Дырявая шкура сердцу дороже

      В некотором царстве.       В некотором государстве.       Творилась лютая дичь.       Игорь не понаслышке знал обо всём, будучи одним из самых бравых дружинников, пока просто не перегорел.       Всему есть предел.       У каждого есть своя точка кипения, накал, когда в один момент самовар просто не выдерживает.       Самовар Игоря не выдержал давным-давно так что, поэтому теперь ему приходилось кипятить себе водичку в котелке, да в печь.       Но не о тяжести бытия за пределами города наш сказ идёт, далеко не об этом старом котелке, который уже почернел за время своей жизни и, обеспечивая своего хозяина горячим питьём, да похлебкой, да супцем жарым.       Перегорел дружинник Гром. Устал. Покоя его душе захотелось. Его костям. Духу русскому.       Несломленному, но бескрайне, невероятно уставшему от всего того дерьма, что окружало любимое государство.       Вот и живёт в лесу, в глуши, где только дальше по опушке, подле болот, Баба Яга проживает.       Милейшая женщина, как выяснилось, с мужем бывшим только не свезло.       — Альфонс окаянный, — гневно цокала старушка, мешая в кастрюльке грибочки, радуясь славному собеседнику, даже не травя его за это.       Пыталась, да не взяла никакая хворь-то Игоря, а там-то и сдружились.       Был то обычный вечер конца осени.       Первые заморозки, первый иней на окнах, что схватывал стекла, уже после полуночи и поутру без особой охоты превращаясь в росу.       Как раз темнело.       Сумерки покровительственно спускались на мир.       Игорь сытый и неторопливый брёл с бревнами от опушки, зажимая травинку в зубах, отвлекаясь от мыслей о Руси-матушке, странностью сегодняшней.       Зарево вдали ярче солнышка горело за лесом. Да и чувство такое, что разгоралось. Колокола звенели, гомон, топот.       Город-столица полыхал.       Народ буйствовал. Бесновался.       Загонял и крови требовал.       Не успел бывший дружинник подумать о том, что в лесу, тиши и покое, куда уютней, как хлопок неподалёку услышал.       Природная предприимчивость и любопытство не позволили Игорю просто удалиться. Пошёл без страха, прихватив полено покрупнее с собой на звук диковинный.       И видь.       Диво дивное.       Страх страшный.       Зверюга черная.       Волчара огромный под кустами притаился, схорониться пытается, вой болезненный сдерживает.       Пять стрел из него торчит.       А топот все ближе.       Крики.       Зарево.       Сжимает Игорь своё поленце сильнее, решая, что…       А не знал, что Игорь сам с собой решал.       Позабыл, заглянув в глаза зверюги огромной.       Смотрит по-человечьи.       Видно, больно, а терпит. Дышит едва-едва, на лапища мощные встать пытается, да силы видать, совсем покинули его.       А топот копыт все ближе, крики всё громче.       Игорь как завороженный смотрит в глаза эти черные, такие теплые, такие спокойные. Смиренные.       Моргает бывший дружинник Гром, наваждение прогнать пытается, да не может.       Не по-людски это. Не по-людски.       Не то, чтобы врать тоже было по-людски, но Игорь врёт, что не видел никого. Один тут живёт, да и дальше-то домишки его нету никого, только болото, да опушка, а дальше-то владения Лешего уже, но к нему лучше не соваться. Теща в гости приехала.       Улыбается Игорь, дороги доброй желает, дверь за спиной закрывает, ставни опускает и стоит, выжидает, чтобы топот слышаться перестал.       И думает думу думную. Не понимает Игорь, что теперь со зверем-то делать.       — Эй… Слышь меня? — удивляется ещё Игорь, когда к нему морда зубастая поворачивается, моргает, будто правда разумный, — Ага-а. Я это. Сейчас к бабуле сбегаю, у неё травушка-муравушка всяка есть, потом стрелы из тебя достанем… Ты это, не издохни тут, хорошо?       Зверюга фыркает и снова моргает, Игорю кажется, что его поняли. И бежит.       Бежит, что силы есть, дури не прячет, бежит, прося ветер подгонять его. Тарабанит в ставни бабушке, говорит громко, грозно, показывая, как важно всё это. Не понимает сам почему, но важно.       