Бродячий пёс цвета горького шоколада

             Когда Казутора выходил на улицу, он всегда надевал свою золотистую куртку, несмотря на то, кто заправлял небосводом – мрачная, но таинственная луна или палящее, уничтожающее солнце. Рукава куртки – широкие и длинные, скрывающие тонкие сухие пальцы – на самом деле были соколиными крыльями. Крылья эти расправлялись в тайне от взоров невнимательных прохожих – только бродячие коты слышали шорох позолоченных соколиных перьев, сметавших с земли ночную пыль и остатки городской сонливости. Возможно, не будь они столь непосильно тяжелыми, давящими на плечи похуже грозного отцовского кулака, Казутора даже смог бы однажды взлететь, подобно вольной птице, взметнувшись выше Токийских башен, бросив вызов кучкующимся грозовым облакам. Замок этой куртки – трижды перешитый – обладал чудесной способностью скрывать парня от лишних взглядов и недовольных ворчаний старух, продающих подгнившие фрукты и овощи. Магический предмет гардероба, некогда подаренный кем-то забытым, призрачным, стёртым из памяти подобно тому, как проливной дождь вымывает с асфальта сигаретный пепел, не оставляя белых следов чьей-то зависимости.       - Возьми, на улице дождливо, не хочу, чтобы ты простыл, - эти слова порой всплывали в сознании Казуторо, когда он, сидя в своей комнате, перед большим зашторенным окном, слышал как дождь стучит в его окна, и серость со двора сквозь щели просачивалась в кажущееся защищенным от любых бурь помещение, безжалостно терзая худощавое бледное тело парня. В такие дни он бессознательно тянулся к золотистым крыльям, набрасывая их на плечи и чувствуя, как нежные перья ласкают его шею, оставляя мягкие поцелуи на покрывшейся мурашками коже. Кому принадлежал этот голос? Как он звучал на самом деле – не искаженный надломленной памятью и изголодавшимся по нормальности разумом? Был ли он грубым, строгим, серьёзным или заботливо-мягким, материнским? Казутора, откровенно говоря, не хотел так глубоко копаться в своём сознании, разгребая завалы прошлого и вытаскивая из сгоревшего и разрушенного здания нечто, способное превратить его самого в скукоженный, чёрный уголёк.       Прошлое Казуторы было незримым, как собственное отражение на запотевшем стекле – три его сколько угодно, всё равно не сможешь разглядеть точного цвета затёртых гелем для душа глаз. И его это не беспокоило – прогуливаясь по вечерним улицам Токио, скрываясь от пристальных взглядов прохожих за яркими кроваво-красными вывесками, он старался создать новое настоящее, в котором не нужно опираться на то, кем ты был раньше. Возможно, в этом крылась главная ошибка Казуторы Ханемия – крылья всегда находятся за спиной и, чтобы расправить свои, следовало бы обернуться.       Но Казутора бежал – слонялся по улицам, застегивал замок на куртке по самое горло и временами жадно вгрызался в украденные у старух-ларечниц яблоки, лечебный сок которых радовал вечно пустое нутро. Иногда, в основном дома, когда он снимал грязные кроссовки у порога, ему говорили, что он болен – такое могла сказать только мать, иногда отец, но в основном тому было не до психологических советов, потому что после девяти по телевизору транслировали вечерние новости, подводящие итог дня.       - Ты помнишь, что в понедельник тебе нужно к психологу? – кричала из кухни невнимательная женщина, и ей вторил закипающий чайник.       Она не понимала, что забыть о таком невозможно. Но Казутора говорил хриплое «да» и скрывался в своей комнате, догрызая яблоко. От чая он отказывался.       - Возьми, на улице дождливо, не хочу, чтобы ты простыл, - улыбался со стены постер с эмблемой давно переставшей нравится рок-группы, срывать который не хотелось по каким-то непонятным самому Ханемии соображениям.       