Урок молчания

— Что ты можешь сказать в свое оправдание, Эрвин? Я жду объяснений, если ты не заметил, — раскатом грома разнесся по залу звенящий от напряжения голос мистера Смита. Отразившись от каменных стен и высокого потолка, его слова прозвучали так громко, что стоявший перед дядей Эрвин слегка вздрогнул и непроизвольно поморщился. Тот заметил это и сильнее нахмурил густые широкие брови, такие же, как у племянника, — По какой причине сегодняшним утром мне вновь поступил звонок от директора Фрица? Потрудись объясниться. — Вы знаете причину, дядя, — сжав ладони в кулаки, твердо ответил Эрвин, — Я имею право на собственное мнение, даже если оно не нравится преподавателям, директору и лично вам, — убежденно проговорил он, замечая, как на высоком лбу мистера Смита начинают пульсировать вздувшиеся вены. Дядя медленно отложил свежую газету и поднялся со своего кресла, не обращая внимания на противный скрип, с которым деревянные ножки проехались по напольной плитке. Подойдя к мальчику вплотную, он презрительно сощурился и заговорил хриплым, угрожающим шепотом, что означало одно — он был на пределе. — Знаешь ли, Эрвин, прежде чем заявлять о своих правах, тебе не помешало бы вспомнить о своих обязанностях. Или ты забыл, что обязан мне всем — крышей над головой, куском хлеба, возможностью получить образование и принести пользу нашему государству, которое, кстати говоря, дало тебе шанс и не… — … не репрессировало меня, как отца, без суда и следствия? — перебил его Эрвин, высоко поднимая голову и ничуть не страшась дядиного гнева, готового вот-вот обрушиться на него лавиной оскорблений и градом ударов, — Я не просил вас брать меня к себе, вы сделали это сами, желая выслужиться перед начальством и перевоспитать сына «врага народа». Но я не стану лебезить ни перед вами, ни перед лицемерами из гимназии, которые рассказывают мне, как замечательно мы живем в стране без свободы слова. Я не буду притворяться, что не знаю о том, как орда чиновников, включая и вас лично, творит беспредел, попирая права человека и зверея от безнаказанности. — Соскучился по розгам, сопляк? — сквозь зубы процедил мистер Смит, и его узкое бледное лицо начало стремительно багроветь, — Мало мне твой беспутный папаша крови попортил, так теперь и ты лезешь не в свое дело, поливая грязью тех, от кого зависит твое будущее? Не смей спорить с учителями, щенок. Слушаться их — твоя прямая обязанность, такая же, как любить свою Родину и проявлять уважение к старшим. Если ты еще хоть раз осмелишься пререкаться со взрослыми умными людьми, которые, в отличие от тебя, хоть что-то из себя представляют, тебя исключат из гимназии, ты это понимаешь? — А почему это так заботит вас, дядя? Чем вам грозит мое возможное исключение? Вас отчитают, понизят в должности или, может, отгонят от кормушки, у которой вы сумели удержаться, отказавшись от собственного брата? — кипя от негодования, Эрвин с вызовом глянул в потемневшие глаза мистера Смита, — Не делайте вид, что вам не плевать на меня — единственное, что вас интересует, это ваша чертова репутация, на которую отбросил бы тень племянник-оппозиционер. Думаете, я не знаю, что, как только мне исполнится восемнадцать, вы планируете выслать меня из страны, чтобы я не мешал этой прогнившей системе, частью которой вы являетесь, обирать народ и бесконечно лгать? Мне стыдно, что я нахожусь с вами в родстве, вы такой же жалкий притворщик, как и директор Фриц, и сколько бы вы мне ни угрожали, я не предам память отца и продолжу говорить правду о тех преступлениях, которые… — Закрой рот, паршивец! — окончательно теряя терпение, гаркнул мистер Смит и отвесил племяннику тяжелую пощечину. Голова Эрвина мотнулась в сторону, и он машинально прижал ладонь к горящей щеке, вновь уставившись в лицо дяди. Того буквально трясло от ярости, и он уже замахнулся во второй раз, когда со стороны двери послышалось негромкое: — Господин Смит, прошу к столу. Эрвину необязательно было поворачиваться на звук, чтобы узнать этот холодный, предельно вежливый голос. Краска