дофамин

— Сергей, вам нужна помощь! , — темноволосая девушка чрезвычайно настойчива, ведь здесь дело жизни и смерти, в психбольницах мало кому действительно помогают, скорее, гробят окончательно, некоторые обитатели таких учреждений десятилетиями маринуются в четырёх стенах, уже и не помня, кто они и как туда попали. Каменская прониклась к Разумовскому, хоть и знала, что его частенько захватывает нечто, сущность, что он не в силах контролировать. Когда Сергей сюда поступил, сразу стало очевидно, что это его самого нужно спасать, он напуган, истерзан чем-то, что живёт в его сознании и то и дело больно кусается, он как маленький ребёнок, которого мама оставила у кассы, а сама ушла за бутылкой подсолнечного масла, которую забыла захватить раньше. Дело в том, что у нашего гения даже нет родителей, поэтому в его лечащем враче он усмотрел чуть ли не материнскую ласковую поддержку и безусловную любовь. В ходе многочисленных бесед мужчина не без усилия признавался в шокирующих фактах собственной биографии, и даже строгая и блещущая профессионализмом девушка начала осознавать, что ей жалко рыжеволосого. Да, он болен, но то, что Сергею довелось пережить, не должен переживать вообще ни один человек на планете, каким бы отмороженным ублюдком он не был. Хотя его обидчики, возможно, это и заслужили — Разумовский неоднократно подвергался насилию, и далеко не только физическому и моральному, и это его надломило настолько, что одна часть личности откололась и начала развиваться самостоятельно, в конце концов превратившись в прямую противоположность основной личности Разумовского. Каменская долго думала над диагнозом, каждый день после работы перекапывала и сопоставляла информацию из домашней библиотеки, перелистывала справочники по клинической психологии и психиатрии, но нигде не находила стопроцентного попадания по симптомам. «Пограничное расстройство личности — нет, это немного не то, антидепрессанты и транквилизаторы не дают никакого эффекта, шизофрения — тоже нет, хотя и похоже, ПТСР — вероятно, ведь подверженность сексуальному насилию в раннем возрасте особенно прочно закрепляется в чертах характера и способно привести к длительному переживанию травмирующего опыта, вплоть до сииптомов, свойственных Афганскому синдрому… клиническая депрессия — здесь точно плюс, но ведь не все пациенты при депрессии идут убивать, так что это косвенный диагноз. Неврастения, моторные тики, речевые тики… у него дёргаются конечности, особенно когда речь заходит о детском доме, а ведь я думала, что «Радуга» — это хорошее место, Сергей же помогал этому месту, а если ненавидел его, то зачем это делал… Биполярное аффективное расстройство, маниакальная депрессия? Но Разумовский же не прыгает из мании в депрессию, он стабильно подавлен, он будто борется с чем-то глубоко внутри себя, физически сдерживает это нечто. Ничего не понимаю…» Сергей недоверчив и закрыт, но ей доверяет, потому что она ни в чём его не обвиняет, но при этом Сергей считает, что выпускать его не стоит, ведь он может снова совершить что-нибудь ужасное, а его мотив чистый, как дневной свет, он совершенно не может взаимодействовать с социумом, рукопожатие может спровоцировать тревожный эпизод, но однажды психолог сама до него дотронулась, и Сергей не сморщился, не сжался, не отпрянул, а будто успокоился и перестал бояться. «Такое настоящее», — произнёс Разумовский, на его лице мелькнуло что-то наподобие нервной улыбки. Действительно, физический контакт — больная тема, но на их сеансах Каменская сама устанавливает правила, и Рубинштейну приходится просто мириться с нестандартными методами, ведь они дают свои плоды. Просто врач и пациент договорились, что он будет притворяться, будто не чувствует присутствия субличности, и