замечает, но небо розовеет и воздух становится немного прохладным, что мурашки бегут по оголенным рукам и ногам, так что ему приходится зарыть ноги в песок, чтобы их согреть.       — Сорок две, — выпаливает Феликс. — Я имею в виду ракушки.       Джисон смотрит вниз на шесть разных кучек перед брюнетом. Он всегда находит поразительное количество ракушек, но, учитывая, что Феликс всегда бросает их обратно в песок, когда они уходят, он не сомневается, что другой в миллионный раз подбирает одни и те же.       — Держи, — Феликс берет одну, осторожно помещая в руку Джисона, словно боится сломать. Ракушка светло-оранжевого оттенка, с пятнами и линиями, покрывающими ее.       — Спасибо, — Джисон улыбается и убирает ее в карман.       Феликс откидывается на локти, делает глубокий вдох и ложится.       — Нет, — морщится Хан. — Ты весь потный. Песок прилипнет к тебе, к твоим волосам и так далее, — он жестом просит другого снова сесть. — Я не хочу, чтобы песок был по всей машине, — Джисон совершенно серьезен, что усиливает тот факт, что его машина уже похожа на мусорный бак. Феликсу хочется протестовать и жаловаться. Хотя бы подчеркнуть то, что малое количество песка не будет заметно в ней. Феликс настолько прекрасно осведомлен об упрямой стороне друга, что, вероятнее всего, без колебаний оставит Феликса здесь, если тот попытается сесть в машину вместе с песком (абсолютная ложь, потому что Джисон никогда бы этого не сделал).       Если ему нельзя лежать на песке, то пускай так и будет! Вместо этого он приземляется на бок Джисона, опираясь головой о колени друга, даже если эта поза доставляет неудобства. То, что сказал Хан являлось правдой: его одежда все еще потная (а теперь грязная и в песке), волосы стянуты сзади галстуком, и Феликс чувствует, как песок расползается сзади, где шея встречается с линией роста волос.       Пожалуй, это сделано не нарочно, а если точнее, то смахивает на стандартную реакцию — Джисон убирает все растрепавшиеся волосы с лица друга, проводя пальцем по щеке к веснушкам, обводя одно пятнышко за другим.       Феликса не заботит, что у него уже болит спина, ведь он может остаться так навечно, прижавшись щекой к узким джинсам Джисона. Он может оставаться так до тех пор, пока они не превратятся в камень и не покроются мхом и цветами, превращаясь в статуи, которых найдут через миллионы лет и это будет является доказательством того, что Джисон и Феликс были самыми лучшими друзьями, которые когда-либо жили на этой планете. Брюнет улыбается при мысли, что его дружба с Джисоном навсегда будет увековечена. Он слышит, как друг напевает незнакомую мелодию и ощущает, как холодный кончик пальца касается его лица, рисуя круги, звездочки и сердечки. Он думает о том, чтобы это все осталось навсегда.       Феликс мягко кладет свою руку поверх руки Хана, позволяя переплетенным пальцам находиться на щеке,словно это ничего не значит, оставаясь так навечно.       Окей. Они не остаются там навечно, но это не так уж и плохо. Небо почти становится темным, когда Феликс наконец садится, как следует, хрустя спиной, как деревянный человек, каким он и является — это, безусловно, слышно за километры и Джисон что-то об этом говорит, но Феликс просто смеется, не вслушиваясь по-настоящему.       Феликс раскидывает ракушки, пока Джисон возвращается к машине. Он уверен, что соберет, по крайней мере, добрую дюжину из них в следующий раз, когда будет здесь. Машина кашляет, словно она при смерти (хотя практически так и есть) и это окончательно сигнализирует Феликсу вернуться, даже если остаться на пляже с темной и спокойной водой звучит довольно заманчиво.

🥤🥤🥤

      — Посмотри на Руди! — Джисон указывает фонарем на сиденье своего телефона, как только Феликс выходит на улицу, всего в паре шагов от двери к своему дому. Он считает песчинки, которые другой оставил от одежды, волос и кожи на старом потертом сиденье. — Я же говорил тебе!       — Я заплачу за качественную чистку Руди и я не шучу, — отвечает Феликс, стряхивая песок с сиденья на дорогу. Джисон обижено фыркает, словно машина была бы в полном порядке, если бы не эти отвратительные остатки песка, оставленные Феликсом.       — Как бы то ни было, сейчас же отстань от моего ребенка!       Хан делает безразличный вид и Феликс закрывает дверь, но перед уходом он жестом просит Джисона опустить окно, что тот и делает, в замешательстве нахмурив брови.       — Спокойной ночи.       Усмехаясь и прищелкивая языком, Джисон тоже быстро бормочет спокойной ночи. Даже если он притворяется, что обижен, он никогда бы не ушел, не сказав этого в ответ.       Авто освещено редкими уличными фонарями, желтые оттенки от них сочетаются с темно-синим от сумеречной ночи и яркого лунного света. Еще один момент для него, чтобы запомнить и сохранить где-то в своих воспоминаниях, чтобы он никогда этого не забыл.       Руди остается на месте до тех пор, пока Феликс не окажется внутри дома и свет на крыльце не выключится — привычка, которую они никогда не выясняли, но она уже вошла в их рутину.       Феликс слышит машину, когда Джисон нажимает на педаль газа с ужасно громкой музыкой, предположительно из окна, которое другой никогда не закрывал.       Он понятия не имеет, что Джисон проклинает себя за то, что, возможно, был слишком резок с интонацией своего голоса, или за то, что не должен был придираться к Феликсу из-за песка. Это просто глупый песок, все его сиденье покрыто им! Феликс не знает, что Джисон помещает хрупкую ракушку в старую потрепанную коробку из-под обуви, которую прячет в ящике дома. Он не задумывается о том, что Джисон ложится спать с чувствами, пожирающими его изнутри. Чувства настолько сильные, неопределенные и сложные, что он не знает, что с собой делать.

🥤🥤🥤

      — Феликс!       Джисон смотрит, как Феликс протягивает руку, который стоит в метре от брюнета, пялясь на окончание руки Феликса и пустым участком рядом с ней.       — Хенджин!       Так зовут высокого блондина на другом конце, который берет руку Феликса и пожимает в ответ. Слава богу, что он блондин, иначе Хан оказался бы в другом море неприятностей. Он не может позволить этому сейчас занимать большую часть своих мыслей, так как он слишком напряжен, видя, как Феликс и Хенджин легко разговаривают с широчайшими улыбками на лицах. Сынмин стоит сзади Хенджина, рядом с парнем почти такого же роста, как блондин — темно-синие волосами и острыми глазами. Это первокурсник, ради которого Сынмин их бросил. Хенджин и Чонин — это те люди, ради которых Сынмин бросил своих друзей.       Ладно. Джисон немного драматичен.       Это не так. Хенджин просто общительный парень, с которым Сынмин сидит рядом в группе, а Чонин просто парень, который обратился к Сынмину, чтобы помочь ему с английским. Они просто два парня, которые нашли характер Сынмина очаровательным, как это сделали Джисон, Феликс, Чанбин и Чан. В этом нет ничего плохого. Но это не меняет того факта, что Джисон переполнен ревностью и завистью — чувства, которые окрашены в темно-красный и черный цвета.       — Кстати, эмо, который так и не представился зовут Джисон, — наконец заговорил Сынмин, скрещивая руки на груди, самодовольно улыбаясь. Джисон возмущен описанием, но не делает попыток это отрицать.       — Ага, все, чего ему не хватает, так это черных ногтей и густой подводки для глаз, — добавляет Хенджин и, может быть, это должна была быть безобидная шутка, но Хан воспринимает это как оскорбление. Как угодно. Он знает, что это не так, но ему не нравится, как рука Хенджина перекинута через плечо Феликса, поэтому он будет злиться на блондина, сколько захочет. Ему не нравится, что Феликс смотрит на Хенджина с этой широкой улыбкой на губах, поэтому он позволяет взять вверх над собой своей худшей стороной.       — Я должен встретиться с Чанбином, увидимся.       Он уходит. Словно ребенок, закативший истерику. Ему все равно.       Джисон сразу разворачивается ко всем спиной, поэтому никогда не увидит внезапной смены поведения Хенджина, который испугался, что переступил черту. Не замечает, что Сынмин больше не выглядит веселым, а наоборот — слегка испуганным. Не видит, как Феликс стряхивает с себя Хенджина и делает шаг в направлении, в котором шел Джисон. Все это уже не имеет значения, потому что Хан давно ушел, когда приходит сообщение, в котором задается вопрос о его внезапном уходе.

