Не поддайся искушению лукавого.

Сожми крест в руках, не поддайся искушению лукавого, да шепчи имя своего Спасителя, сестра.

Она преклоняется пред ликом святым, а за спиной смех. Никогда не позволит себе обернуться — Мария знает, кто там. Знает, что он желает. Знает, почему она. Её душа — сладкий мёд, а тот, у кого улыбка ярче, чем испепеляющее Солнце — медведь, желающий полакомиться им. Каждую службу выстаивает полностью, зная, что каждое новое лицо в толпе — это он. Каждую службу выстаивает полностью, зная, что каждый вздох над ухом — это его. Это прекратило быть святыней, как только нога Дьявола вступила сюда. Но никуда отсюда ей не сбежать. Рано или поздно, но истории про пророков и их искусителей не смогут уберечь её — ведь с каждым его появлением в монахине ломается что-то столь сильное, до невозможности крепкое, как ей казалось, что если он прикоснется к ней в один из своих монологов — не сможет противиться. Она будет распята на алтаре, подобно её Спасителю — и это известно ей также хорошо, как и то, что блуд — грех. — Неужели ты не понимаешь, что Ему все равно на вас? — голос мурлычет над ухом горькую истину, которую Панц не признает. Истину, заставляющую её зажмуриться и сжать крест. Сухие губы шевелятся лихорадочно, читают молитву в безумном темпе, не придавая особого смысла словам — это провал её. Ведь толку от её слезливых мольб, если она сама не верит? Если не вкладывает нужный смысл? Если её слова — пустой звук? Если холодные прикосновения к коже вызывают столь мерзкую реакцию, низменную, животную и грешную — хочется ещё. Она плачет и молится, думая, что это поможет — только вот икона рядом падает, и руки дрожат. Место, бывшее её спасением, обернулось во мрак, и нет более спасения ей здесь. С алтаря падает священная книга. Последняя свеча потухла, и единственный яркий свет здесь — его глаза, сияющие злобой и похотью.

Глаза, отражающие её взгляд.