у мужчины действительно получалось. Брюнетка не подпускала к нему никого, вообще-то по всем этикам и регламентам врачу запрещено сближаться с пациентом, особенно психиатрическим, но Рубинштейну просто было забавно наблюдать за этим. В конце концов, она ему самому настолько нравилась, что лицезреть её потуги спасти этого ненормального выглядели в его глазах даже немного милыми. Девушка запретила медикаментозное лечение без её ведома, аргументировав это тем, что Разумовский пугается незнакомых людей и крайне болезненно переносит любые манипуляции, он даже уколы никому ставить не давал, потому что с детства боится, а Каменская умела делать совсем не больно, да и то заменяла сильнодействующие седативные глюкозой, ну чтобы не вызывало лишних подозрений. Но не всегда это был Сергей, несколько раз Каменская сталкивалась лицом к лицу с его второй, тёмной стороной, и этот демон оказался весьма притягательным, потому что шёл на контакт легче и быстрее Тряпки, ему по вкусу пришёлся доктор в виде молодой симпатичной девушки, он с первой же встречи не скрывал животных инстинктов, иногда он намеренно провоцировал Каменскую, просто чтобы насладиться тем, как она злится, представлял, как она бы разгорячилась, как приблизилась бы к его губам, как бы он впился в её губы, смотрел бы, как она тяжело нервно дышит, но она не велась на эти провокации, поэтому заводился и возбуждался здесь только он, и это заставляло его хотеть психолога ещё сильнее. Птица, а именно так сущность внутри Сергея себя именовала, много интересного поведал о жизни Разумовского, а ещё о своих жёстких и радикальных идеях, состоявших в необходимости уничтожить каждого паразита, пожирающего и разрушающего его родной город, в шокирующих подробностях и грязных деталях рассказывал, как очередной чиновник будет кричать в агонии, пока заживо горит, описывал, как бы мучил каждого, кто причиняет невиновным людям вред. А ещё Птица ловил какой- то ненормальный кайф от того, что в мельчайших подробностях перечислял, как именно хочет, чтобы девушка под ним выгибалась дугой, чтобы своими пухлыми горячими губами обхватила его член, часто задавал массу неприличных вопросов. Каменскую это поначалу пугало, а затем она бессознательно начала ему симпатизировать и даже соглашаться с его безбашенными идеями, а пошлые намёки заставляли девушку ощущать, как душно и жарко становится сидеть тут в её любимой чёрной водолазке. Его смех будто из преисподней, звонкий и сумасшедший, у Птицы нет таких категорий, как совесть или мораль, в его янтарных глазах нет никакого сожаления, ему искренне смешно, когда он произносит фразы, которые со стопроцентной вероятностью заставят её щёки багроветь, а её саму — хотеть провалиться сквозь землю, а ещё от этих намёков она сама текла, невольно представляя его обнажённым, визуализируя описываемые им сцены и давая самой себе смачную мысленную пощёчину. «Ох, детка, симпатичное колечко, на таких длинных тонких пальцах. Часто трогаешь ими себя, когда обо мне думаешь?» Сергей из глубин подсознания пытается пресечь это всё, это чувствуется, цвет глаз то и дело меняется, и в те редкие секунды, когда телом управляет Сергей, на его лице испуг и отвращение к самому себе. Впрочем, она им обоим обещала помочь освободиться, хоть и прекрасно осознавала, что Птица не остановится на уже свершённых злодеяниях, ведь мрак его души, точнее, того, что от неё осталось, пугающе контрастирует с белыми стенами комнаты, в пределах которой обычно и происходят переговоры. На своих сеансах Каменская становилась всё мягче, и ей даже нравилось, что она упускает контроль, позволяет этому сгустку тьмы разгуляться не на шутку. Всё же психолог не теряла возможности поближе подобраться к Разумовскому (читать — Птице) с