залила его лицо, когда он осознал, что свидетелем столь гадкой, унизительной сцены стал человек, в глазах которого ему особенно хотелось выглядеть сильным и уверенным. А когда Эрвин догадался, что приглашение отобедать не случайно прозвучало именно в эту минуту, ему и вовсе захотелось провалиться сквозь землю от жгучего стыда. Услышав чужой голос, дядя, разумеется, тут же опустил руку и придал лицу совершенно равнодушное выражение. Вспышка гнева угасла мгновенно — при посторонних мистер Смит не позволял себе подобного поведения. — Благодарю, Леви, — отрывисто произнес он, бросая взгляд на замершую в дверном проеме невысокую хрупкую фигурку, — Я сейчас подойду, а господин Эрвин на сегодня лишается обеда и ужина. Проводи его в комнату и закрой на ключ — ему следует хорошенько подумать о последствиях своих поступков. — Да, господин Смит, — бесстрастно ответил Леви, и тот удовлетворенно кивнул, не обращая внимания на лютую ненависть, с которой смотрел на него племянник. При мысли о том, что с ним обращаются как с маленьким непослушным ребенком, да еще и в присутствии Леви, у Эрвина предательски защипало глаза. Он пулей вылетел из зала и, взбежав по крутой лестнице на второй этаж, оказался в полумраке отведенной ему комнаты, стирая со щек мокрые дорожки слез. Сквозь шум крови в ушах и бешеный стук собственного сердца он услышал, как в замке повернули ключ — очевидно, указание мистера Смита было выполнено. Вопиющая несправедливость происходящего, обида на дядю, стыд перед Леви и тоска по отцу, с гибелью которого он так и не смог смириться, разом навалились на Эрвина. Не зная, как еще справиться с нахлынувшими эмоциями, он пнул стоявший возле окна книжный шкаф, и тяжелые книги с грохотом посыпались на пол. Громко выругавшись, Эрвин рывками снял с себя ненавистную школьную форму и отправился в свою душевую, где добрых полчаса простоял под струями горячей воды, перебирая в голове десяток невеселых мыслей. Как и всегда, остановился он на самой стыдной, неуместной и болезненной из них — на мысли о Леви. Эрвин не мог вынести откровенной жалости, сквозившей в обращенном на него взгляде раскосых серых глаз, и того сочувствия, которое проявлял к нему человек, чья судьба была гораздо тяжелее, чем его собственная. Он помнил, в каком ужасе был отец, когда узнал, что из очередного путешествия по странам третьего мира его брат привез с собой в качестве сувенира живого человека. А именно — специально обученного слугу, заменявшего и дворецкого, и повара, и садовника, и бог знает, кого еще — дядя утверждал, что этот юноша умеет все. На родине Леви подобных слуг держали лишь самые привилегированные семьи, и мистер Смит заплатил за него целое состояние, о чем совершенно не жалел — Леви не только идеально выполнял возложенные на него обязанности, но и приводил в восторг всех друзей и посетителей мистера Смита. Они всякий раз восхищались безупречными манерами и экстравагантным видом диковинного слуги, что очень льстило тщеславному хозяину. Эрвин, как и его отец, презирал дядю за такое отношение к Леви, но причиной его негодования было не только стремление к социальной справедливости, но и мучительное томление, что рождалось в нем при одном взгляде на дядиного слугу. Ему казалось, что каждый, кто видит Леви, слышит его голос, знает о его существовании, должен испытывать то же самое. Оставаться равнодушным к этому абсолютному совершенству было попросту невозможно — кто смог бы сохранить рассудок при виде его бледного заостренного лица с прозрачными глазами и плотно сомкнутыми губами? Кто не потерял бы голову от того, как иссиня-черная челка то и дело спадала ему на лоб, и Леви заправлял ее за ухо, касаясь кончиками пальцев короткой щетины на подбритых висках? Эрвина сводил с ума этот привычный жест, очаровательный в своей простоте, такой же пленительный, как и все, что было связано с Леви. Его гибкое сильное тело, надежно спрятанное под белоснежным передником и длинным темным платьем. Его ловкие руки с накрахмаленными манжетами на изящных