🥤🥤🥤

      Сегодняшнюю тему на 107,3 FM во время часовой радиопрограммы Джисон называет «единственная причина, по которой я когда-либо включу это радио — это любовь». Единственная причина, по которой он слушает эту удивительную программу, заключает в том, что Чанбин — ведущий и неповторимый гений перед микрофоном. Помогает и то, что у него есть симпатичный соведущий с неотразимым очарованием и умом, но Чанбин — настоящая звезда. Единственная причина, по которой он подключился к ней сегодня, состоит в том, что Джисон бродит по вестибюлю упомянутой радиостанции, даже если бы он предпочел не слушать эту конкретную тему. Любовь, любовь, любовь.       Чанбин несет чушь о любви, отношениях и свиданиях в наушники Джисона. Он проводит время, ожидая, когда это закончится, не сводя глаз с охранника на стойке регистрации, который отказался впускать внутрь даже после того, как Хан продолжил длинную речь о прекрасной и долгой дружбе между ним и Чанбином, чему охранник не поверил (что является оскорблением, особенно учитывая, что Джисон был здесь так много раз, что ему следует вручить пропуск постоянного гостя, но, очевидно, что охранник не любит Хана и не впускает его по этой причине).       — Это сложная тема, так что часа будет мало, — говорит Чанбин и милый соведущий соглашается, напевая. — Но я думаю, что это то, о чем люди должны больше говорить. Любовь. Мне нравится это. Это такая смертная вещь — любить, понимаешь? Это то, что делает людей людьми, способность любить, потребность в любви, роскошь испытать любовь так, как мы это делаем. Недавно у меня был разговор об этом с другом-, — Джисон задается вопросом о каком друге он говорит, потому что это был не он и на секунду забывает, что у Чанбина есть другие друзья. — Концепция любви основывается на смертности, не в том, что бессмертные существуют, но если бы они существовали, то не любили бы так, как смертные, а люди это могут, потому что мы любим друг друга, потому что мы уязвимы и нам нужно, чтобы люди понимали и видели нас.       — Несмотря на твою мрачную внешность и все такое, ты довольно романтичен, — соведущий шутит о том, насколько тот сентиментален, на что Чанбин цокает и предлагает песню, которая быстро замолкает.       Джисону приходится сидеть в тишине три минуты и семь секунд, пока играет песня. Его мучает лицо в форме сердца, миллион веснушек, пара темно-карих глаз и шоколадные волосы. Маленькие ручки, которые умещаются в его собственные и ботинки на платформе, которые ненавидит Джисон.       Есть небольшой финальный разговор, и два ведущих проводят его, подшучивая друг над другом, на самом деле не придя к окончательному итогу по теме сегодняшнего вечера. Джисон просто благодарен, когда слышит тихий звонок, означающий, что программа наконец-то закончена. Он не ждет и больше минуты, прежде чем позвонить Чанбину, требуя, чтобы тот спустился в вестибюль. Он угостит их двоих мороженым, говорит он, потому что сегодня так солнечно, и было бы стыдно позволить пропасть этому дню зря. Хан уверяет, что другой причины нет, и Чанбин притворяется, что не знает, что друг лжет.       — Почему ты не поднялся? — Чанбин держит в руке кофе, и, несмотря на жаркую погоду, он одет в большую толстую толстовку с капюшоном.       — Потому что ваш тупой охранник думает, что я войду туда и попытаюсь напасть на тебя, — Хан показывает язык упомянутому охраннику, которому на самом деле все равно. Он просто закатывает глаза и отворачивается в другую сторону.       — Так это ты?       — Еще не решил, я в плохом настроении.       — Тогда мороженое?       Джисон утвердительно кивает. Они идут к магазину на углу, где Чанбин выходит с одним мороженным, а Джисон с тремя фруктовыми мороженными, бормоча что-то о том, чтобы другой не осуждал его. За пределами магазина он нажимает случайные цифры на торговом автомате, откуда вываливаются две банки вишневой колы, и Хан не особо задумывается об этом. Он просто бросает их в рюкзак и продолжает идти рядом с другом. Чанбин открывает и закрывает рот, задаваясь вопросом, стоит ли это комментировать, так что просто сразу переходит прямо к делу.       — Итак, покончим с этим, что произошло.       — Произошел Сынмин и его новые гребаные друзья, — Джисон раздражен, но не по-настоящему. За исключением того, что он притворяется, что правда так и есть, и смотрит на Чанбина, когда тот смеется.       — У него появились новые друзья, — подтверждает Чанбин.       — Ага, какой-то первокурсник и какой-то- какой-то тупой горячий парень, с которым он сидит вместе на лекции, он был полностью поглощен Феликсом.       — Оу, так вот в чем дело, — напевает Чанбин и поворачивается к другу так драматично, как только может. — Проблема не в том, что у Сынмина появились друзья, а в Феликсе.       — Нет, это не так.       Эм, да, это определенно так.       — Ты не злился на меня, когда я дружил с Чаном до того, как он был представлен вам. Ты не злился никогда на того горячего старшеклассника, с которым играет Феликс в теннис, в лучшем случае ревнуя, потому что он флиртует с ним. Так почему же ты злишься на Сынмина за то, что у него есть другие друзья, если это не имеет никакого отношения к Феликсу? — спрашивает Чанбин, и его голос звучит искренне ошеломленным. Джисон хмурится.       — Он был полностью поглощен Феликсом.       Под «он» Хан подразумевает Хенджина и фактически он не был поглощен Феликсом, это была всего лишь рука на плече другого. Это нельзя описать как что-то другое, и даже если Хенджин флиртовал с Феликсом (не если, потому что Джисон уверен в обратном), то у него есть все права на это. Не похоже, что Джисон и Феликс встречались. Хан кусает мороженое, и оно начинает стекать по бокам палочки. Он проклинает солнце и хочет, чтобы оно исчезло.       — Прошло уже больше месяца, Джисон, — говорит Чанбин, словно это должно что-то значить. — Ты уже понял что это?       — Ага. Это не краш, — то есть Джисон никогда не был влюблен в кого-то так, как сейчас. Это не увлечение или мимолетный краш, потому что прошел месяц, а друг по-прежнему все, о чем он думает весь день, каждый день и это утомительно. Он видит Феликса почти каждую секунду дня, и можно подумать, что у него есть перерыв, по крайней мере, когда он дома и ложится спать, чтобы выспаться от страданий, но нет, Феликс с радостью появляется во снах, словно он принадлежит им. Намек на новые страдания.       — Думаю, ты должен сказать ему об этом.       — Думаю, что мне абсолютно не следует этого делать.       — Но, типа-, — начинает Чанбин. — Ты не сможешь ходить так вечно, в конце концов, это убьет тебя.       — Чувак, я блять это знаю, но происходит так много всего. Мы тонем в финалах, и Феликс каждый день просит позаниматься с ним или могу ли я забрать его с тенниса. Ты знаешь какой он горячий в теннисной одежде? И, кстати, скоро летние каникулы, а это значит, что в августе он по-любому пригласит меня в их ебаный летний дом, как он всегда делает в конце лета. Как я должен выжить, деля с ним постель целую неделю? Раньше это никогда не было проблемой, но теперь я чертовски влюблен, так что, что я блять должен делать?       Джисон отрывает взгляд от, теперь уже второго фруктового мороженого и его глаза ищут ответ, и, кажется, что Чанбин знает его. Гуру любви или типа того. Старший очевидно, хочет ответить «скажи ему», но это не то, что хочет услышать Джисон. Он хочет, чтобы друг сказал, что все будет хорошо, что он не влюблен, что завтра он проснется и все будет так, как раньше. Джисон и Феликс лучшие друзья, ни больше, ни меньше, ничего.       Просто лучшие друзья. Хан не должен говорить Феликсу, потому что, если он это сделает, то все это исчезнет, верно?       Чанбин открывает рот, чтобы что-то ответить, но до ушей Джисона доходит не слегка резкие и серьезные слова Чанбина, нет. Это его имя в обеспокоенном, глубоком и хриплом голосе Феликса.       — Ты! — продолжает Феликс. — Зачем ты это сделал? — он идет так быстро, что за считанные секунды оказывается в дюйме от Джисона.       — Я купил тебе мороженое, — отвечает Джисон, улыбаясь так фальшиво, как только может (меняет тему так быстро, насколько получается).       — Джисон.       — Я же сказал, что мне нужно встретиться с Чанбином, — ответ не удовлетворяет Феликса, и это так очевидно, что Хан чувствует, как съеживается от стыда из-за своей же практически лжи.       Чанбин, о котором идет речь, прерывает их обоих.       — Простите, ребят, решайте свою любовную ссору без меня, вместо этого я позвоню Джисону вечером, — он разворачивается и начинает идти в направлении радиостанции, оглядываясь и встречаясь с парой горящих глаз. Взгляд, который бросает на него Джисон так и говорит «Заткнись. Нахуй.».       — Был в плохом настроении, не хотел говорить об этом перед Сынмином и остальными, — отвечает Джисон после сорока секунд мучительного молчания.       Они вдвоем начинают идти, и Феликс неохотно открывает мороженое, читая мелкий шрифт, и приходит в восторг от вкуса. Кажется, он ждет, что Джисон продолжит, но когда больше ничего не следует, он прочищает горло.       — Хочешь поговорить об этом сейчас?       Господи, Джисону так сильно хочется сказать ему об этом, что он чувствует боль в сердце, когда отвечает «нет» вместо этого. Они останавливаются у первой попавшейся скамейки, под которой на земле лежат пачки от сигарет и две монеты. Джисон подумывает их взять (монеты, конечно же), но количество грязи, дерьма и всего, что между ними, удерживает его от этой затеи. Он садится на спину, моля бога, чтобы скамейка была прикреплена к земле.       — Это вкусно? Я даже понятия не имею, что купил.       — Ммм, ананас, хочешь попробовать? — мороженое выскальзывает из губ Феликса, и тот протягивает его Джисону, который чувствует себя полным извращенцем из-за миллион мыслей, которые проносятся в голове. Хан думает, что может потерять сознание от теплового удара, и господи, он бы предпочел попробовать вкус на губах Феликса, но, увы, вместо этого он нервно кивает.       На вкус совсем не похоже на ананас. Похоже на Феликса.       — Вкусно.       Феликс кивает, заканчивая, пока на них светит солнце. Их даже не спасает ни одно облачко. Джисон потеет сквозь слои одежды, чувствуя, как ткань черных шорт обжигает кожу из-за безжалостных лучей солнца. Он молча достает из сумки две банки колы, когда видит, что Феликс доел мороженое. Он приоткрывает одну из них прямо рядом с ухом брюнета, когда другой вздрагивает от громкого шипения. Это самое странное совпадение, что он купил две банки, когда Феликс неожиданно побежал за ним. Ага, совпадение.       Когда он оглядывается на Джисона, на его лице появляется что-то озорное и легкое.       — Я не могу поверить, — говорит он, но, тем не менее, принимает вишневую колу. Хан чувствует радость, после того как достает свою собственную из сумки. Чему радоваться? Джисон понятия не имеет.       Он безумно благодарен тому, что сидит немного сзади Феликса и имеет возможность наблюдать за его лицом, словно от этого зависит его жизнь. Это действительно нечто, когда кожа другого человека становится настолько золотистой, как только весной появляется солнце и как веснушки становятся на несколько оттенков темнее, выделяясь так, как будто это единственное, что нужно видеть. Джисон ненавидит признавать, как другому идут темно-каштановые волосы, сочетающиеся с темными глазами, которые оставляют Феликса в этом прекрасном и теплом летнем сиянии. Он протягивает руку очень осторожно и зарывается пальцами в кожу головы Феликса. Тот в свою очередь отвечает гудением и наклоняется к нему. Поиграв с волосами в течение пары минут, он тратит довольно много времени, заплетая три косички на длинных волосах сзади. Он осознает, когда заканчивает последнюю, что косичка в собственных волосах осталась там с самого утра, когда Феликс был слишком уставшим, чтобы слушать их лектора. Феликс откидывается назад, наклоняясь к Джисону, закрывая глаза. Они вместе слушают в тишине пение птиц и оживленную улицу. Губы Феликса выглядят сладкими, и Джисон борется с желанием наклониться и узнать, похожи ли они на вкус ананаса или Феликса.       — Я правда сожалею о том, что произошло раньше, — наконец выдавливает Джисон. Его гордости трудно принять тот факт, что он был не прав. Глаза внезапно пристально смотрят на него, волосы полностью убраны с лица другого, и Хан позволяет себе полюбоваться круглым, сердцеобразным и нежным лицом всего секунду, прежде чем вернуться в реальность.       — Все в порядке, но, пожалуйста, поговори со мной, если тебя что-то беспокоит.       — Ммм, — напевает Джисон, поджимая губы. — Конечно, я так и сделаю, — добавляет он и уверен, что Феликс слышит, что он лжет. — Я припарковал Руди на территории кампуса, не хочешь прокатиться? — спрашивает Хан и не понимает, почему ему нравится причинять себе боль таким образом. Знать, что каждая секунда, которую он проводит с Феликсом, причиняет боль его сердцу. Это заставляет так сильно страдать, что он не может выразить это словами.       Так странно, как сильно ты можешь хотеть кого-то другого, когда ты уже проводишь с ним каждую секунду своего существования. Этого просто недостаточно. Джисон знает почему, даже если он не хочет об этом думать.       Они сидят в машине с опущенными окнами и слушают музыку с CD-диска, который застрял в плеере с октября прошлого года. Они выкрикивают слова и едут быстрее, чем должны. Джисон потеет на своем сиденье со смехом в горле, в то время как Феликс трясет головой в такт песне с такой силой, что Хан боится, что тот ударится лбом о бардачок.       На секунду их взгляды пересекаются. Феликс смотрит на Джисона и во взгляде другого читается, что Хан его лучший друг, который когда-либо у него был. Джисон смотрит на Феликса, и чувство вины наполняет желудок, как черная бездна, ведь это его лучший друг и любовь всей его жизни.