целью разобраться получше, что он такое и можно ли хоть каким-то образом помочь, ей почему-то не хотелось уничтожать маниакальную субличность. «Галлюцинации… он видит своего друга, ну этого… Волкова. Птица говорит, что если бы Волков был женщиной, то был бы похож на меня. Странный комплимент, который он сразу попытался замять, сделать вид, что я ничего не слышала, потому что он ничего не говорил. Я не всегда понимаю, когда передо мной всё ещё Сергей… Серёжа. А когда уже нет. Это печально, он ведь совсем один, не это ли его подкосило настолько, что он потерял контроль…» — Знаете… знаешь… я боюсь, что он однажды не сдержится и сделает больно, поэтому вам… тебе не кажется, что лучше меня всё-таки связать? — Не бойся, он не сделает, — Каменская знает, что сделает, но не больно, а хорошо, потому что она просто теряет способность дышать, когда получает очередной намёк на секс. Однажды она может первая не сдержаться, хотя в этом стыдно признаться — Я вот совсем не боюсь. — Когда он говорит эти неприличные вещи, я всё слышу и чувствую, я знаю, как… как у него стоит на вас, на тебя то есть. Мне жаль, но я ничего не могу сделать… Бедный невинный мальчик, он настолько непорочен, что ему стыдно даже подумать, что Птица воспользуется его телом, чтобы утолить свой голод, ведь для него секс это как еда, он голоден и он просто берёт без спросу. Разумовский практически стерилен, в этом Каменская не имела никаких сомнений, а вот Птица явно пользовался этой хрупкой оболочкой и раньше, потому что у Сергея вызывала неконтролиоуемый тремор тема воспоминаний о сексуальном опыте. Ей Разумовский говорил, что он девственник, стыдливо упирая взгляд в серый линолеум, но ведь формально что-то у него было, и он это видел и ощущал из глубин собственного подсознания. «Это… отвратительно… в смысле, что я, что он… не спрашивает, хочет ли женщина, ведь уверен, что не может не хотеть… я пытался, п...правда пытался остановить его, умолял не делать больно…» — Заткнись, Тряпка! Заткнись! Я заставил её кончить трижды! — цвет глаз сменился в считанные секунды.- Если я создал тебя, значит, если захочу, ты исчезнешь, пожалуйста, исчезни! — Сергей закрывает глаза, жмурится изо всех сил, потому что держится что есть мочи, лишь бы Птица не тронул девушку. — Умоляю, уходите… уходи…- и Разум совсем не хочет, чтобы она уходила, а ещё сильнее этого не хочет он. Но так будет проще (хотя это обман, ей ведь тоже болезненно не хочется уходить). Как бы не было неправильно и порочно, Каменская начинала растворяться в нём, нет, не в Сергее, а в Птице, Сергея ей хотелось жалеть, закрыть собой от жестокого и несправедливого мира, от социума, оставить только между ними возможность откровенничать, вскрывать, как нарывы, его болевые точки, а потом успокаивать и извиняться за то, что пришлось снова это пережить. Птицу же хотелось… впрочем, она это отрицала достаточно долго, но когда радикальная сторона личности взяла верх, мужчина сам потянулся к психологу за поцелуем, а она даже не стала сопротивляться, хотя и не соглашалась словесно. В этот момент в них обоих шла жестокая кровопролитная борьба: в девушке сражалось желание углубить поцелуй и необходимость отстраниться, в Сергее- страх неосознанно и неконтролируемо причинить ей боль и желание признаться самому себе в том, что у неё очень мягкие бархатные губы. Каменская чувствовала, как внизу всё сводит, и это было не банальное долгое отсутствие хорошего партнёра, а нечто, предполагающее категории из шекспировских страстей, нечто настоящее, подлинное, тягучая субстанция, приторно-прогорклый каштановый мёд. «Соберись, прошу тебя, не давай ему это делать…» — проносилось в мыслях Разумовского. Это желание оказаться сильнее тёмной субличности то и дело брало