И бежит снова. К груди сверток прижимает, советы про себя повторяет, губами шевеля, и бежит, бежит.       — Ты… Живой? — тихо спрашивает, сразу как котелок ставит.       Заварить травушки надо. Подготовить всё. Сглатывает Игорь страх в горле, не слыша ничего, не видя никакой реакции.       — Псина… — даже боязни нет, когда ладонь бок мохнатый пихает, только страх в горле никуда уходить не собирается, — Псина, ты жи… — касается случайно стрелы, что в боку была и облегченно выдыхает, когда скулит зверь и смотрит обиженно, устало.       — Тьфу, напугал. Хвостом хоть дёрнул бы.       Игорь застывает, внимательно глядя, как дернулся чужой хвост, отчего-то думая, что тот с его ногу. Благо Игорь был достаточно упрям, чтобы эту зверину до дома своего дотащить.       Зверь тихий. Но Игорь всё равно успокоить добрым словом пытается.       — Держись, зверюга, сбережем мы шкуру твою. Ща травушками подлатаем, пуще прежней будет. Вот увидишь, псина, ты это только, не подыхай, а? Терпи.       Волк тихо скулит, когда Гром стрелы из него достаёт. Не скалится, просто лежит. Будто не верит, что выжить может, от чего и лежит, едва вздрагивая, когда очередная стрела покидает его тело. Только глазами двигает, смотрит, как человек раны ему обрабатывает.       Рычит тихо, но не дёргается. Никакой угрозы Игорь от него не ощущал. Только жалость и уважение. Видит же, что больно. Понимает.       Тяжело выдыхает бывший дружинник, смотря на испорченный в чужой крови ковёр, когда зверюга растянулась на боку, спиной к камину, тяжело и сипло дыша. С повязками и ароматом трав тот уже не выглядел так жутко. Посмертно.       Да и глаза уж больно человечьи были.       — По утру в город пойду, — тянет Игорь, ставя котелок с водой рядом с зубастой мордой, не удерживая улыбку, когда ухо заинтересовано дернулось, а вся тёмная туша напряглась, — У бабули не все травы есть, да и тряпки кончились… И ковёр бы тебе другой.       Они оба переводят глаза на измазанный в грязи, крови и траве ковёр, а Гром едва удерживается на корточках, когда волчья морда, извиняясь ткнулась ему в живот, не громко пробурчав, что-то с завывом.       Хрипло, сипло, едва-едва на издыхании.       — Больно тебе. Не ворчи. Спи мирно. Я прям засветло пойду. Обернусь быстро.       И вроде бы уйти должен. Зверь даже морду убрал, пуская, по умолчанию все понимая. Только вот не хочется Игорю совсем уходить. Сидит себе рядом, гладит по голове мохнатой, смотрит, как тот моргает. Каждый раз все тяжелее, теряя остатки сил, которых уже не хватает даже на то, чтобы поднять веки.       Гром, правда, волнуется, не издох бы зверь поутру. Отчего и засыпает подле.       Чужое дыхание сиплое и тяжелое. Не странно конечно, странно, что волк вообще ещё живой, после пяти-то стрел.       Утро всегда холодное.       Пламя гаснет в печке. Ставни заделать все руки не доходят, да не особо-то они и тревожат, когда спишь на перине, а не как сейчас, на полу. Странно, что тепло. Шерстью пасет только, да духом нечеловечьим.       Игорь хмуро, спросони смотрит на черную лапу, что сверху прижала и греет. Дышит зверь все ещё тяжело. Больно. Поскуливает даже. И глаза открывает сразу, как Гром завозился. Кажется, он задел одну из повязок, но волк даже звука не издал. Смотрит все так же, умно слишком, понимающе, вытягивая шею, просто ложится обратно мордой на ковер. До этого волк держал её повернутой, дыханием своим Игоря согревал.       Грому кажется, что нужно что-то сказать. Ему вообще кажется, что волку часы жить осталось. Ему вообще много чего кажется, когда из домушки выходит.       Что неправильно это всё. Что привиделось ему. Что вернётся из городу, не будет никакого волка. Ни живого, ни мёртвого. Никакого. Просто грибочков у бабули меньше кушать нужно, а не просить добавки.       Только вот в городе и правда пожар был.       