В его комнате всегда было немного мрачно – во-первых потому, что Казутора на дух не переносил лишний свет, в особенности избегал он спускавшихся с потолка люстр, стремящихся заполнить своим лживым огнём всё пространство, предпочитая небольшие настольные лампы, дарящие неестественно-оранжевое тепло, искажающее бледный оттенок кожи; во-вторых, в серых обоях всегда можно было заметить причудливые тени от ветвей уличных деревьев, изредка стучавших в окна подобно начинающему барабанщику-энтузиасту; в-третьих, сам Ханемия, ведя холодную войну с родителями, выглядел крайне ярко для того, чтобы переносить переливающиеся оттенки жёлтого и белого в свои «хоромы», превращая уютное место в цирковую зону. В собственной спичечной коробке Казутора был лишней, поломанной деревяшкой – бросающиеся в глаза жёлтые пряди, отдающие безумием карамельной сладости глаза и потерянная, не сходящая с лица улыбка клоуна, отыгравшего уже сотню одинаковых концертов. Но мрачность не воспитывает безумцев. Сумасшествие, словно маленький самостоятельный организм в человеческом нутре, созревает постепенно, подкармливаемый людскими поступками.       - И не слушай эту свою ерунду, твоя музыка заставляет меня раздражаться! – послушался недовольный возглас матери, так и не переступившей порог кухни. У неё всегда было много претензий – возможно, это основная составляющая большинства родителей – и Казутора научился мириться с этим. Слава Богу великий мыслитель некогда изобрел наушники – как прекрасно слышать что-то, зная, что никто не узнает таинственных заклятий исполнителя, плавно просачивающихся через ушную раковину в лёгкие Ханемии, заставляя грудь трепетно сжиматься.       Казутора лежит на кровати – словно давно охладевший труп, стеклянными глазами глядящий в деревянный потолок. И жизнь сохраняется только в выразительных губах, вторящих солисту одной из любимых групп: «позови меня, позови меня».       И Ханемия взаправду кого-то зовёт. Он не помнит имени, не помнит цвета глаз – собственно, ему это не особо важно – просто повторять из раза в раз молитвы о приходе целителя, этакого Чумного Доктора, который хорошенько подлатает ментальное здоровье и перед своим уходом оставит мятную таблеточку на все случаи жизни. Даже окно открытым оставил – подумаешь, брошенный кем-то кот жалобно мяукает, нарушая ночную идиллию – зато есть шанс, что на подоконник призрак запрыгнет, вцепится синими пальцами в стекло и будет заразительно смеяться до тех пор, пока у всех жителей квартиры кровь из ушей ручьями не потечёт. Спасётся только Казутора, потому что у него наушники.       А потом он засыпает – крепко и глубоко – проваливается в бездну своего подсознания, блуждает по пыльным комнатам в поисках личных дневников или секретных записей, но находит только странные золотистые бусины, на чётки похожие, разглядывает блестящие камешки, цвет которых подозрительно напоминает оттенок его счастливых глаз, а затем по-воровски запихивает это ювелирное чудо в карман джинс, точно так же, как делает это с яблоками уличных торговок.       Утром в его пальцах только фантики от чёрного горького шоколада и растянутая резинка для волос.

***

      Дорога от дома до психолога занимала целую вечность. Казутора останавливался возле каждой лужи для того, чтобы смотреть на своё отражение сверху вниз – удивительно, но каждый раз он наблюдал забавные изменения. Первый раз привлекла внимание лишь старая сережка-колокольчик, золотой блеск которой в грязной луже казался насмешкой солнечных лучей над страданиями утопающих в пасмурном дне прохожих; второй – хмурые брови, до противного похожие на отцовские; третий – сереющая кожа обезвоженного лица, выражавшего умирающее смирение.       «Лужи правды не скажут, - пришёл к выводу Ханемия, когда недовольно пнул белым носком белого кроссовка одинокий, промокший камень, преграждавший ему путь. Он был ни в чём не виноват. Казутора, спутав дорожку, пришёл в тупик. Камень безжалостно ударился о кирпичную стену, издав предсмертный стон. Сама судьба не хотела, чтобы парень сегодня выслушивал очередные посредственные советы о том, как ему следует выстраивать ступени сознания, постепенно поднимаясь к вершине взаимопонимании со своим вторым я.       Одиноко. Сегодня особенно пусто в городе – Токио потонул в зыбучих песках, утянув за собой прохожих – и остались только снующие туда-сюда голуби да парочка пауков. Повсюду чёрные дыры – большие пятна в воздухе, разрастающиеся, как муравьиные замки, трещащие, подобно разрядам молний: так выглядит нутро Ханемии, медленно выползающее наружу, препятствующее расцветанию реальности.       И ничего не хочется – только сесть на грязную землю, прижавшись спиной к кирпичной стене, разрушая только отстроенные чертоги старательного паука, и кусать до крови собственные пальцы подобно изголодавшемуся щенку: не вкусно, солёно и больно. Забавно! Колокольчик в серёжке звенит – «стук-стук-стук» - напоминает колыбельную в родильном доме, когда младенец ещё не стал заложником материнских рук.       