верх, синеглазый изредка мог выхватить контроль, но в эти моменты закрывал глаза, чтобы Каменская не успела увидеть, что это Серёжа осмелился, что решился. Птице она простит, а вот ему… а вдруг откажется его лечить? Тогда он точно покойник, ведь Каменская, словно дубовый щит, оберегает его от всех, не даёт ранить и лезть в душу, ставит табу на сильнодействующие препараты, верит ему и верит в то, что он достаточно силён, чтобы победить. «Я лишь хотел добра…хорошего желал всем, я не помню, как здесь оказался… честно. Только не говори чудовищу. Умоляю… он пропишет ток, а я боюсь боли… а с тобой не больно. Он говорит, что я интересный случай. Хочу домой. Хочу, чтобы это был сон. Что я наделал…» — Хочешь сказать «мы наделали», ничтожество? Мы сделали этот город лучше, надо было убить Игоря, этого ёбаного мента! Но ты тряпка! «Не говори так! Он ни в чём не виноват!» Каменская молча, без единого звука за этим наблюдала. Разумовскому не выжить здесь. Пускай Птица вырвется, плевать на последствия. Девушка готова укрывать его у себя дома, согласна стать соучастницей, это безумие, но это всё правда так, врач так прикипела к пациенту, что сама стала размышлять, как преступник. Правильно говорят, что нормальных психологов и психиатров не существует, им самим нужна помощь. Они частенько становятся алкоголиками, наркоманами, но Каменская пристрастилась к этой игре на выживание, это сродни адреналиновой зависимости, которая сглаживает её серотониновую яму. Каждый его взгляд, задерживающийся дольше секунды, каждая наглая ухмылка, и его запах… Господи, каким же Птица казался соблазнительным, эти запретные, как райский плод, прикосновения дурманят сознание и всё погружается в белесую пелену, когда кислорода становится болезненно мало, столкновение двух языков, когда он целуется, кажется, что его цель — поглотить целиком, лишить души, раствориться в его тьме. Это как контраст между льдом и пламенем, когда сперва горишь от холода, когда мороз жжёт кожу, а потом замерзаешь в преисподней. И как разнятся касания Птицы и Серёжи, насколько груб и напорист первый в своём нетерпении и маниакальной потребности подчинять и обладать, насколько боязлив, медлителен и осторожен второй в страхе навредить. Он не может совладать с Птицей полностью, не в силах помешать сделать с Каменской абсолютно что угодно, поэтому просто сдаётся и отдаётся порыву, иногда даже наслаждается этим. Это вне правил, но в тот день Рубинштейн покинул пост, уехал в область по делам, там какой-то новый интересный случай, и за старшую оставил Каменскую, как будто нарочно, зная, что между этими двумя тремя что- то назревает. С обычными пациентами, если так можно выразиться, ведь каждый психиатрический случай особенный по-своему, не возникало никаких проблем- санитары и рядовые психиатры отлично справлялись с рутинными обязанностями. Но только не с Разумовским. На этот раз Каменская решила провести свой сеанс в комнате отдыха для персонала, и это роковая ошибка, которую хочется совершать раз за разом. И как только чудовище не уволило её? Это же нарушает врачебную этику, тут Сергей уже расхаживает в любимой футболке и джинсах — никаких смирительных рубашек. На Каменской традиционная для неё одежда: чёрная водолазка, чёрные брюки, пиджак, тожк чёрный, белые кроссовки и серебряные украшения. Она нервничает, внутри всё завязывается в тугие узлы, девушку будто пронизывает копьём страха- предчувствие и способность к детальному анализу и предвидению последствий редко обманывало опытного психолога- ей частенько казалось, что всё это она уже видела: чувства людей предсказуемы, только одно удивительно — как можно быть настолько недальновидными и слепыми в плане каких-то банальных вещей. Любовь, страсть — всё это лишь