запястьях. Его тонкие щиколотки, затянутые в белый капрон, и черные туфли на небольшом устойчивом каблуке. Эрвин прерывисто вздохнул, чувствуя, как топкое возбуждение теплом оседает внизу живота, и обхватил ладонью свой твердеющий член. Крепче сжал чувствительную плоть и несколько раз провел рукой по всей длине. Запрокинул голову, зажмурился, ощущая, как по всему телу проходят знакомые волны удовольствия, и толкнулся в собственный кулак, не переставая думать о Леви. О том, как однажды признается ему в своих чувствах и увидит пятна румянца на его бледных щеках, как прикоснется к его губам и ощутит их манящую мягкость, как заберется руками ему под юбку и погладит упругие ягодицы, оттягивая их в стороны и подбираясь пальцами к его горячей дырке… Эрвин коротко вскрикнул и кончил, беззвучно шевеля губами и продолжая по инерции двигать сжатым кулаком. После оргазма его тело тут же расслабилось и обмякло, а в голове стало непривычно пусто. Смыв с себя последние капли вязкой спермы, он выключил воду и вышел из душа. Возбуждение схлынуло, и его сменило чувство вины перед ни о чем не подозревающим Леви, близостью с которым Эрвин грезил с того дня, как поселился в доме дяди. Поначалу он еще пытался противостоять тому желанию, что охватывало его при одной мысли о Леви, но быстро понял, что это бесполезно, и с позором сдался непобедимому врагу, которым было его собственное тело. Быть может, сражайся Эрвин с одной лишь животной похотью, он смог бы продержаться дольше и даже победить в этой ожесточенной борьбе, но его предало и взбунтовавшееся сердце, наполнившись чувством, которого он не знал прежде. Со временем Эрвин осознал — дело было не только в сексуальной привлекательности Леви, но и в отчаянном одиночестве, таившемся в глубине его полупрозрачных глаз. Точно таком же, что непрестанно терзало и его самого, отступая лишь в присутствии Леви. Рядом с ним на душе у Эрвина сразу становилось до невозможности тепло и спокойно, и очень скоро он начал ходить хвостом за невозмутимым слугой. Сперва ему было неловко за свою навязчивость, но не искать общества Леви он не мог, да и тот, кажется, был рад его компании — с интересом слушал его рассказы, искренне улыбался в ответ на его шутки и иногда даже просил помощи в незначительных мелочах. И чем больше времени они проводили вместе, тем сильнее Эрвин влюблялся, хоть и понимал невозможность связи между глупым семнадцатилетним мальчишкой и самым красивым мужчиной на свете, о котором он не знал почти ничего. Выйдя из душа, он повесил на спинку стула чуть помявшуюся школьную форму, натянул домашнюю одежду, поставил на место разбросанные книги и принялся за уроки, благо, учеба всегда нравилась ему и вызывала неподдельный интерес, за исключением, разве что, ИОПО — Идеологических Основ Прогрессивного Общества. Этот предмет появился в школьной программе не так давно и с самого начала вызывал у Эрвина глубочайшее отвращение, как и любая ложь, нетерпимость к которой ему привил отец. Когда домашнее задание было выполнено, за окном уже давно стемнело. Глядя на то, как во дворе дядиного дома один за другим зажигаются высокие фонари, Эрвин вдруг вспомнил, что ничего не ел с самого утра — стоило ему вернуться из гимназии, где он снова вступил в спор с преподавателем ИОПО, дядя вызвал его на разговор, и времени на то, чтобы перекусить, у мальчика не было. Живот жалобно заурчал, вероятно, сетуя на нерасторопность хозяина, которого регулярно наказывали, запирая в комнате и оставляя без еды, но он так и не научился запасаться хоть какой-нибудь пищей для таких случаев. Прижав обе руки к пустому животу, Эрвин попытался отвлечься, поднимаясь из-за стола и утешая себя мыслями о том, что, благодаря вмешательству Леви, он отделался всего лишь пощечиной и мини-голодовкой, хотя уже почти напросился на излюбленное наказание дяди — порку. После каждой крупной ссоры мистер Смит брал в руки тонкую гибкую розгу и, заставив мальчика разуться, до крови хлестал его по ступням, как нельзя лучше подходившим для такого рода наказаний — боль при ходьбе еще долго напоминала Эрвину о совершенном проступке, а следы ударов оставались совершенно незаметными для окружающих. Тихий шорох, раздавшийся со стороны двери, отвлек Эрвина от невеселых мыслей. Услышав, как щелкает замок, он успел подумать, что дядя все же посчитал заточение в комнате недостаточным наказанием и решил выпороть племянника, но, когда дверь открылась, на пороге появился не мистер Смит, а Леви. При виде него Эрвин настолько растерялся, что не сразу заметил деревянный поднос у него в руках. На подносе стоял большой стакан молока и круглая тарелка с половиной румяного пирога. Эрвин удивленно вскинул брови — он никак не ожидал, что разъяренный дядя вдруг сменит гнев на милость и пришлет ему ужин, но, переведя взгляд на лицо Леви, он понял, что мистер Смит тут ни при чем. Чуть слышно шурша длинной юбкой, Леви подошел к письменному столу и поставил на него поднос, мельком глянув на стопку неубранных тетрадей. Если бы Эрвин не посвятил последние полгода доскональному изучению скупой мимики и жестов Леви, он ни за что бы не догадался, что тот до крайности смущен — лицо его по-прежнему оставалось бледным и невозмутимым, и его выдавали лишь искусанные губы да лихорадочный блеск раскосых глаз. — Поешьте, господин Эрвин, — сдавленно прошептал Леви, стоя возле письменного стола и расправляя несуществующие складки на своем идеально выглаженном переднике. Судя по всему, он явно не знал, куда себя девать. — Леви, ты… ослушался дядю? — пытливо глядя на него, спросил Эрвин. В эту минуту чувство голода волновало его в последнюю очередь. Леви чуть поморщился и кивнул, продолжая смотреть в пол, — Почему? — тихо проговорил Эрвин, хватаясь рукой за край стола и чувствуя, как начинает краснеть. — Потому что вам нужно поесть, — сцепив руки в замок и ниже опустив голову, ответил Леви, — И потому что господин Смит к вам несправедлив. — Ты из-за этого помешал ему бить меня? — переборов отчаянный стыд, спросил Эрвин. — И из-за этого тоже. — А почему еще? — Потому что я не хочу, чтобы вам причиняли боль, неужели непонятно? — страдальчески сдвинув тонкие брови, отозвался Леви. И, прежде чем Эрвин успел задать следующий вопрос, добавил, махнув рукой в сторону подноса, — Ну пожалуйста, поешьте, я… я испек его для вас, вам же нравится, как я готовлю. — Мне нравится все, что ты делаешь, — тут же выпалил Эрвин и, шагнув навстречу Леви, порывисто взял его за руку. Тот вздрогнул и поднял на него глаза, не отнимая руки и кусая порозовевшие губы, — Я так благодарен за твою заботу. Если бы не ты, я, наверное, давно сбежал бы из этого дома. Если бы не ты, я не знаю, как выжил бы здесь, — неожиданно осмелев, затараторил Эрвин. Ему на мгновение показалось, что он вот-вот задохнется от избытка чувств, что все невысказанные признания хлынут из него бурным потоком, а после ему наверняка будет ужасно стыдно за свою горячность и несдержанность, однако, это будет потом. Но когда он уже набрал в легкие побольше воздуха, чтобы снова заговорить, Леви вдруг подался вперед и, привстав на носочки, прижался шершавыми губами к его губам. Эрвин ахнул от неожиданности и немедленно ответил на поцелуй. Он обвил руками тонкую талию Леви, обнимая его, привлекая к себе, чувствуя, как бурно вздымается его грудь под наглухо застегнутым платьем, и подумал, что, должно быть, спит, потому что в реальности подобное невозможно. Однако, все ощущения были гораздо живее и ярче, чем в самом прекрасном сне — поцелуи были нежнее и глубже, объятия — крепче и тесней, переполнявшее его счастье — острее и полней. — Пожалуйста, господин Эрвин, — оторвавшись от его губ, громко зашептал Леви, — Пирог ведь остынет… Горячим он гораздо вкуснее. — Вкуснее, чем сейчас, мне все равно не будет, — глупо улыбнулся Эрвин, наклоняясь и целуя его снова, — И зови меня по имени — разве я господин тебе? Напротив, я хочу быть твоим слугой, позволь мне служить тебе, Леви, я выполню любой твой приказ. — Тогда я приказываю отпустить меня и наконец поесть, — высвобождаясь из его объятий, проговорил