Боярин один головой тронулся. Так судачили на базаре люди. Ни о какой зверюге гигантской, правда, и слова не было. Авось, и правда, привиделось ему. Точно же, привиделось. Так и думает Игорь, когда закатывает ковёр с зайцами, отдавая золотые за него. Всю дорогу думает, что привиделось. Что не может взаправду быть все то, что ночью было.       Впрочем.       По возвращению домой, Игорь был больше готов уверовать в зверюгу, чем в то, что глаза его увидали.       Ковёр висел на улице, застиранный. Дома печь грела. Пахло похлебкой. И было чисто. Убрано. Как-то уютно.       А зверь, что оказался все-таки настоящим, все так же тяжело, но уже не столь сипло дышал, лежа за печкой. И будто бы, устало повернув морду к Игорю, что застыл на пороге, приветливо дернул хвостом и ухом чернявым.       Поначалу Гром грешил на бабулю.       Ну, а кому ещё может понадобиться готовить и убираться у него.       Даже когда Ягушка отнекивалась, мол, — Милок, наколь мне надобно то, это самое? У самой-то руки никак не доходят, Васька-то весь в колтунах-то расхаживает.       Игорь глупо смотрел на кота, что подтверждающе мяукнул.       Да и стряпня у бабули была хуже, чем ожидала его дома по возвращению. Только об этом Игорь разумно умолчал, жалея чувства бабушки.       А когда в доме прекратили сифонить ставни, Гром окончательно убедился в том, что соседка с болот не имеет к этому никакого отношения.       Волк шел на поправку. Хромал, правда, да из дому выходил только ночами, когда его совсем видно не было. Только глаза блестели в зарослях, когда он возвращался.       Игорь всегда сидел на крыльце, наблюдал. От чего-то опасаясь, что зверюга уйдёт и не вернётся. Но тот всегда возвращался, ухватывал зубами за рубаху и тянул обратно в дом, недовольно крутя хвостом.       Ковер с зайцами ему кстати, понравился. Его постелили за печкой, где волк лежал почти все время. Оттуда его не было видно, когда в дом заходишь, зато для него был весь дом на… Лапе?       А другой, от крови загадочно очищенный и на стене висел теперь. Над печкой.       Иногда Игорь делился с волком мыслями вслух, что чудеса какие-то странные в последнее времена происходят.       — Ты представляешь, я в нашем пруду и карасика щуплого поймать-то не могу, всё то тина, то лягушки, то водяной… Хотя он постоянно выпить зовёт.       Волк поднял морду с чужой ноги, чуть дернув ухом.       — Да я ж так, чисто символически.       Зверюга фыркнула.       — Ой, да ну тебя, тогда была ситуация и для согрева. И вообще, я тебе про то, как у нас на ужин-то щука появилась… Вот правда. Ты кого-то в дом пускаешь, да? Ну, признайся.       Волк опускает морду обратно на его ногу, демонстративно, потеряв интерес к разговору прикрыв глаза.       — Ладно тебе. Ну, сморозил чушь, ну просто… Странно это всё.       В один из дней, Игорю снова надо было в город. Навестить знакомого полководца, показаться, что живой. Наслушаться привычных речей, что красна девица, ему нужна, а не хибара в лесу.       Но…       Напротив, Елена Батьковна отчего-то решила, что девица уже найдена. Доедаешь, говорит, сразу видно, румяный, домашний, весь чистый, ухоженный такой.       Остепенелый.       Гром просто плечами жал, радуясь тому, что нет домы привычной. Отчего посиделка прошла лучше, чем обычно, так что его еще и засветло прогнали.       Идет себе Игорёк по лесу и думает. Как же жизнь за доброе дело меняется.       Казалось бы, только зверюгу приютил, а как-то все само и наладилось.       И тут. Глядь.       Дым из трубы валит, печку протапливают. А в дом его чернявый молодец с коромыслом идёт.       Долго ли, коротко ли Игорь стоял с неописуемой эмоцией, но все-таки нашел в себе силы домой зайти.       Печка греет. Котелок пыхтит. Идеально чистый. Под полотенцем с узором еда домашняя его дожидается. А волк как всегда за печкой лежит, приветливо ухом и хвостом дернув в знак приветствия.       — Мужик где? — вопрошает бывший дружинник, хмурясь сильнее в недоумении, когда зверюга совсем в щенячьей манере голову в бок повернула, — Мужик тут был, — настаивал на своем добро молодец Гром.       