химические реакции. Секс зарождается в голове, сперва нужно захотеть, визуализировать процесс, вспомнить ощущения или представить их, если с мужчинами, по теории сексологии, всё довольно просто (удовольствие рождается внизу, они планомерно идут к оргазму, как по лестнице поднимаются, это дело физической стимуляции полового органа), то с женщинами намного сложнее — можно быть влажной, но психологически не быть готовой и расслабленной настолько, чтобы получать приятные ощущения, да и, если честно, от одного проникновения оргазм получает дай бог чтобы пять процентов женского населения планеты Земля. Каменская с безумным усилием над собой поняла, что секс давно родился в её голове, когда она записывала беседы с Сергеем, то внутри всё так сжималось и она неосознанно, инстинктивно сжимала ноги, пытаясь довести себя до пика и кончить без дополнительной стимуляции, а сама безмолвно изнывала от пустоты внутри себя, ей хотелось, чтобы его длинные пальцы коснулись её между ног, вообще вид его рук сводил с ума- девушка первым делом оценивала мужчин по рукам, это практически фетиш, затем перемещала взгляд на шею, дабы рассмотреть кадык и оценить его размеры, и судя по тому, как он двигается под кожей во время их бесед, у Разумовского совсем не маленький. Эти мысли будоражили, вгоняли в краску. А ещё Птица просёк, что Каменская возбуждается, когда торопится, когда время поджимает или есть риск быть застуканной за чем-то предосудительным. Так было, когда Рубинштейн чуть не застал их за поцелуем. Её эта тема интересовала, потому что существует два механизма контроля человеческого сознания, как индивидуального, так и массового, это страх смерти и секс, точнее, всё, что с ним связано. Возможно, самому Разумовскому не хватает этой свободы, и если бы он отпустил себя и расслабился, то приятные ощущения помогли бы ему сгладить тревожность. При этом врач понимала, что у мужчины есть психологическая травма, поэтому он боится оголяться, боится сделать что-то неправильно. А Птица не боится ничего и знает, что способен сделать девушке хорошо. Очень хорошо. Сергей играет спокойствие, хотя Птица уже прорывается из глубин, когда он берёт в руки чашку, наполненную до краёв, то расплёскивает немного на стол, не в силах унять тремор и моторный тик. Виновато смотрит на мокрую поверхность. Психолог перестаёт выдерживать барьер и просто садится рядом на диван, Сергей напрягается. — Как ты себя чувствуешь? — она глядит с надеждой, надеется, что мужчине комфортно. — Тревожно… Тревожно ему, а ну соберись! — Каменская смотрит в глаза и замечает, что они жёлтые. Её охватывает лёгкая паника. — Серёжа?.. — Никакого Серёжи тут нет… Твой Серёжа сделал бы вот так?..- Птица резко притягивает Каменскую к себе, сильно сжимая рёбра, от чего та морщится — у него резкая, цепкая хватка, и ей больно. -Прости, это не…Тряпка, уймись! Сущность снова перехватывает контроль над телом, ладонь от рёбер перемещается к груди, Птица через ткань водолазки массирует сосок большим пальцем, грубая ткань неприятно трётся о тонкую нежную кожу. — Нравится? Девушка лишь рвано выдыхает и закусывает губу, чтобы не признаваться искусителю, что ей правда нравится этот напор, хоть и пугает на подсознании. — Наадо же! Такая послушная, легко же ты поддаёшься, пташка… Каменская одёргивает его напористую ладонь, пытается вырваться, Птица успевает схватить её за шею и одним движением притянуть обратно к себе, девушка брыкается, но Птица намного сильнее, хочется сорваться на крик, но мужчина зажимает рот ладонью, чтобы приглушить звук, Каменская лишь глухо стонет, пытается укусить, но Птица толкает два пальца ей в рот. Психолог инстинктивно расслабляет глотку и позволяет ему достать аж до нёбного язычка, сама посасывает