🥤🥤🥤

      Июль, жара, комары, голубая вода, сильный запах листьев и хвои.       Самый неловкий поход, который им когда-либо придется пережить.       Планировалось, что это будут только Джисон и Феликс. Первый не мог вынести мысли о том, что они будут делить палатку наедине в течение трех дней и двух ночей, черт возьми, нет. Так что то, что он запаниковал и пригласил Чанбина, было не так уж и удивительно. После чего Чанбином были приглашены Чан и Сынмин, потому что:       — Я отказываюсь быть третьим лишним.       Естественно, группа из пятерых друзей звучит как отличное проведение времени, не так ли?       До тех пор, пока, к худшему кошмару Джисона, Сынмин не приглашает двух своих новых друзей (Хан все еще верит, что Хенджин флиртует с Феликсом каждый раз, когда они видят друг друга, и каким-то образом Чонин втягивается во всю эту неразбериху. Он, если честно, просто немного ревнует, потому что они заставляют Сынмина так много улыбаться, не то, чтобы он признавался в этом вслух).       И затем, за два дня до того, как они собирались уезжать, Феликс нервно смеется и спрашивает с красными и смущенными щеками, может ли присоединиться еще и Минхо.       — Он был очень подавлен в последние дни, и я подумал, что ему было бы полезно немного прийти в себя, природа ведь должна исцелять, верно?       Прежде чем кто-либо успел ответить, он быстро признается, что уже пригласил его.