А волк лишь моргает и оглядывает дом, и снова на Игоря, мол, нет никого. Так и присел Игорь на табурет резной, с переигранным отсутствием интереса под полотенце заглянул, и пирожок румяный откусил.       — Вот, что я тебе скажу, псина, — важно кивает Гром, — Либо ты тут втихую девочек в красных панамках с песнями о зелёных попугаев обворовываешь, — кусает ещё раз пирожок, не стесняясь при зверюге говорить с набитым ртом.       Волк же выражал крайнюю степень скепсиса, вытянув уши ровно-ровно вверх.       — Не, я только благодарен, вкусно, если ты конечно девочек и бабушек не ешь… Не смотри так, псина, я просто рассуждаю вслух.       Может быть и зря, потому что четвёртый пирожок Игорь ел, уже глядя на пушистый черный зад и недовольно бьющий о пол здоровый хвост.       — Либо… А хер знает, что либо, — Гром правда не знал, как охарактеризовать словами то, что какой-то чернявый молодец к нему захаживает, чтобы в избе убраться и еду изготовить.       Не знал. Но это повторилось снова. И снова. И снова. И снова.       Игорь долго и вдумчиво смотрит на свою идеально белую рубаху. Затем на стол, где постывала утка с яблоками. И доедая эту утку, щедро делясь с волком, что грел ему ноги после, дружинник Гром решил пойти на хитрость, но изловить и понять, что за доброй молодец к нему постоянно вхож.       Ну, не могут же грибочки так долго не отпускать.       В этот день все было как всегда. Проснулся с солнышком, потянулся, порадовался, что зверюга полностью поправилась, да прижилась, всяко веселее с ним было, да теплее. Игорь умылся, натянул рубаху, снова идеально чистую, повязал откуда-то взявшийся пояс, да попрощавшись с псиной, как всегда звал его любовно, вышел из дому.       Но не пошел Игорь в город. Решил провести стратегическую хитрость, как дядька учил. Затаился в кустах и выжидает. Выждал час и на пузе ползёт, чтоб в окно посмотреть, что в доме-то творится. В зверюге, которую за это время уже своей считать начал, Игорь-то не сомневался, но не волчара же ему рубашки гладит, да пироги печёт…       Даже мысль смешна, сама по себе.       Смешна.       Только видит за окошком, как зверюга на задние лапы поднимается, да шкура сама с него падает, а вместо псины родной стоит чернявый молодец, что грудь потирает в том месте, откуда Игорь стрелу из волка доставал.       Проморгался бывший дружинник, очам своим не верит, снова во все глаза смотрит, высмотреть пытается, как молодец шкуру за печкой, на ковре волчьем складывает, да хозяйничать принимается.       Конечно, если по правилам, по ремеслу коему дядька его обучал, нужно было отсидеть и проверить несколько раз удивленное, провести наблюдение… Но об этом Игорь думал, только когда уже вышиб дверь ногой и крайне возмущенно вбирает воздух в грудь, чтобы высказать всё, что он думает…       — Ты знаешь, что от травы рубаху сложно отстирать?       Чернявый молодец говорит тихо и хрипло, совершенно спокойно глядя на Игоря, чуть склоняя голову в сторону, печально выдыхая и отходя, возвращаясь уже с инструментом, чтобы вернуть дверь на петли.       — Раз дома, то сходи дров наколи, мне тяжело это делать.       Такой тихий. Игорю кажется, что он моргает громче, чём молодец говорит. А затем смотрит на чужую шкуру. Слыхал о таком, да не веровал. Правда, там жаба заколдованная была, а тут.       — Тронешь мою шкуру — загрызу.       — Да че я, я не…       — Загрызу.       Зубы, конечно, меньше, но клыки выпирают сильнее людских, особенно когда клацает.       — Да ладно тебе, псина… — Игорь осекается, стушевавшись глядя на чернявого, — Ой… Знаешь, это уже, как-то странно звучит, ну, не могу я так, а ты тут такой…       — Олег.       — Что Олег? Тут и Олег какой-то есть? Вещий?       — Моё имя Олег, Игорь. Ты можешь звать меня так, а не псиной.       — Так я за дровами, Олег?       — Рубаху сними, застираю пока.       Гром недоверчиво косится на него, протягивая свою рубаху, но держит её крепко, с прищуром глядя на волка без шкуры.       — Так ты со мной насовсем?       — А куда я уйду? Когда тут у меня такой ковёр с зайцами.