пальцы, смачивает их слюной, от этого Птица лишь сильнее её прижимает к груди и ныряет под водолазку, свободной рукой исследует грудь, сжимает, пальцами играется с сосками, крутит, пощипывает, чувствует, как они твердеют под его напором. — Детка, боже… да у тебя же нет рефлекса… Ты так хочешь меня, они уже такие твёрдые…- она может лишь стонать. Чувствует, как внутри него борются две личности, но сама не может остановиться. Мужчина вытаскивает пальцы из её рта и грубо целует в шею, засасывает кожу, кусает, царапает зубами, зализывает укусы в извинение, собирает капельки крови, пробует её на вкус — каждое прикосновение длинного горячего языка заставляет выгибаться и вкрикивать. Она сидит у него на коленях, смотрит на дверь и надеется, что никто не застанет их врасплох — такой скандал, врач спит с пациентом- но она не просит Птицу закрыть дверь, не порывается сделать это самостоятельно, потому что это обстоятельство уже настолько её возбудило, что ни один вдох не способен насытить её лёгкие кислородом. Мужчина широко разводит ноги Каменской, бедренные связки напрягаются с непривычки, Птица через ткань брюк её поглаживает её промежность, резко расстёгивает ширинку, срывает пуговицу и рукой ныряет под ткань белья — от холода рук Каменская вздрагивает, но не мешает ему. — Прости…меня… Птица снова берёт контроль, грубее нажимает, двумя пальцами проводит между половых губ, девушка слышит влажный хлюпающий звук. — Детка…сколько пальцев ты вместишь? Один или два? Мужчина ведёт пальцами ко входу во влагалище и аккуратно проникает на половину длины указательного пальца — идёт медленно, туго, она сжимает мышцами, у него даже закрадываются сомнения, не девственница ли его добровольная пленница. — Ай…- Каменской немного непривычно, Птица вынимает палец и легко массирует преддверие, пытается расслабить. Ему, по большому счёту, не важно, было у неё уже или нет. — Скажи, сколько раз тебя трахали, малышка? — он дразнит, усмехается, покусывает мочку уха, языком расстёгивает серебряную серьгу, а затем зубами снова закрывает замок. — Один…- сама не знает, зачем ответила правду. Но это было так: она занималась сексом лишь единожды, было больно и унизительно, и она сама не знает, почему так легко поддаётся этому психопату сейчас. Птица удивился, ведь рвотного у неё нет, ему невдомёк, что так бывает врождённо при некоторых особенностях строения мозга, которые, помимо этого, даровали Каменской феноменальную память. — Не бойся, просто слушай меня…- Птица ласков. А Птица ли? Мужчина нежно её поглаживает, касается набухшего клитора, неуверенно и робко, будто впервые это делает, будто страшно не так и не там её потрогать. Рыжеволосый приподнимает её бёдра, осторожно и тягуче-медленно начинает стягивать брюки вместе с трусиками, она ёжится — чувствует себя безумно уязвимой, хочется прикрыться, девушке стыдно. Птица резко сажает её рядом с собой, сам расстёгивает молнию на джинсах, избавляется от них. Каменской хочется попробовать снова, убедить саму себя, что это приятно не только в теории, но и на практике, хочется довериться и одновременно страшно- не страшно, что будет опять больно, а что неопытность это какой-то порок, что он её осудит, не примет. Тело буквально парализует, девушка слабо понимает, что делать дальше, но пути назад как будто нет. Но неужели он такой изверг, что не остановится, если она даже попросит? — Иди ко мне, — Птица аккуратно придерживает за спину, гладит, понимает, что при всём желании грубо засадить на всю её длину, он не может себе этого позволить, Каменская едва ли примет его в себя, придёт действовать медленно, выверенно и без сомнений. Мужчина смотрит ей в глаза, видит там страх, смешанный с желанием. Психолог тяжко дышит, в голове туман. Руки у Каменской