Леви, и Эрвин послушно сел за стол, принимаясь за еще теплый пирог и почти не замечая его вкуса. Все его внимание было приковано к стоявшему рядом Леви. Тот сосредоточенно отряхивался и то и дело заправлял за ухо отросшую челку. На его щеках играл легкий румянец, губы из розовых стали совсем алыми, и весь он был таким трогательным и смущенным, что Эрвин не мог перестать улыбаться, глядя на него. Происходящее до сих пор не укладывалось у него в голове — он так привык видеть Леви собранным и безэмоциональным, был так уверен в невзаимности своих чувств, что теперь просто не мог поверить своему счастью. — Спасибо тебе, я… мне… ты очень хорошо готовишь, и я действительно был очень голоден, — быстро расправившись с рассыпчатым пирогом, пробормотал он. Леви улыбнулся и подошел к нему, протягивая руку к его лицу. — Тц, скажешь тоже, — он провел указательным пальцем по верхней губе Эрвина, видимо, стирая следы молока, — Наелся хоть? — Тот довольно угукнул и благодарно поцеловал его теплую ладонь. «Сказать ему сейчас?» — все еще касаясь губами его руки, подумал Эрвин, но тут дверь резко распахнулась, и в комнату вошел мистер Смит. Леви быстро отдернул руку и почтительно склонился перед своим хозяином. Тот не выглядел удивленным или рассерженным — напротив, будто бы уже знал, что слуга нарушил его приказ, и не собирался эмоционально реагировать на это происшествие. — Идем за мной, Леви, — ледяным тоном произнес мистер Смит и вышел за дверь. Не сказав ни слова, тот последовал за ним. В замке вновь повернули ключ, и оглушенный Эрвин остался один на один с ворохом мыслей и переживаний по поводу произошедшего. Несмотря на внешнее спокойствие дяди, Эрвин не сомневался, что неповиновение Леви привело его в ярость. Чем это грозило несчастному слуге, оставалось только догадываться — никогда прежде Леви не вел себя подобным образом, напротив, был образцом исполнительности и кротости. Эрвин надеялся, что на первый раз мистер Смит не станет проявлять по отношению к нему той же жестокости, что и к непослушному племяннику, но этой слабой надежды было недостаточно, чтобы успокоиться и смириться. Все же, в произошедшем был в первую очередь виноват он, Эрвин — если бы он не провоцировал дядю, то и наказан бы не был, и Леви не пришлось бы нарушать приказ, чтобы помочь ему. Продолжать обдумывать все это не было никакого смысла — пока он торчал в своей комнате, предаваясь праздным размышлениям, Леви, возможно, отчитывали, наказывали или даже выгоняли со службы. Эрвин вскочил на ноги и подошел к окну. Выглянув во двор, он увидел, как к воротам особняка подъехал черный автомобиль, и к нему быстрым шагом подошел мистер Смит. Задняя дверца распахнулась, впуская его в салон, и, как только он оказался внутри, автомобиль с ревом тронулся с места. Эрвин знал, что дядино присутствие на очередном срочном заседании может потребоваться в любое время дня и ночи, так что ничуть не удивился произошедшему. Настежь открыв окно, он встал на широкий подоконник и окинул взглядом пышные кусты бузины, что росли внизу, у самого дома. Мысленно извинившись перед Леви, чьими стараниями сад выглядел безупречно, а все растения были ухоженными и здоровыми, Эрвин зажмурился и прыгнул, приземлившись прямо на аккуратно подстриженный куст. Под жалобный треск поломанных веток он выбрался из развороченного кустарника и, стирая кровь с расцарапанного лица, заковылял к дому. Комната Леви находилась на первом этаже, так что Эрвин не стал заходить внутрь особняка, а обошел его снаружи, быстро отыскав нужное ему окно. Оно было приоткрыто и не занавешено, так что ничего не мешало заглянуть внутрь, чем Эрвин не преминул воспользоваться. Чувствуя, как учащенно забилось сердце, он прильнул разодранной щекой к чистому стеклу и в полумраке скромной комнаты разглядел на постели замершего Леви. Тот сидел неподвижно, подобрав под себя ноги и глядя в пустоту. На полу возле кровати ровно стояли его начищенные до блеска черные туфли и лежал тонкий прут, в котором Эрвин сразу же узнал розгу. Поняв, что