🥤🥤🥤

      Восемь парней сидят у жалкого костра, и ни один не открывает рот. Все смотрят на большой котел с водой, терпеливо ожидая, когда он закипит, чтобы они смогли поесть рис в напряженной тишине. Все лучше, чем случайный кашель, тихие перешептывания между Хенджином и Чонином, а также приглушенные ругательства Минхо, который пытается заставить свою зажигалку работать (вместо этого ему приходится держать лицо в опасной близости от огня, чтобы зажечь сигарету между губами).       Интересная компания из восьми человек, чего нельзя отрицать.       Чан смотрит на них всех по очереди, затем надеясь разрушить тишину, он открывает рот.       — Вы знаете, когда я был ребенком, то каждый год ездил в поход со своей семьей, и однажды летом я столкнул свою сестру в озеро, около которого мы остановились. После этого мы перестали ездить куда-либо, — все они беззаботно хихикают, в то время как Чанбин выпрямляет спину.       — Эй! Моя сестра однажды сделала то же самое со мной, когда мы были на каком-то дурацком курорте. Мне было лет шесть, и я не умел плавать. Увидел свет в конце туннеля и все такое.       Это несомненно вызывает несколько смешков у остальных, к большому огорчению Чанбина, который оскорблен тем, что они все смеются над его предсмертным опытом.       Они неосознанно идут по кругу, делясь историями из своего детства. Есть рис не так неловко, и Джисон на секунду забывает о ревности.       Феликс вздыхает, но он счастлив, наклоняясь к Хану и совсем не замечая, как напрягается другой. Солнце еще далеко не село, но густой лес и озеро недалеко от них определенно добавляют воздуху холодности и влажности, также приманивая стаю комаров.       Сейчас они все еще находятся в странном состоянии, в котором половина из них друзья, а половина — нет. И единственный способ положить конец этому слегка неловкому напряжению, конечно, с помощью одной вещи, которая способна объединить группу молодых парней в расцвете сил — достаточное количество алкоголя.       Три ящика пива, две бутылки текилы и полностью заряженная колонка с двумя батареями питания на всякий случай.       — Чувак, какого хрена, — Джисон сидит, не сводя глаз с лица Минхо, выискивая хоть какое-то движение в мышцах другого, что невозможно, потому что их нет, даже после двух рюмок текилы выпитых подряд. — Феликс, он сумасшедший. Сделан из стали или что-то вроде того.       Феликс смеется и беззаботно перебирает волосы Джисона. Чонин, Чанбин и Хенджин сидят в метре от них в оживленной беседе. Похоже, что они потеряли способность понимать громкость своих голосов, когда в их организм попало слишком много пива. Феликс потерял след Чана и Сынмина, но он уверен, что они либо отливают где-то за деревьями, либо трезвеют, согнувшись пополам над камнем, очищая свои желудки.       — Сделай еще раз, — требует Джисон.       Минхо пожимает плечами и дрожащей рукой наливает еще одну рюмку в пластиковый стакан. Он проглатывает это в течение секунды и теперь, когда у него есть два свидетеля, он не позволяет себе морщиться, даже если очень сильно этого хочет.       Феликс чувствует слабое тепло от костра, все еще не понимая, как он держится, потому что не замечал, чтобы кто-нибудь приглядывал за ним. Уже, наверное, прошло полчаса, но огонь все еще неистово горит. Он стоит сзади Джисона, поглаживая того по волосам и лбу там, до куда может дотянуться. Друг наклоняется к нему, принимая это со всей любовью. Напевая каждые две минуты и часто бормоча:       — Ты лучший.       Все закончилось не так уж и плохо, нет, Феликс хотел бы сказать, что это был успех. Несмотря на то, что его руки усеяны комариными укусами. Небо темнеет раньше, чем ожидалось и всех их окружает этот глубокий синий свет, борясь с ярко-оранжевым пламенем. Феликс щурится, пытаясь все это запомнить. Он усиленно думает. Сегодняшнее знакомство, неловкое предобеденное время, затем смех, разносящийся в воздухе, его лучший друг и все остальное — он вспоминает все это.       — Я запомню это, — Феликс уверяет сам себя. Этот вид и опыт стоит запомнить.       — Хэй! — Чан идет, пробираясь сквозь деревья и Сынмин идет прямо за ним. Кончики их ушей розовые, и Феликс не может сказать, то ли сияние на лице Чана от лучшего минета в его жизни, то ли от того, что его наконец вырвало не меньше дюжины банок пива, протрезвев таким образом.       — Вы, ребят, сосали лица друг друга? — Джисон кричит им в ответ, и прежде чем они успевают подойти к группе, лицо Чана полностью краснеет, а Сынмин качает головой, указывая на Чана и беззвучно имитируя рвоту. — Иуу, серьезно? — голос Хана звучит разочаровано, по какой-то неизвестной причине.       — Я собирался сказать, — Чан немного запинается в своих словах, словно Джисон только что ударил его в живот. — Я вспомнил, что принес ту игру с выпивкой и мы должны в нее сыграть.       Все на секунду задумываются насчет этого. Звучит довольно весело, поэтому после серии кивков и соглашений пара ключей пролетает между Чанбином и Чаном. Последний благодарит его и начинает тащиться к двум машинам, припаркованным недалеко от них. Руди и безымянному авто, принадлежащему Чанбину (Джисон называет его Немо из-за ярко оранжевого цвета, но Чанбину это не нравится и он отказывается давать ему имя).       Поначалу это немного сбивает с толку, особенно потому, что Чан никогда не играл в нее раньше, читая правила, когда половина из них находится далеко за пределами состояния нормальной обработки информации, а костер является единственным источником света… окей, это небольшая проблема. Но через время они привыкают к этому, понимая, что игра не более чем продвинутая версия правды или действия.       Феликс чувствует, как у него гудит голова, когда он допивает последний глоток своего пива. Он оглядывается и задается вопросом, как у них еще может остаться только один ящик пива? Он смотрит на всех остальных, которые тесно прижались друг к другу и все одинаково покраснели. Окей, теперь он понял. Хенджин что-то говорит, и он пропускает это мимо ушей, но все остальные смеются, поэтому Феликс тоже смеется, наклоняясь к уху Джисона, чтобы шепотом спросить, что тот сказал. Из уст собеседника ничего толкового не выходит, но это нормально, потому что, по крайней мере, он обнимает Феликса за плечо и делится с ним своим теплом.       — Тогда кто, по-твоему, целуется лучше всех? — Сынмин спрашивает Хенджина, который долго и тщательно обдумывает свой ответ. Феликс не знает, что было сказано до этого, и как только он открывает рот, чтобы спросить Хана, Хенджин отвечает:       — Думаю, это Феликс.       И Феликс и Джисон поворачиваются в сторону Хенджина, который сидит прямо рядом с Джисоном.       — Ого, правда? — спрашивает Феликс. — Что во мне заставляет меня выглядеть хорошо целующимся? — он поднимает брови, ожидая похвалы.       — Не знаю, есть что-то такое в твоем лице.       — Ну, ты прав, — Феликс улыбается и немного выпрямляет спину, тем временем Хенджин наклоняется вперед, смотря мимо Джисона, чтобы полюбоваться веснушчатым и довольным лицом.       — Спорим?       — Спорим, — смеется Феликс, и вдруг все, кроме Джисона, кричат «поцелуй, поцелуй, поцелуй» и, конечно, они не могут не сделать этого после такого. Так что Феликс наклоняется над Джисоном, и Хенджин тоже наклоняется к нему — это проходит быстро и без каких-либо страстей, просто поцелуй со случайным языком.       Все подбадривают их, словно они в девятом классе, и это просто весело- ну, всем, кроме Джисона конечно, и Чана с Чанбином, которые немного съеживаются, но не могут скрыть своего легкого волнения. Все заканчивается через десять секунд и они расходятся. Хенджин кивает в знак согласия.       — Он действительно хорош, — говорит он.       Феликс благодарит его, отвечая на комплимент, не замечая, что лучший друг сидит между ними с бледным лицом и с гримасой, которую не в состоянии скрыть. Феликс даже не замечает, что Джисон спешит закрыть лицо банкой в руке, допивая остатки в надежде либо потерять сознание, либо, может быть, стошнить — что угодно, чтобы он просто мог уйти отсюда на секунду.       О, и Феликс так много смеется и говорит, что не видит как его другу больно. Если бы он знал, то сам был бы переполнен чувством вины до предела. Может быть, хорошо, что он не знает, думает Джисон, потому что даже если он ревнует, последнее, чего он хочет, чтобы Феликс каким-то образом думал, что он сделал что-то не так.       Не успевает пройти много времени, прежде чем желудок Феликса начинает переворачиваться, после того, как Минхо скармливал ему один шот за другим и он начинает думать о том, как поцеловал Хенджина, и это немного неловко, потому что он не может поверить, что он сделал это перед всеми и:       — О боже, что если Хенджин действительно понял, что я правда плох, и просто не осмелился сказать это при всех?       — Ты в порядке? — он слышит, как шепчет Джисон, находясь рядом с его ушами. Он хихикает совершенно непреднамеренно, сладкий голос похож на мед, даже если он дрожит и нервничает.       — Ага, но меня может стошнить на твою обувь, — Феликс видит, как ноги отскакивают, словно он действительно собирается это сделать.       — Ты хочешь, чтобы тебя стошнило? — спрашивает Джисон, и Феликс слышит, что он удивлен.       — Нет, — вздыхает Феликс, закрывая глаза, и надеется, что мир перестанет общаться. — Я хочу твою дурацкую… вишневую… колу.       — Она у меня в машине.       Феликс загорается и даже не нужно просить дважды, так как Джисон уже встает на ноги и осторожно идет к машине. За ним следует пара шагов, и когда Хан оглядывается, чтобы посмотреть, кто это, то замечает Минхо, идущего за ним с особой осторожностью, стараясь не упасть.       — Я хочу отлить, но боюсь темноты.       — Как долго ты держал все в себе? — Джисон слегка усмехается.       — Слишком долго.       Джисон открывает багажник своей машины, убирает сумку с одеждой, которую он всегда упаковывал, две коробки с настоящим хламом и заглядывает под откинутое одеяло в поисках банок колы, которые, как он знает, здесь еще есть.       В конце концов он находит их, но Минхо все еще стоит за деревом, и Хан достаточно вежлив, чтобы не оставлять другого после того, как тот признался, что боится темноты. Было бы жестоко, если бы он на самом деле этого не сделал.       В конечном итоге, Минхо находит дорогу обратно к машине, где стоит Джисон с дурацкой вишневой колой в каждой руке. Минхо использует бутылку с водой, чтобы помыть руки, морщась от холода. Они оба поворачивают головы в сторону оставшихся шестерых ребят, когда те начинают смеяться. Губы Феликса снова на щеке Хенджина, оставляя дюжину влажных поцелуев на загорелой и покрасневшей коже. Джисон смотрит на землю и темную траву, которая дотрагивается до ног.       Минхо прислоняется к крыше машины, пока Джисон захлопывает багажник.       — Ты влюблен в него…? — спрашивает Минхо, но, похоже, он уже это понял. Хан принимает свою судьбу и кивает со смущенным и мрачным лицом. — Мне жаль, — продолжает старший.       — За что?       — Не может быть, чтобы любить кого-то вроде Феликса было легко. Он настолько рассеян, насколько это возможно. Не осознает, когда прикасается, обнимает и целует тебя в щеку, словно это ничего не значит. Это мучительно. Представь, тебе еще хуже, так как ты лучший друг и все такое.       Джисон в шоке смотрит на Минхо, хоть ему и трудно разглядеть его, тени отбрасываются на проницательное и взрослое лицо.       — Ты…? — выдавливает из себя Хан, не зная, что сказать.       — Нелегко влюбляться в парней и встречаться только с парнями твоего возраста в загородном клубе, где девизом с таким же успехом может быть что-то дико расистское или гомофобное. Феликс был первым парнем, которого я встретил и который был открыт со всем этим. Я живу дальше, но первые несколько недель, что я его знал, были ужасны. Его так-       -легко любить, — Хан заканчивает предложение за Минхо и горько смеется. — Я едва могу это больше выносить.       Они начинают возвращаться назад к остальным.       — Ты будешь двигаться дальше, — уверяет Минхо, но Джисон начинает чувствовать, что единственный способ избежать этих эмоций, так это исчезнуть на лет десять, чтобы жить в одиночестве.       Феликс находится в счастливом неведении о разговоре двух своих друзей друг с другом. Он чувствует только, как холод прижимается к его щеке, поэтому он принимает это с быстрым «спасибо» и продолжает разговаривать с Сынмином и Хенджином.       — Думаю, что я пойду спать, — Джисон чешет шею и указывает на палатку, которую он делит с Феликсом. Он хотел, чтобы они не делили ее прямо сейчас.       — Ты хочешь, чтобы мы-, — Чан тянется к колонке, Джисон только качает головой и бормочет, что все в порядке. Его голос не слышен из-за музыки, но Чан прекрасно его понимает.       Феликс хватает руку Джисона, когда она тянется через его плечо.       — Ты в порядке? — он шепчет, и Джисон понятия не имеет, как слышит его, но он слышит и отвечает:       — Да, просто устал, — Феликс знает его достаточно долго, чтобы распознать ложь во спасение. Две части борются за то, что должен ли он попросить Джисона сказать правду или нет. В конец концов он никогда этого не делает, поэтому просто позволяет другу проскользнуть в темно-красную палатку. Он слышит, как друг бродит там, ворочаясь в своем спальном мешке, несмотря на оглушительную музыку.       Медленное и странное чувство вины начинает заполнять желудок, словно он напивается им. Оно сильное и обжигает горло, давит на него и он ощущает, как оно заполняет его. Он не уверен почему… почему он чувствует себя виноватым. Возможно, это потому, что ему весело, ведь смех все еще отдается эхом из прошлого, в то время как Джисон там явно не веселится. Или он сделал что-то, чего не знает, и думать, что каким-то образом он причинил боль своему другу, так же напрягает.       — Думаю, что я тоже пойду спать, — Феликс слегка улыбается. Эта улыбка вялая и ленивая, но все вокруг кивают и они, кажется, понимают, что ему не нужно объяснять, почему он ложится спать именно сейчас.       Феликс делает быстрый поворот к машине Джисона, чтобы взять толстовку. Это одна из толстовок Джисона — темно-красная и слишком большая для любого из них двоих. Он надевает ее перед тем, как войти в палатку. Музыка у костра почти прекратилась, и оставшиеся разговоры стихли. Хенджин и Сынмин зевают, и Феликс не сомневается, что они все скоро тоже лягут спать.       — Ты что, спишь? — шепчет Феликс, закрывая за собой палатку на молнию. Джисон не отвечает, но качает головой.       — Можешь открыть свой спальный мешок? — Феликс падает на колени рядом с Ханом, постукивая пальцами по своим обнаженным ногам.       — Разве ты не взял свой собственный? — спрашивает Джисон, хотя без колебаний можно услышать звук открывающейся молнии.       — Забыл, — бормочет Феликс, ложась рядом с Джисоном на слегка неудобную землю. Он натягивает теперь открытый спальный мешок на их плечи. Спальный мешок Феликса задвинут в угол палатки, и он и Джисон знают об этом. Последний не комментирует это, потому что зачем ему это?       — Ты правда в порядке? — снова спрашивает Феликс, положив голову на плечо Хана.       — Я действительно устал, — отвечает другой, на этот раз не лжет.       — И все?       — ……       — Джисон-, — Феликс растягивает его имя и оно гремит, как гром.       — Я не могу это объяснить, — говорит честно Джисон. — Тебе нравится Хенджин? — вместо этого он меняет тему.       — Он милый. Но он мне не нравится, если ты об этом.       Феликс ощущает на себе взгляд Джисона и чувствует, как тот выдыхает, задерживая дыхание. Он расслабляется.       — Ты ревнуешь? — Феликс смеется, и это в основном шутка, так что Джисон отвечает только тихим:       — Заткнись.       Еще один приступ смеха покидает Феликса, и Джисон слегка усмехается, криво улыбаясь.       — Спокойной ночи, — говорит Феликс и целует другого в щеку, поворачиваясь в другую сторону, и Хан движется за ним, обнимая Феликса за талию и утыкаясь носом в его затылок. Жар от щек мгновенно выдает его, светясь ярко-красным цветом, как две лампы в темноте. Феликс ощущает это на своей коже. Чувство вины все еще привычно знакомое, по причине которую он не может понять, но трепет бабочек, просыпающихся в животе, является чем-то новым. Хан так близко, что он чувствует слабый запах пива, смешанный с одеколоном и толстовка пахнет именно так, как и должна — Джисоном. Феликс сходит с ума.       Хан не может поверить, что они оказались ввосьмером в этом дурацком походе только потому, что он боялся делить палатку с Феликсом наедине.       Он так же не может поверить, что в итоге оказался в одной дурацкой палатке с Феликсом.       Феликс терпеливо ждет, пока Джисон не пробормочет спокойной ночи в ответ, прижимаясь к его коже, и только тогда позволяет себе заснуть.