трясутся, слишком сильно трясутся. — Малышка, всё хорошо…- целует в висок, — прикоснись, давай, — девушка смотрит вниз и видит, какой он большой — на самом деле, в первый раз она даже его не видела, всё было под градусом и в полумраке. Только почувствовала резкую распирающую боль внутри — этот ублюдок даже её не подготовил как следует, а в награду девушка получила только чувства стыда, долго потом читала в интернете, всем ли так больно, чтобы успокоиться, понять, что она такая не одна, в итоге вычитала, что многим неприятно ещё несколько раз, поэтому на том сексуальные эксперименты были окончены. Каменская никогда этого не делала, но начала гладить его по длине, аккуратно, Птица закатывает глаза и вздрагивает от каждого плавного движения — его член всё твердеет. Мужчина из кармана достаёт презерватив — и откуда они у него в психбольнице… Девушка напрягается, потому что понятия не имеет, как это делается. — Давай, смелее, я помогу, — мужчина разрывает обёртку и даёт ей резинку, прислоняет к головке, даёт растянуть по длине. Каменская осторожно раскатывает дрожащей рукой, ищет в его взгляде одобрения, но замечает, что глаза синие, глубже Северного Ледовитого. Понимает, что временно это Серёжа и он сам волнуется. — Умница, теперь давай ложись на спину и разведи бёдра… не сильно. И не бойся, если будет неприятно — скажи, я буду нежнее, — голос Разумовского робкий, он видел, как Птица делал это, но никогда сам не принимал непосредственного участия. Сергей дождался, пока она уляжется и успокоится, но Птица такой выдержкой не обладает, поэтому мужчина взмокшим телом прижимается к Каменской, нависает сверху, резко шире раздвигает ноги, накрывает губы поцелуем и толкается внутрь. У неё глаза становятся влажным, на уголках собираются слёзы, её жалобный напуганный взгляд встречается с бездной глаз цвета Финского залива. Несколько секунд он не осмеливается начать двигаться в ней. — Господи, прости, пожалуйста…сильно больно? — Нормально… продолжай… Пара нежных толчков, приятных, полных заботы. И один очень резкий, глубокий — снова Птица. — Какая же ты тугая, господи… — мужчина рукой орудует под водолазкой, массирует её, толкается грубо и сильно, она глухо поскуливает, боль начинает перерастать в удовольствие, Птица рукой тянется к промежности, чувствует, как член с трудом входит в тугое влагалище, чтобы уменьшить неприятные ощущения, кладёт большой палец левой руки на головку клитора, осторожно массирует, сам еле держится на весу правой рукой, уже сводит мышцы от натуги, но он знает, что нельзя останавливаться, ведь Каменская начинает сама подаваться ему навстречу бёдрами, всё сильнее течёт от того, как пошло и громко стонет Птица, перестаёт болезненно постанывать и начинает закатывать и прикрывать глаза от наслаждения, Серёжа возвращает контроль над телом, не поддаётся панике, двигается всё быстрее, хочет довести до оргазма впервые в жизни самостоятельно. Слышатся влажные шлепки двух разгорячённых тел. Она сжимает член мышцами, и от этого мужчина громко гортанно стонет. - Детка, кончи для меня, давай, малышка,- еле хватает сил это проговорить. - Давай, ещё немного, расслабься и кончай! Каменская прижимает мужчину к себе резче, чтобы почувствовать в себе глубже, ещё один толчок и надавливание на клитор, и девушка содрогается, закусывает костяшки, чтобы не вскрикнуть чересчур громко, Птица входит ещё раз, финальный, глубокий, и Каменская кончает ещё раз, всхлипывая. Мужчина заканчивает следом, не в силах выдержать этого зрелища: волосы взъерошены, щёки горят румянцем, грудь быстро вздымается и опускается. — Понравилось? — голос мягкий, спокойный, заинтересованный. — Хорошо…очень… И Когда Каменская осмелилась поднять взгляд, то встретилась с синей бездной.