произошло, он похолодел от ужаса, а в следующую минуту решительно толкнул тихо звякнувшие ставни и, подтянувшись на руках, залез в чужую комнату. При виде него, Леви округлил тонкие губы и встревоженно поднял брови. — Что с твоим лицом? Ты прыгал из окна? — дрогнувшим голосом спросил он. Эрвин отчаянно замотал головой, поражаясь тому, что в эту минуту Леви в первую очередь беспокоился о нем. — Это ерунда, это такая мелочь по сравнению с тем, что дядя сделал с тобой. Ты не должен терпеть такое отношение к себе, ты не его собственность. Он не имеет права поднимать на тебя руку, — горячо заговорил он, подходя ближе и неотрывно глядя в бледное лицо Леви. В ответ на его слова тот лишь горько усмехнулся. — Хозяин вправе распоряжаться мной по своему усмотрению, — тихо ответил он, — Господин Смит проявил ко мне милосердие — в моей стране непослушание карается смертью. — Постой, ты… ты шел ко мне, думая, что за это дядя может тебя убить? — ошарашенно проговорил Эрвин, и Леви опустил голову, избегая встречаться с ним взглядом. Его узкие плечи заметно ссутулились, сцепленные руки задрожали, брови сдвинулись к переносице, между ними залегла глубокая морщинка. Эрвин впервые видел его таким — уязвимым, ранимым, напуганным, и без слов понимал, каким был ответ на его вопрос. Он сделал шаг вперед, подходя к кровати вплотную, и опустился на колени, скользя взглядом по сгорбленной фигуре Леви от накрахмаленного чепца на черноволосой макушке до узких ступней, выглядывающих из-под подола платья. На белом капроне он с ужасом заметил алые пятна крови и почувствовал, как сжимается сердце от боли за Леви и вины перед ним. Он осторожно протянул руку и коснулся кончиками пальцев влажной тонкой ткани, отчего Леви дернулся и глянул на него с тревогой и недоумением. «Тшш, все хорошо» — Эрвин погладил его по поджавшимся пальцам и подъему стопы. Его ладонь начала медленно подниматься выше, забираясь под подол и оглаживая тонкую лодыжку и крепкую икру, пока не дошла до колена, где капрон заканчивался, уже не закрывая теплой гладкой кожи. Пальцы зацепились за край плотного гольфа и потянули вниз, обнажая щиколотку и стопу. На окровавленной подошве Эрвин увидел длинные тонкие раны, оставленные ненавистной розгой, и судорожно вздохнул, отчетливо ощущая чужую боль. Он наклонился ближе и припал губами к рассеченной коже, чувствуя ее живое тепло и привкус железа на языке. Леви тихо охнул и нерешительно коснулся рукой его высокой скулы. — Что ты делаешь? Не надо, — испуганно прошептал он, и Эрвин поднял на него глаза, не прекращая своего занятия. Леви выглядел смущенным, взволнованным и, кажется, удивленным. Не до конца понимая его реакцию, Эрвин провел языком по его стопе от пятки до носка, словно зализывая свежие раны, и Леви запрокинул голову, издав высокий протяжный стон. — Тебе не нравится? — хрипло пробормотал Эрвин, обводя языком круглую косточку. Леви отрицательно покачал головой, распрямляя вторую ногу, за которую тут же принялся Эрвин, — Если будет неприятно, скажи мне, — шепнул он, стягивая капрон со второй ноги и осторожно целуя израненную ступню. Леви кивнул и, когда язык Эрвина вновь коснулся его кожи, мелко задрожал, выгибаясь и комкая в руках покрывало. Эрвину показалось, что воздух в комнате разом стал густым и тяжелым, и постепенно стремление к искуплению своей вины уступило место другому желанию, гораздо более эгоистичному и совершенно неконтролируемому. Руки Эрвина от узких лодыжек Леви поползли вверх, шаря по нежной коже, оглаживая острые коленки, заставляя дыхание сбиваться, а сердце — биться чаще и быстрей. Поцелуи становились жарче, поднимались выше, уже не претендуя на целомудренность, и Эрвину потребовалась вся его выдержка, чтобы остановиться и взглянуть на Леви, пытаясь понять его отношение к происходящему. Тот смотрел в ответ томно и пьяно, тяжело дыша и облизывая влажные губы, так что его ответ вновь казался очевидным, но Эрвин чувствовал, что должен услышать его собственными ушами. Он поднял голову и разомкнул губы, чтобы