🥤🥤🥤

      Джисон был прав (как всегда) насчет ежегодной поездки Феликса и его семьи на каникулы. Хан присоединялся к ним в этой поездке еще с тех пор, как он себя помнит. Они больше не спрашивают прямо, поедет ли он, это похоже на случайное и вежливое подтверждение. Феликс звонит за неделю вперед и в последний раз убеждается, что у него вся неделя свободна (что правда). Даже через трубку слышно, как Феликс улыбается, что невыносимо для бедного сердца Джисона.       — Отлично, — шепчет он, и линия потрескивает, словно только что ударила молния.       Он оказывается зажатым между дверью машины и Феликсом, который энергично сидит посередине. С другой стороны от него сестра, которая, несмотря на желание присоединиться к своей семье в таких поездках, притворяется, что это не так. Каждые десять минут она скулит маме и спрашивает, могут ли они остановиться поесть и сходить в туалет или жалуется о том, что Феликс занимает все пространство и толкает ее локтем в ребра.       — Это неправда! — уверяет Феликс, но ему никто не верит.       Джисон восхищается семьей Феликса, хоть они и выросли вместе, но они всегда были немного отчужденными. Это вина Джисона за то, что он возвел их на пьедестал, ведя себя так, словно они роботы и идеальная семья. Родители женаты со средней школы, трое таких же идеальных детей, отличный дом, хорошая машина и отец Феликса давний член загородного клуба, где Феликс сейчас играет в теннис. Они всегда слишком добры к нему и относятся как к собственному сыну, что вызывает странное и приятное чувство, но также приносит ему много страданий, так как он не знает, как отплатить им тем же.       Машина затихает, и до конца пути остается не больше часа.       — Спасибо, Мистер Ли! — снова говорит Джисон.       Мужчина средних лет только машет рукой и улыбается ему через зеркало заднего вида. Он выглядит точь-в-точь как Феликс, или, может быть, Феликс выглядит в точности как он.       Это правда красиво: маленький дом, затерянный в редкой дикой местности, по крайней мере, так кажется; почти никаких соседей; цветочные клумбы; зеленые деревья и гигантские поля всех возможных цветов, сколько ваш глаз сможет найти. Бабушка Феликса родилась здесь и никогда не могла полностью оставить дом и его окрестности, а когда она умерла, то он достался ее сыну — отцу Феликса. Он серьезно относился к сохранению этого наследства, полностью намереваясь передать его своим детям, как только он станет не более чем воспоминанием. Время от времени, когда позволяет их сберегательный счет, то отец Феликса использует его в качестве постоянного проекта, чтобы расширить дом. Теперь там есть красивая гостиная, небольшая спальня, которую Феликс присвоил себе, как только были установлены последние штрихи и внутренний дворик на задней стороне — новое дополнение с видом на маленькое озеро недалеко от них. Отец Феликса всегда придумывает что-то новое, будь то отремонтировать старый погреб или ванную комнату.       Хан считает честью быть приглашенным сюда каждый год и даже в этом году, несмотря на то, что боится делить кровать с Феликсом. В этом месте что-то есть. Это, в частности, пропасть во вселенной, неподвластное времени место, место, которое кажется привилегией для посещения. Они тащат сумки в свои комнаты и мебель для внутреннего дворика из сарая. Отец Феликса собирает их всех и заставляет написать список того, что он должен купить в продуктовом магазине, так как они не могут пойти все вместе.       — Я пойду всего один раз, если только не возникнет чрезвычайная ситуация, — повторяет в серьезно-комичной манере отец Феликса, пародируя своего друга.       Сестра Феликса составляет длинный список, состоящий из большого количества сладостей и десертов, а также одинакового количества ингредиентов для ее новоприобретенной любви к коктейлям. Джисон и Феликс договариваются о двух коробках мороженного, столько манго и арбузов, сколько отец сможет унести обратно в машину, и, по меньшей мере, дюжину банок вишневой колы. Абсолютно не меньше, а лучше больше.       Первая ночь проходит нормально. Джисон переживает ее. Все они устали от долгой и душной поездки на машине, не говоря уже о позднем ужине и температуре, близкой к температуре на самой поверхности солнца. Хан отключается в ту же секунду, как его голова касается подушки, и он никогда не узнает, что Феликс прижимается к нему на маленькой двуспальной кровати. Ну, по крайней мере, он не подозревает об этом, пока не просыпается в девять утра из-за мамы Феликса, которая возится на кухне и от потного тела, которое тает в нем. Феликс. Темно-каштановые волосы, покрывающие лоб, глаза, веснушки.       Феликсу требуется целый час, чтобы проснуться.       Ты спросишь, что самое худшее на этой неделе?       Ну, может быть, то, что Феликс хочет проводить каждый день, купаясь в озере и все, что им нужно сделать, так это пересечь зеленое поле и перелезть через скалы, а потом синеть от холодной воды и жариться, как яйца на горячих камнях. Феликс демонстрирует свои безупречные навыки шеф-повара, нарезая арбуз как можно большим количеством форм (всего тремя: треугольник, прямоугольник и слегка изуродованный алмаз). Джисону приходится отводить взгляд каждый раз, когда тот ест, потому что он не уверен, что может списать свои ярко-красные щеки на обычный загар. Загар не приходит и не уходит каждый раз, когда ты смотришь, как твой лучший друг причмокивает губами после каждого сладкого ломтика арбуза.

🥤🥤🥤

      — Знаешь, что мы должны сделать? — спрашивает Феликс на третью ночь. Он ест уже третье фруктовое мороженое со вкусом груши, а Джисон на втором с лимоном. Он попробовал одно с грушей, но убежден, что на губах Феликса мороженое было бы намного вкуснее. Они сидят на подоконнике в комнате Феликса. Сквозь тонкие стены слышно, как сестра ведет долгий и подробный разговор с подругой по телефону. Они определенно знают, что не должны его слышать, но они это делают, что выходит немного забавным. Небо снаружи розовое и такое красивое, что Джисон хочет нарисовать им свою жизнь. Он не возражает, что окно открыто, впуская сотни комаров. Он чувствует запах роз из-под окна — сладкий и такой сильный, что Хан делает глубокий вдох.       — Как ты думаешь, что мы должны сделать? — вопрос возвращается снова. — Я думаю, что у нас на кухне есть формочки для мороженого. Как ты считаешь, нам стоит заморозить немного колы, чтобы у нас вышло вишневое мороженое с колой!       — Ты, — Джисон указывает на Феликса своей палочкой от мороженого. — Ты гений.

🥤🥤🥤

      Они стоят на кухне в 1:17 ночи, наливая шипящую колу в формочки для мороженого десятилетней давности. Их смех приглушен, а фигуры освещены взошедшей луной.

🥤🥤🥤

      На следующий день они сидят на горячих ступенях во внутреннем дворе, пробуя свое творение прошлой ночью. Они гении! Вдохновители! Как кто-то мог не додуматься об этом раньше?!       — О боже мой! — восклицает Феликс.       — Господи! — Джисон тоже так думает.       — О боже~, — Феликс падает на спину, облизывая то, что осталось на пластиковой палочке.       — Господи боже, — Джисон хватается за свои волосы, словно не может в это поверить.       — Из-за чего вы, ребята, стоните? — Джисон и Феликс откидывают шеи назад, видя сестру Феликса, которая постукивает ногой по полу. Она одета в купальник и футболку с сумкой на плече.       Они отвечают одновременно, что это из-за мороженного, с одинаковым удовлетворенным тоном голоса. Она насмехается над ними, словно не может в это поверить, и бормочет, что собирается спуститься к озеру, если они захотят присоединиться к ней, не то чтобы ее это волнует.       Это забег вниз, по грязи и траве, которая щекочет их ноги, вплоть до ледяной воды. Сестра Феликса на самом деле никогда не плавает. Она загорает на камнях и слушает свою музыку из колонки, в то время как Джисон с Феликсом дерутся в воде, хватая друг друга за плечи и окуная в воду.       Хан не может избавиться от этого чувства внутри. Это мяч, прыгающий туда-сюда, эта вина, ревность, любовь, счастье — Джисон взорвется, если он еще раз врежется о стенки своего сердца.       Феликс прыгает ему на спину и Хан несет его обратно на берег. Оба промокшие с головы до ног, но приятно загорелые с покрасневшими носами. Холодная кожа соприкасается с холодной кожей. Джисон боится повернуть голову к Феликсу, потому что если она окажется слишком близко, то он не думает, что сможет сдержать свои эмоции.       Ни перед сестрой его друга, ни сейчас, ни когда-либо. Никогда. Ни. Ког. Да. Даже если это то, что он хочет сделать. Хочет поцеловать его и смеяться. Хочет, чтобы они любили друг друга так, словно в мире больше некого любить.       — Эй!       Они смотрят на сестру Феликса, которая держит в каждой руке по банке вишневой колы, когда Феликс подходит к ней, то спрашивает неуверенно, что она с ними сделала.       — Разве я не могу просто быть хорошей?       — Абсолютно нет. Что ты сделала?       — Папа сказал принести их для вас, — говорит она, закатывая глаза, равнодушно и скучающе смотря на них.       — Закрой ненадолго глаза, — говорит Джисон, и Феликс напевает в ответ, однако слушает и делает так, как сказал другой. Кола в его руке уже наполовину пуста и теплее, чем что-либо другое.       — Для чего?       Феликс так и не получает ответа. Джисон просто смотрит на него, не в силах ответить, парализованный взглядом на загорелую кожу и миллионы веснушек. Он хочет, чтобы Феликс закрыл глаза, чтобы он мог на секунду помечтать. Помечтать в реальности и навсегда увековечить этот образ своего друга. Он делает то, что делал ранее Феликс — запоминает время, число, цвет неба, и обещает запомнить это навсегда, как он влюблен, как это больно и как давно он не был так счастлив.       Затем темно-карие глаза открываются, смотря на Джисона. Им все равно, что ответа нет, но в ответ Феликс бормочет:       — Теперь твоя очередь закрыть глаза.       Джисон слушается. Закрывает глаза. Мир затих, двигаясь в замедленном темпе, и он чувствует, как Феликс движется рядом с ним, пододвигаясь ближе. Это занимает несколько секунд, но он чувствует острый подбородок Феликса на своем плече, который устраивается поудобнее, постукивание по крышке банки, после чего звук исчезает недалеко от них. Он так много всего ощущает. Феликс не говорит Джисону открыть глаза, но он все равно это делает, и другой смотрит на него широко раскрытыми глазами и с любопытством. Хан смотрит на губы Феликса и представляет, как хороша на них вишневая кола.       К черту вишневую колу.