задать свой вопрос, но Леви опередил его, наклоняясь ближе и целуя в уголок рта. — Да, — тихо сказал он, обнимая Эрвина за шею и притягивая к себе, — Да. — Потому что я принадлежу к семье твоего господина? — боясь услышать ответ, спросил тот. — Нет, не поэтому. Совсем не поэтому. — Тогда почему? — припадая губами к его шее, выдохнул Эрвин. — Потому что я тебя чувствую. И знаю, что ты другой, не такой, как твой дядя или мои прежние хозяева. Я для тебя не вещь, не игрушка, не диковинка, а человек, по-настоящему человек. Ты… ты меня видишь. И я вижу тебя. Такого честного, чистого и хорошего, что сердце замирает, что я ничего не хочу сильнее, чем защитить тебя и уберечь. Я хочу этого почти так же, как целовать твои губы, пока не умру. И поэтому — «да», Эрвин. Вот поэтому «да», — сбивчиво проговорил Леви, зарываясь пальцами в его светлые волосы, прижимая ближе к себе, звуча так отчаянно нежно, что Эрвин совсем потерял голову и больше ни о чем не спрашивал и ни в чем не сомневался. С тихим стоном он впился в приоткрытые губы Леви, все еще шепчущие бесконечное, убежденное «да», и принялся спешно развязывать пышный бант на поясе его передника. Нетерпеливо отбросив смятую ткань, он потянулся к веренице маленьких черных пуговиц на вороте его платья, непослушными пальцами расстегивая одну за другой, обнажая тонкие ключицы и плоскую белую грудь. Стоило ему слегка задеть ладонями твердые соски Леви, как тот вздрогнул всем телом и упал на спину, увлекая его за собой. Удивленный столь бурным откликом, Эрвин еще раз коснулся его груди, и Леви выгнулся ему навстречу, что-то неразборчиво бормоча сквозь влажные поцелуи. Разом осмелев, Эрвин провел подушечками пальцев по розовым ореолам и чуть надавил на торчащие соски, отчего Леви громко ахнул и вцепился обеими руками в его широкие плечи. Эрвин довольно хмыкнул и прильнул губами к его изогнутой шее, постепенно опускаясь ниже, к выпирающим ключицам и покрытой мурашками груди. — Да, да, — всхлипнул Леви, когда Эрвин дошел до его сосков и начал неспешно обводить их языком, — Как хорошо, как же это хорошо, — прошептал он, и Эрвин полностью вобрал правый сосок в рот, сжимая левый большим и указательным пальцами, — Ах, да, вот так, да! То, что ты делаешь, это… это так приятно, Господи, — залепетал Леви, хватая его за волосы и вплотную прижимая к своей груди. Эрвину показалось, что собственное возбуждение вот-вот затопит его сознание, и он сойдет с ума от высоких стонов Леви, от дрожи его тела, от вкуса его кожи. Продолжая ласкать губами маленькие покрасневшие соски, он огладил руками тонкую талию Леви и его узкие бедра, сминая ладонями длинную юбку, задирая ее все выше, пока не обнажил полностью его стройные бледные ноги. — Ты прекрасен, Леви, ты совершенен, — восхищенно прошептал Эрвин, заглядывая в его раскрасневшееся лицо, — Я в жизни не видел никого красивее тебя, — он опустился ниже и принялся медленно целовать его мускулистые бедра, подбираясь к паху, скрытому тонкой тканью нижнего белья. Леви выгнулся сильнее и закинул ногу на плечо Эрвина, продолжая сжимать в кулаке его волосы и направляя его к своей крепкой эрекции. Тот подцепил пальцами кромку простого черного белья и высвободил возбужденный член, влажная головка которого тут же уткнулась ему в уголок рта. Не медля ни секунды, Эрвин обхватил губами напряженную плоть, вызвав у Леви долгий протяжный стон. Смутно представляя, что нужно делать, он провел языком по солоноватой головке, слизывая крупные капли предэякулята, а затем глубже взял в рот, плотнее сжимая губами пульсирующий член и старательно втягивая щеки. Леви в ответ тихо заскулил и подался бедрами ему навстречу. — Боже, Эрвин, да, — держа его за волосы и толкаясь в податливый рот, с трудом выговорил он, — Мне так хорошо, так безумно хорошо с тобой… Захлебываясь слюной и позволяя трахать себя сильнее и глубже, Эрвин шарил руками по дрожащему телу Леви, царапая его бедра, сжимая поджавшиеся яички, проводя пальцами по промежности и касаясь сжатого ануса. Он был уверен, что Леви не остановится, пока не кончит, но тот внезапно прекратил движения и отстранился, приподнимаясь на локтях и глядя на него обезумевшим взглядом. Эрвин растерянно посмотрел в ответ, часто дыша и вытирая мокрый подбородок. — Что-то не так? Я что-то сделал неправильно? — севшим голосом спросил он, но Леви лишь хрипло рассмеялся в ответ. Он отодвинулся на край постели и молча кивнул в сторону изголовья. Уловив значение его жеста, Эрвин послушно лег на спину, и Леви тут же оседлал его бедра, наклоняясь к припухшим губам и голодно их целуя. — Ты все делаешь так, Эрвин, — приспуская с него домашние штаны, быстро забормотал он, — Делаешь правильно, делаешь идеально, так идеально, что я едва сдержался, чтобы не кончить тебе в рот, — его рука уверенно сжала твердый член, резко прошлась по стволу, помассировала головку, и Эрвин прикусил губу, чтобы не закричать от прикосновений к болезненно возбужденной плоти, — Тшш, потерпи еще совсем немножко, мой мальчик. Мой замечательный, мой чудесный мальчик, я обещаю сделать тебе хорошо, подожди чуть-чуть, ладно? — облизывая собственные пальцы и заводя руку себе за спину, с нежностью промурлыкал Леви. Эрвин почти не слышал его жарких слов, хватаясь за него с отчаянием утопающего и совершенно забываясь в этих сумбурных несдержанных ласках. Когда Леви вновь обхватил ладонью его мокрый член, он зашипел сквозь сцепленные зубы и приподнял бедра, пытаясь продлить прикосновение, — Да, сейчас, Эрвин, сейчас, — улыбнулся Леви и прижал головку его члена к своей горячей промежности. В следующую секунду он сделал глубокий вдох и подался назад, медленно впуская в себя напряженный член. Эрвин вскрикнул и запрокинул голову, стискивая в ладонях округлые ягодицы Леви и ощущая такую жаркую, такую невыносимую тесноту, что не двигаться ей навстречу было невозможно. Весь остальной мир разом перестал существовать, все прочие мысли и чувства исчезли без следа, остался только полураздетый растрепанный Леви — его шумное дыхание, его хищные поцелуи, его до невозможности узкая задница, с силой сжимающая твердый член и втягивающая его все глубже. Эрвин не знал, как долго длилось это сладостное безумие, он лишь чувствовал, как с каждым толчком стремительно приближается к финалу, с наступлением которого он едва не потерял сознание. Когда он пришел в себя, Леви спокойно лежал на его груди и невесомо касался губами его влажной кожи. — Я ведь с первого дня в тебя влюблен, ты знаешь? — робко спросил Эрвин, гладя Леви по взмокшим волосам. Тот тихонько кивнул и прижался к нему теснее, — Я бы предложил тебе сбежать отсюда вместе, но до моего совершеннолетия это бессмысленно — у меня пока нет документов, и первый же патруль арестует нас и вернет дяде… Но как только мне исполнится восемнадцать, мы уйдем отсюда, и уйдем вместе, я тебе обещаю. — Уедем в другую страну? — шепотом спросил Леви, не поднимая на него глаз. — Едва ли, Леви, — невольно нахмурился Эрвин, вспоминая слова отца о необходимости создания подполья и организации сопротивления, — У меня есть определенные планы, и я надеюсь исполнить их. Мне нужно лишь научиться молчать сегодня, чтобы свободно заговорить завтра. А это «завтра» обязательно наступит, Леви. И мне хочется верить, что, когда это произойдет, ты все еще будешь рядом со мной. — Я буду, не сомневайся, — тихо откликнулся тот, — А молчать я тебя еще научу, это не так сложно, как тебе кажется. — Тебе придется научить меня многому, — хитро улыбнулся Эрвин, и Леви понимающе хмыкнул, — Но я люблю учиться, и преподаватели считают, что я схватываю все на лету. — В следующий раз хватайся осторожнее, — шутливо проворчал Леви, — У меня теперь вся задница в синяках. — Ох, правда? Прости, я… — начал было Эрвин, но Леви не позволил ему договорить, поймав его губы своими и давая свой самый первый урок молчания. Когда наутро мистер Смит вернулся домой и пришел к племяннику, чтобы вновь отчитать его за вчерашний проступок, Эрвин выслушал его, не сказав в ответ ни единого слова и вызвав одобрительную улыбку у своего гордого учителя.