🥤🥤🥤

      Феликс играет с грязным песком под пальцами, копая и строя замок, который, честно говоря, не больше чем унылая куча. Они сидят там, соприкасаясь головами, загоревшие и разгоряченные. Как только Джисон открывает рот, чтобы предложить им пойти домой, Феликс ахает, вытаскивая из песка белую морскую ракушку с оранжевыми и коричневыми кольцами, как у Сатурна. Он промывает ее в воде, немного рассматривая в руке, прежде чем просит Джисона разжать кулак.       — Твое, — бормочет он и Джисон благодарит его, держа осторожно в руке, чтобы она пережила поездку домой.       Джисон думает, что они и вправду пережили целую неделю, они? Он несомненно пережил целую неделю. Осталась одна ночь. Остался один день. Это победа, печальная, но, тем не менее, победа.       Возможно, это именно то, что вы бы назвали случайностью, в первый раз это случилось четыре месяца назад, когда Хан поклялся, что Феликс не в его вкусе, а потом оказалось, что он совершенно точно и без сомнений очень даже в его вкусе. Вечером после ужина, жаря зефир над тлеющими углями, Джисон немного гордится собой за то, что на этой неделе он столкнулся с меньшим количеством проблем, чем думал. За то, что он так подумал, это было знаком того, что он не продвинулся так далеко и сглазил сам себя. Ему не следовало даже позволять себе думать, потому что внезапно наступило два часа ночи, и он убежден, что ничего этого не произошло, если бы он случайно не отправил эти мысли во вселенную.       Феликс лежит между Джисоном и стеной. Их ноги полностью переплетены. Здесь по меньшей мере около миллиона градусов жары, но несмотря на это, Феликс полон решимости спать даже на расстоянии волоска друг от друга, натянув одеяло до подбородка.       Голова Феликса находится на плече Хана, словно ей там и место, что, судя по тому, как это смотрится, так и есть. Руки Хана уже онемели вокруг, но его пальцы бессмысленно играют с мягкими и шелковистыми волосами на затылке Феликса. Господи прости. Почему он не может остановиться? Феликс дышит и его нос касается обнаженной кожи прямо над ключицей.       — Ты- ты спишь? — шепчет Феликс слабым и усталым голосом.       Джисон сглатывает и отвечает:       — Нет, слишком жарко.       Окно приоткрыто и все, что оно делает — впускает сухой воздух снаружи и кучу голодных комаров, лакомящихся их кожей. Даже если он жалуется на жару, он не придает усилий пошевелиться, и Феликс тоже. Они даже не снимают с себя одеяло, оставаясь в том же положении. Рука Феликса падает на грудь Джисона, где находится сердце, чувствуя, как оно бьется, бьется и бьется.       — Хмм, — напевает Феликс и снова закрывает глаза, растворяясь в Джисоне, не только из-за невыносимой температуры. — Мхммх, — снова слетает с его губ, но это не менее разборчиво, чем предыдущее.       — Эй, что ты хочешь сказать? — Джисон тоже закрывает глаза и отворачивает голову от друга, смеясь над вопросом.       — Думаю, что это удобно, — Джисон может слышать широкую улыбку на его лице. Зубы в основном сияют в голубом свете, исходящем от темного, но светлого неба снаружи. Феликс пододвигается еще ближе, так что не остается ни одной части тела, которая не была бы соединена. Ну, кроме их губ.       — Не слишком ли это… — откашлявшись, Джисон обрывает свое собственное предложение. Его уши нагреваются и становятся красными, — …чересчур для друзей.       — Что? — спрашивает Феликс, словно ему действительно любопытно. Джисон отпускает темно-каштановые волосы и вместо этого пальцем прослеживает невидимые очертания везде, докуда сможет дотянуться на коже другого. Его глаза все еще не решаются встретиться с глазами Феликса.       — Как ты и я, я имею в виду, ты и Чан или ты и Чанбин спите вот так? — Джисон настолько расплывчат, насколько это возможно, но при этом настолько рассеян, что с таким же успехом он мог бы прямо сказать «Мы не нормальные друзья, не так ли? Я тебе нравлюсь? Ты мне нравишься. Ты мне настолько сильно нравишься, что я сейчас взорвусь».       — Думаю, что нет. Никогда об этом не задумывался, — Феликс звучит неуверенно, когда отвечает, словно взвешивает варианты, возможно, пытаясь понять, какие намерения скрываются за дрожащим и тихим голосом Джисона.       Маленькая рука на груди Джисона вместо этого поднимается к подбородку, проводя большим пальцем по гладкой и пухлой щеке. Далее он поворачивает лицо Хана к себе. Решительный язык тела и тяжелое дыхание.       Феликс не колеблясь, наклоняет свое лицо ближе, соприкасаясь носами — случайно или нет, уже не важно. Его веки все еще тяжелые или просто ленивые, которые скрывают пару темных радужек, движущихся вокруг лица Джисона, словно каждая его маленькая часть лица интересна.       Это так тупо. Джисон такой тупой. Он убирает волосы Феликса с лица, заправляя их за ухо, и проводит большим пальцем по раскрасневшимся и усыпанным веснушками щекам. Хан мурлычет. Он мог бы утонуть в этом — теплые одеяла, обжигающее дыхание на лице и большие глаза, смотрящие на него в ответ. Рука на его лице, сплетенные вместе ноги, грудь к груди.       — Хэй, — выдавливает Феликс из своих губ.       Джисон просто наклоняется вперед, пока кончик носа не коснется другого.       — Эй, — коротко шепчет в ответ Хан, прежде чем он или Феликс закрывают пространство между ними — он не может точно сказать, кто это.       Джисон хватает Феликса прямо за подбородок, наклоняя его, чтобы еще больше углубить поцелуй. Брюнет хмыкает ему в рот, слегка дергая за черные волосы на голове. Он чувствует каждый узел и беспорядок в не расчесанных волосах. Он смеется и это заставляет Джисона напрячься, но для продолжения требуется только одно хихиканье и быстрый поцелуй в губы.       Феликс перелезает через Джисона, и ничего страшного в соскальзывающем с них одеяле нет. Феликс переплетает свои руки с Ханом и это заставляет второго настолько сильно покраснеть, что он боится, что они сгорят заживо. Они гармоничны и это, скорее всего, самое меньшее, что можно ожидать от двух людей, которые знают друг друга всю свою жизнь и которые знают друг друга так же хорошо, как самих себя. Джисон не уверен, что ему делать со своими руками, прежде чем они соприкасаются с руками Феликса, безвольно опускаясь рядом с ним, и теперь он боится, что другой отшатнется с отвращением, как только поймет, насколько сильно они потеют.       Теперь Хан фактически не солгал, когда сказал Чанбину, что они целовались раньше, точно так же, как Чанбин ответил, что бутылочка не считается. Потому что все это произошло много лет назад, когда Джисон был еще неопытен, а Феликс, скорее всего, был третьим парнем, которого он когда-либо целовал, так что это было небрежно и отвратительно — их дыхание пахло самым дешевым пивом, которое они смогли найти, и Джисон отчетливо помнит, как его зубы столкнулись с зубами Феликса, и оба смеялись над этим.       Самое главное, что во время той игры в бутылочку Джисон не был влюблен в Феликса.       Сейчас он влюблен, поэтому сходит с ума, когда Феликс оставляет поцелуи с открытым ртом на его шее и подбородке, ложась на него сверху, как кусок головоломки. И Джисон тоже подходящая часть головоломки Феликса! Он ловит каждый поцелуй с таким же энтузиазмом и обнимает Феликса за руку, вынимая другую из его хватки, просто чтобы прижать ее к щеке другого.       Они не спеша переворачиваются, и Джисон на самом деле не может понять, когда это происходит, но внезапно Феликс оказывается под ним, обхватывая руками шею Джисона. Температура в комнате повышается не меньше чем на еще двадцать градусов, одеяло на полу, руки Джисона повсюду на Феликсе, лаская кожу на его талии и груди.       Феликс хватает черные волосы на затылке Джисона и дергает их. Словно есть что-то, чего он хочет. Хан раздвигает колени Феликса на самом деле для того, чтобы быть ближе. Эти два фактора не связаны, даже если это может выглядеть так.       — Ммм, — Феликс реагирует на это положительно и звук который он издает, едва слышен, почти совсем не слетает с его губ, но сладкая мелодия проникает в уши Хана и он немедленно останавливается.       Больше не важно, что они целовались, вероятно, в течение тридцати минут подряд. Теперь он понимает, какой он идиот. Он такой глупый, и не понимает, почему позволил себе так поддаться. Часть его мозга медленно начинает убеждать себя, что все происходит в самый разгар момента. Феликс будет смеяться над всем этим завтра, когда они проснутся, и сердце Джисона разобьется. Хан будет сидеть в машине с разбитым сердцем и воспоминаниями, которые никогда не исчезнут.       Через секунду после того, как звук покидает Феликса, он отстраняется, запыхавшийся и с ярко-красными щеками.       Да, мы возвращаемся в самое начало. Прошло четыре месяца, и все это из-за скучного теннисного матча, двух скучающих парней и пяти скучных вопросов.       — Подожди, остановись-       Чье-то сердце вот-вот будет разбито.       Джисон прочищает горло и смотрит сверху вниз на Феликса. Темно-каштановые волосы упали на лицо, веснушки сияют в темноте, как фонарики и Джисон может сосчитать каждую из них, несмотря на сильный румянец и слабый свет. Феликс кивает и накручивает немного черных волос на затылке Джисона на палец. Хан замолкает, что бы то ни было у него на уме, оно ускользает, как песок между пальцами и он все еще чувствует запах ванили на своей коже, несмотря на пять ванн и два холодных душа, которые они принимали каждый божий день с тех пор, как приехали сюда. Он все еще чувствует вкус вишневой колы на губах и это сводит с ума.       Он садится в попытке убежать от другого, забывая, что руки Феликса сцеплены у него за шеей, так что последний просто движется за ним.       — Почему? — спрашивает он и улыбка слишком широка для его же блага. — Почему остановиться?       Джисон глотает сухой воздух.       — Я не могу это сделать, — и он имеет в виду, что он должен остановить себя, потому что, если они продолжат в том же духе, то Джисон никогда не сможет отступить, смотря, как реагирует Феликс. Он полностью освобождается от второго и пятится назад, пока спина не ударится о спинку кровати. Цель, стоящая за тем, почему все это должно прекратиться, не совсем доходит до него.       — Что ты имеешь в виду? — спрашивает Феликс, который выглядит свернувшимся калачиком и грустным. Глаза больше не милые и темные — они начинают пустеть.       — Я-, — выдавливает Джисон, но слова застревают на кончике его языка. Он больше не потеет от жары. В комнате действительно стало холодно, по крайней мере, мурашки пробегают по его рукам.       Глаза Феликса умоляют его быть честным и сказать правду.       — Джисон, — это имя никогда не звучало так серьезно ни в чьих устах. — Я тебе нравлюсь?       Нет смысла ходить вокруг да около или избегать вопроса. Джисон знает, что тот имеет в виду, поэтому отвечает:       — Слушай, — он проводит пальцами по волосам, — Я никогда не хотел влюбляться в тебя… но влюбился и сейчас-       — Что это вообще должно значить? Ты не хочешь, чтобы ты был в меня влюблен?       — Конечно же, нет! — восклицает Джисон, и думает, что Феликс, очевидно, поймет, что он имеет в виду. Никто не хочет влюбляться в своего лучшего друга, когда они верят, что никогда не будут больше, чем лучшими друзьями.       Джисон идиот. Он только что провел последние тридцать минут, целуя Феликса и смотря на его лицо прямо сейчас, он должен был понять, что они с Феликсом всегда были больше, чем лучшими друзьями, но он не понимает, и Феликс не может заставить себя открыть рот в течение двух минут. Две минуты они проводят, наблюдая, как небо снаружи медленно становится ярче. Две минуты они проводят в метре друг от друга и две минуты в тишине, такой сильной, что вам понадобиться мачета, чтобы разорвать ее.       — Я, э-э, мне нужно немного воды, — бормочет Феликс, опуская лицо и смотря куда угодно, только не на Джисона. Он поднимается с кровати и выбирает рубашку из кучи на другой стороне комнаты, и надевает ее, повернувшись спиной к Хану.       Пять минут превращаются в полчаса, полчаса превращаются в час. Феликс не возвращается и у Джисона не хватает духу пойти за ним. Он падает на спину, прижимаясь как можно ближе к стене, на случай, если Феликс захочет вернуться и лечь рядом с ним, как ни в чем не бывало.       Комната становится серо-голубой, и это не красиво, а тоскливо и уныло. Джисон не засыпает. Феликс проскальзывает в комнату на рассвете, но не возвращается в кровать, потому что ни один из них не может притвориться, что ничего не произошло.       Феликс сидит рядом с подоконником, и его глаза потускнели. Теперь в обычных живых глазах не осталось света.       Два сердца разбиты.

🥤🥤🥤

      Феликс сидит зажатый между своей сестрой и Джисоном. Поездка на машине не такая увлекательная, как неделю назад. Они с Ханом не разговаривали уже несколько часов, и каждый может ощутить это в воздухе.       — Эй, пап, когда мы будем дома? Минхо хочет встретиться со мной позже на корте, — Феликс полностью игнорирует то, что Джисон может видеть через его плечо и прочитать его сообщение в телефоне.

феликс<

минхо мы можем встретиться на игре позже

мне нужно встретиться с тобой

      — Около пяти, — отвечает он, и Феликс кивает, спеша набрать «в полшестого, пжлст скажи да, скажи да» в строке сообщений, прежде чем отправить.       Феликс также игнорирует косые взгляды, устремленные на него, когда Минхо отвечает спустя минут десять, что, естественно, они могут встретиться.       Два сердца разбиты, и они становятся кислыми.       Ни Феликс, ни Джисон не прощаются друг с другом, когда последнего высаживают около дома.

🥤🥤🥤

      Джисон жалеет, что установил в качестве своего звонка яростную армейскую сигнальную тревогу, потому что когда кто-то звонит в два часа ночи, он на секунду верит, что наступил конец света. Он не задумывается, когда отвечает на звонок, все еще не уверенный, кто на другом конце.       — Ты. Ебанный. Придурок.       Не имея возможности защититься, разъяренный на другом конце голос продолжает.       — Как ты мог такое сказать? Что ты не хочешь быть влюбленным в него? Как ты можешь быть таким гребаным? Идиотом?       — Минхо? — Джисон понимает, после двух минут крика, что это старший и понятия не имеет, откуда у него есть номер. Джисон не может вспомнить, чтобы когда-либо давал его другому.       — Ты знаешь Феликса целую вечность. Ты когда-нибудь видел его по-настоящему разъяренным? — интересуется Минхо.       — Конечно да, — говорит Джисон, не так много раз, потому что Феликс не агрессивный тип. Но, наверняка, пару раз он мог им быть.       — Ну, позволь мне тогда сказать, что я не видел. Пока Феликс не вышел на корт и не начал играть в самую агрессивную игру в теннис, в которую я когда-либо играл. И знаешь ли ты, что он сделал после этого? Он сел на трибуны и выплакал все свои гребанные глаза, рыдая. Потому что сказал, что ты не хочешь, чтобы он тебе нравился. Скажи мне, ты идиот?       Естественно Джисон не отвечает, смущенный, встревоженный и очнувшийся ото сна.       — Думаю, в таком случае я отвечу за тебя. И ответ — да! Господи! Нахуй! Как ты можешь быть таким невероятно тупым и… — Джисон делает глубокий вдох, чтобы что-то ответить, — …нет! А теперь заткнись! Я не знаю, как тебе это сказать, потому что это не мое ебаное дело. Феликс должен был сам сказать тебе… но, я бы тоже промолчал, если бы парень, с которым я целовался, в принципе сказал мне, что он не хочет… угх. Ты ему нравишься, придурок, и всегда блять нравился. Это всегда Джисон, Джисон, Джисон. Все время и каждый день. Он просто никогда не позволял себе думать об этом, пока ты не поцеловал его.       — Прости, — выдавливает Джисон, и он искренне напуган, потому что с тех пор, как он узнал Минхо, с ним было легко шутить, даже с его саркастичными и резкими словами. Но удивительно, что, когда это было необходимо, он шептал уверенные и взрослые советы мягким, как ничто другое, голосом.       Сейчас Джисон слышит напряжение в его голосе и огонь, пылающий глубоко в груди другого.       — С какого хрена ты извиняешься передо мной?       «Прости» почти снова чуть не слетает с языка Джисона.       — Если ты все не исправишь, и я снова увижу твое лицо где-нибудь рядом с Феликсом, то я завалю тебя камнями и отправлю в Атлантику. Ты облажался, и я уверен, что ты не это имел в виду, но как бы ты себя чувствовал, если бы Феликс признался, а потом сказал тебе, что ты в него не влюблен? Ага. Я больше никогда не хочу видеть Феликса таким. Так что исправь это.       Джисон не сомневается, что его похоронят в море, если он этого не сделает. Он начинает говорить ему, что все исправит, все это, но Минхо не слушает, бросая трубку, потому что единственный кто заслуживает знать, что Джисон все исправит — это Феликс.

🥤🥤🥤

      В шесть утра солнце выглядывает из-за темно-серых облаков, пожалуй, впервые с мая. Джисон не уверен, пойдет ли дождь, но когда он выходит на дорогу, то он все еще сухой, а растения и трава уже пожелтевшие. Он садится за руль, чтобы очистить свои мысли, после всего лишь нескольких жалких часов сна, но ему нужно, нужно разобраться во всем.       Он едет в тишине, не в состоянии слушать музыку с CD-диска, вставленного в проигрыватель, в основном потому, что все еще слышит громкий смех Феликса вместе с началом первой песни, ревущей как будильник каждый раз, когда она включалась на максимальную громкость, как только он заводил машину.       Тишина. Смех все еще отдает эхом в его голове, и затем он видит, как плачет друг. Он представляет веснушчатое лицо, прижавшееся к Минхо, с руками последнего в каштановых волосах, который шепчет утешения из-за него. Минхо прав. Джисон останавливает машину на обочине, включая предупреждающие поворотники и кладет голову на середину руля.       Все, что ему нужно было сказать тогда это:       — Я никогда не хотел влюбляться в тебя, потому что с того дня, как я это понял, я боялся, что ты возненавидишь меня за это.       Но он этого не сделал. Джисон неимоверное количество раз ударяется головой о руль. Почему, почему, почему? Он хочет перемотать время назад, еще раз прослушать то, когда Чанбин говорил об искуплении и извинениях. Он должен был попросить запись или что-то в этом духе. Черт его знает, как нужно ему это сейчас.       Он достает из кармана телефон и думает, не позвонить ли Феликсу. Друг, скорее всего не ответит, если увидит вспыхнувшее имя Джисона, которое напомнит о его существовании и вместо этого просто заблокируют его номер.       Вместо этого Руди изо всех сил старается быть осторожной, когда Хан сворачивает на улицу Феликса. Она слегка кашляет, визжа тормозами, когда он паркуется на тротуаре у почтового ящика. Он прикручен к земле и немного помят из-за того, что Джисон въехал в него, спустя два дня после того, как получил права.       Сейчас только восемь утра и он выключает машину, делая глубокий вдох. Смотрит вверх по каменной тропинке.       Слава богу, он знает Феликса и его подобному роботу рутину вдоль и поперек. Слава богу, Феликс не слышит Руди, несмотря на весь шум. Он выходит за дверь, и Джисон слышит, как он лениво прощается со своими родителями.       Он останавливается. Сразу же у входа. Даже не в двух шагах от двери. Он пристально смотрит на Руди и Джисона, очевидно, часть его хочет развернуться обратно.       Но. Он. Этого. Не. Делает.       Хан перекидывается через пассажирское сиденье, чтобы опустить окно, выходящее на Феликса. Он прочищает горло и открывает рот.       — Послушай-, — начинает он, словно двухчасовая поездка и правда помогла прояснить его разум и понять, что говорить, — просто позволь мне отвезти тебя на корт, хорошо? Ты ведь направляешься туда, верно?       Никто не может упустить возможности прокатиться на Руди, даже убитый горем Феликс. По крайней мере, так бы сказал Джисон, если бы был немного больше уверен в себе.       Феликс пристегивает ремень безопасности и кашляет, когда садится. Его уши краснеют, а обычно пухлые губы сжаты в тонкую линию. Они оба молчат, потому что Джисон еще не готов говорить, а Феликс отказывается первым открывать рот.       К сожалению, в итоге он это делает.       — Ты едешь не в ту сторону, — словно Джисон забыл дорогу.       — Нет.       — Ты меня похищаешь?       — Да, — отвечает Джисон, и Феликс действительно смеется, хочет он того или нет. Пожалуй, последнее, потому что он быстро сжимает губы в прямую линию и смотрит в окно.       Они едут до тех пор, пока озеро с темной водой и песчаными пляжами вокруг них не начинаются казаться знакомыми.       — Итак… — начинает он. — …говорю это открыто и не потому, что Минхо угрожал мне. Я пиздец как немного облажался, поверь мне, я в курсе, — он дает себе одну секунду, чтобы вздохнуть. — Вот уже несколько месяцев у меня появляется так много непонятных, сильных и странных чувств. Действительно, они действительно появляются, и я думаю, что это началось как обычный краш, но я могу делать глупости, даже если считаю, что я могу просто заткнуться и притвориться, что все решится само собой. Но каждый раз, когда я вижу тебя или разговариваю с тобой, или просто вспоминаю о тебе, я продолжаю влюбляться, словно этому нет предела, — глаза Джисона не открываются от дороги ни на секунду. — Я сказал, что не хочу, чтобы ты мне нравился, потому что убедил себя в том, что не нравлюсь тебе в ответ. Это какая-то ужасная и постыдная вещь, которую я совершил — влюбился в лучшего друга. Я подумал, что это неправильно, как будто я нарушил какое-то правило. Я сказал, что не хочу в тебя влюбляться не из-за того, что-это-ты-и-ты-мне-не-нравишься, а из-за того, что-если-все-это-просто-лишь-сиюминутный-момент. Я не знаю, может быть, ты просто поцеловал меня, потому что тебе так захотелось и ни по каким другим причинам, — вздыхает Джисон.       Он отрывает взгляд от дороги всего на секунду и встречается с большими карими глазами, смотрящие на него с такой надеждой, что Джисон боится, что его маленькое признание провалится.       — Я просто пытаюсь сказать, что я так тупо влюблен в тебя, и ни о чем не жалею. Я просто напуган, и очевидно, не очень хорошо с этим справляюсь, — Хан мысленно проклинает себя за то, что был таким непонятным. По крайней мере, ему так кажется. Он задается вопросом, было ли хотя бы одно слово, слетевшее с его губ, чушью.       — Ты слышишь себя? — спрашивает Феликс, и теперь Джисон уверен, что все, что вышло у него изо рта несомненно было чистой чушью. — Какие же мы лучшие друзья, если я могу просто повернуться и поцеловать тебя по какой-то случайной причине? Какой нормальный друг поцеловал бы тебя, а затем пошел реветь два часа подряд во внутреннем дворе посреди ночи, после того, как он и его лучший друг — ты, целовались, признались и так же не признались в течение одного и того же часа?       — Прости.       — Ты правда причинил мне боль, сказав это, а потом даже не смог поговорить со мной утром.       Джисон понимает, что в глубине души Феликс на самом деле не винит его во всем. Рациональная часть Феликса отлично понимает тот факт, что он также не разговаривал с ним и не высказал свои страхи там и тогда. Он также понимает, что Феликс прежде всего реагирует своими эмоциями, и что его сердце так же легко разбить, как и свое собственное.       — Я более чем готов провести остаток своей жизни, компенсируя это.       Он замедляется, по совпадению (или нет), находясь прямо у пляжа с разноцветными ракушками и глубокой устрашающей водой. Единственные следы, которые здесь можно найти на песке — следы тел Джисона и Феликса. Он не верит, что кто-то еще когда-либо приходил сюда. Это должно быть только для них — это их место.       Джисон паркуется и чуть не вываливается из машины, когда обходит ее, добираясь до двери Феликса, которую открывает, присаживаясь на корточки перед другом, рядом с сиденьем. Никто из них не комментирует, как дрожат руки Джисона, когда он тянется к бардачку.       — Смотри, — он достает старую потрепанную коробку из-под обуви, — это все ракушки, которые ты мне когда-либо дарил, все они здесь. Почти, — он неопределенно указывает на пляж позади них. Затем он машинально кладет коробку Феликсу на колени, позволяя другу молча осмотреть их все: зеленые, оранжевые, розовые и белые разных форм. Джисон продолжает, беря стопку фото, которые были небрежно брошены в отсек — все неровные по краям, которые имеют свою историю.       — Помнишь, когда мы впервые попробовали вишневую колу на нашем совместном празднике по случаю десятилетия и мой отец облажался в магазине и купил ее вместо лимонада, который мы оба хотели, и нам просто пришлось взять это, и ты так ненавидел ее, а я так любил, что-       -что ты заставлял меня пить ее каждый раз, когда мы брали ее, так что не заняло много времени, прежде чем я тоже ее полюбил, — Феликс заканчивает предложение за Джисона и принимает протянутое фото, которое было сделано на вечеринке по случаю дня рождения в тот год. Лоб Джисона был забинтован после неудачного падения с лестницы (где теперь виден шрам). Феликс улыбался одними зубами, но тогда трех из них не хватало и кожа была более загорелой, чем сейчас, а веснушки были более заметны на молодой коже.       — Я серьезно люблю тебя, и ты это знаешь, — признается Джисон, — но сейчас это нечто большее, Феликс, это намного больше, чем глупая влюбленность, глупый краш или глупые запутанные чувства.       Маленькая капля падает ему на макушку, тяжелая, как пуля.       Джисон делает вдох, прежде чем забыть об этом.       Феликс слегка шмыгает носом и вытирает слезу со щеки. В нем всегда слишком много эмоций, и они не всегда в тему выплескивались случайно. Он никогда не хотел, чтобы это произошло. Феликс чувствует себя нелепо, сидя в красной грязной машине и плача над фото десятилетней давности двух маленьких мальчиков перед большим белым праздничным тортом и двумя банками вишневой колы.       Дождь начинает лить сильнее, но Джисон все еще сидит на корточках рядом с машиной. Его волосы прилипают ко лбу, а кожа стала мокрой и холодной.       — Думаю, ты мне всегда вроде как нравился, — бубнит Феликс, кладя коробку и фото на водительское сиденье, отстегивая ремень безопасности и поворачиваясь к Джисону. Он уверен, что у того болят колени от долгого сидения на корточках, и он смотрится несчастным под дождем. Но для признания это неплохо. — Я никогда никому не говорил, ну, точнее я сказал Минхо, но это когда нам было лет по семнадцать и мы поцеловались. Тогда это ничего не значило, но я думал об этом целый месяц.       Где-то в середине предложения Феликс встает и поднимает Джисона на свой уровень, белый теннисный костюм становится влажным на плечах, а его длинные темные волосы завиваются на концах от дождя.       — Я всегда был более чем доволен тем, что мы с тобой лучшие друзья, потому что, ну, это ты. Но когда я узнал, что есть возможность большего, я был просто в восторге, как я мог не хотеть большего? От тебя. Я все время хочу от тебя большего. Круглосуточно: когда я сплю, когда на скамейке рядом с теннисным кортом, когда ты рядом со мной в библиотеке, даже если мы просто вдвоем сидим в тишине.       Феликс широко улыбается и делает шаг ближе к Джисону, глаза которого бегают и ищут слова, которые Феликс скажет дальше, прежде чем они будут произнесены. Ему нужно время, чтобы подготовиться.       — Я был тем, кто должен был признаться, — нижняя губа Джисона выпячивается и руки Феликса обвиваются вокруг его запястий.       — Ты уже это сделал.       Проходит минута и Джисон взвешивает варианты в своей голове. Считает, что Феликс определенно достаточно романтичен, чтобы заслужить поцелуй под дождем. Определенно. Опре-       Феликс крадет славу, наклоняясь к Хану, не давая другу закончить мысль. Все лицо Джисона нагревается от Феликса, руки дрожат от нервозности и холодного дождя, но они все еще тянутся друг к другу, сжимая тонкую ткань. Одна рука движется вверх по позвоночнику и касается длинных темно-каштановых волос на затылке из-за которых Джисон влюбился в него в самом начале всего этого, или, по крайней мере, это подтолкнуло его в правильном направлении. Сейчас это кажется другим, чем то, что было два дня назад. Тогда это было пронизано неуверенностью и страхом, когда они тянули это все дольше и дольше.       Сейчас все наоборот. В их груди разливается чувство безопасности. Они очевидно оба этого хотят. Феликс обнимает Джисона за шею, и ему хочется быть ближе, потому что, может быть, если он будет достаточно стараться, то они станут одним целым. Скорее всего, это невозможно, но Феликс хотел бы попробовать.       Джисон отпускает другого и его глаза все еще закрыты, что обидно для Феликса, потому что он хотел увидеть радужки, расширенные зрачки и свое отражение в черно-коричневом цвете.       — Не пойми меня неправильно, — шепчет он прямо в уши Феликсу. — Целоваться под дождем бесспорно горячо, и ты тоже горяч, но ты знаешь, что я очень легко заболеваю.       Феликс смеется и крепко обнимает его, прижимаясь щекой к плечу Джисона, все еще находясь под дождем. На самом деле им все равно.       — Бедный, бедный мой малыш, — Феликс оставляет влажный поцелуй на его щеке, но он едва ощутим вместе с дождем.       Они садятся в машину, и Феликс осторожно держит коробку из-под обуви на коленях, смотря на крышку, пока Джисон поправляет волосы в окне заднего вида — они не расчесаны, запутаны и мокрые. Их никак не спасти.       — Минхо не хочет играть, пока идет дождь, это печально, потому что я думал вернуться домой, чтобы переодеться в свои короткие шорты, — и прежде чем последняя часть успевает слететь с его губ, голова Хана резко разворачивается в его сторону. Кончики его ушей такие же красные, как Руди, и глаза широко раскрыты.       — Серьезно?       Феликс хмыкает в подтверждение.       Ключи от машины звенят в руках Джисона и он возится с ними, пытаясь найти нужный. Левой рукой он указывает на небо.       — Смотри, если небо проясняется, как только мы доезжаем до твоего дома, то пообещай, что ты уговоришь Минхо встретиться с тобой на корте, и, клянусь богом, смени шорты, я сделаю все, что угодно.       — Все?       — Все, — обещает Джисон.       Он поворачивает ключ, забывая, что музыка включится в ту же секунду, как заведется автомобиль и об ужасном альбоме, первой песне и смехе Феликса. Он смеется, а потом, когда все утихает, начинает подпевать тексту, который теперь знает наизусть.       — Ну, тогда будем надеяться, что боги будут благосклонны к тебе, — говорит Феликс, перекрикивая музыку и наклоняясь ближе, чтобы поцеловать другого в висок. Глупое обещание витает в воздухе и Джисон даже понятия не имеет, должен ли он ехать так быстро, как только может, или тянуть до тех пор, пока небо полностью не просветлеет.       Они опускают окна и врубают музыку насколько громко, насколько это возможно. Правая рука Джисона удобно устроилась поверх руки Феликса. Дождь прекращается (потому что боги несомненно на стороне Джисона) и Хан никогда бы не подумал, что все это произойдет до того, как он проснется в обычный будний день. Феликс где-то в пути ахает и восклицает «Боже мой», открывая коробку из-под обуви.       — Я нашел эту ракушку, когда мне было блять тринадцать лет. Не могу поверить, что она все еще у тебя, — Феликс держит ее между пальцами, отчетливо помня ее, потому что это единственная ярко-зеленая ракушка, которую он когда-либо находил. — Я… ты… — он дрожит, по сути, выдыхая слова «Я бы мог поцеловать тебя прямо сейчас».       Хан тает на своем сиденье. Он ужасный водитель, но не настолько, чтобы (активно и намеренно) отводить взгляд от дороги, но он серьезно борется с желанием нажать на тормоз и броситься к губам Феликса.       — Я люблю тебя, — говорит он вместо этого. На языке так много чувств, которые он хочет описать, чтобы Феликс это знал. Краем глаза он видит знакомую широкую улыбку и прищуренные глаза. Феликсу даже не нужно отвечать. Он собирает ракушки и дразнится, надевая короткие шорты, и он любит Джисона так сильно, что одних слов не будет достаточно. Джисон это знает, и Феликс тоже. Но он все равно отвечает тем же.       — Я тоже тебя люблю.