Казутора покачивается из стороны в сторону, слизывает с костяшки маленькое алое пятнышко, воображая, что это лепесток сахарной розы, и глядит в чёрную дыру перед собой. Что за ней? Ничего нового, наверное.       Он забыл сегодня свою куртку в стиральной машинке.       - Эй, парень, ты что, обдолбался? – слышится насмешливый голос. Он исходит не из бесконечной чёрной бездны, и уж точно не из мусорного бочка, облюбованного чьей-то кошкой. Голос этот не знаком – он точно знакомым быть не может! – но Казутора заставляет себя поднять жёлтые-леденцовые глаза на нарушителя сумасшедшего припадка.       - Эй, ты меня слышишь? – говорит, кажется, горький шоколад. Такое послевкусие насыщения и осознания на кончике языка – будто возвращаешься к самому себе, когда слизываешь остатки сладости с острых клыков.       Казутора молчит – смотрит снизу вверх на того, кто чёрную дыру собою закрыл, и почему-то хочет громко так, истерично хохотать. Волосы угольные, собранные в тугой хвост; глаза тёплые, но бешенные, «не смирённые» – так дикие псы смотрят, желая казаться опасными, но в тайне счастливо пушистым хвостом машут; улыбка вампирская, острые клыки без труда губы вспороть могут; куртка байкерская, вся в цепях и нашивках – в её объятиях, наверное, должно быть тепло.       - Эй! – настойчиво, насмешливо. Твёрдый шаг вперёд, тяжелые берцы разрушают лживые отражения в грязной луже. Присаживается рядом на корточки и испытывающее глядит в глаза Ханемии, склонив на бок голову: ну точно пёс бродячий.       - Слышу, слышу… - хрипло отвечает Казутора, но взгляд в сторону не отводит. Токио – город заброшенный, весь в чёрных дырах и серых призраках – смотреть на него противно до блевоты. А вот человек этот совершенно другой – он не из Токио, не из безумного мира.       - Чего расселяя тут? Холодно! – покрытая синяками и ссадинами ладонь предлагает помощь, тянет за локоть с земли, крепко держит. Так даже отец не держал младенца, впервые на руки взяв.       - Мне нравится, - пожимает плечами Казутора и отчего-то надломлено смеётся, прикрывая изгрызенным пальцами губы. Как только принесённый в дом котёнок, он хочет броситься к хозяину и исцарапать его шею ради забавы, без злого умысла или издёвки. Но руки у этого парня уж слишком крепкие. И тёплые – такие же, как ворот любимой куртки.       - Ты псих, да? Отбитый на всю голову, - пришелец качает головой и, всё так же крепко держа за локоть, ведёт Ханемию куда-то. Не столь важно место, Казутора всё равно уже давно потерял нужное направление.       - Мне говорили, что так оно и есть, - безразлично пожимает плечами парень, когда его заводят в какую-то пропахшую дешевым подгорелым кофе забегаловку и толкают на кожаное сидение.       - Нам два горячих шоколада.       Смешно! Казутора хохочет звонко и стеклянно – редкие посетители с недовольством на него смотрят – а он остановиться не может, хватается за живот и почти плачет. «Стук-стук-стук» - звенит серёжка. Такой крутой, весь из себя пёс уличный, заказывает едва знакомому сумасшедшему шоколад горячий, и ведь не боится, что они оба теплом сладким отравятся, подавятся, умрут в этих идиллических стенах.       - Хватит уже, - спокойно говорит парень и, протянув руку, с энтузиазмом представляется, - я Баджи. Баджи Кейске.       Казутора произносит это имя вслух – смакует, как любимый горький шоколад. На ум приходят бусины из сна, украденные, но испепеленные реальностью. Затем уже тише, по слогам, повторяет его вновь – пару чёрных дыр за окном подозрительно скрипят, трещат, взрываются и вдруг испаряются в воздухе, оставляя после себя только терпимый запах гари.       - А я Ханемия Казутора.       Они молча пьют горячий шоколад. Смешно, конечно, но пока можно помолчать – насладиться приятным теплом и играющим в колонках роком. Иногда музыка обладает способностью сдавливать легкие, не находясь в плену наушников.       - Так, ты не обдолбанный? Не похож на наркомана.       Баджи Кейске принимает царскую позу – занимает собой всё кресло напротив, словно восседает на троне, и руки его непрерывно играют с маленькой цепочкой на рукаве кожаной куртки. Ему явно комфортно – совершенно свободная птица в этом замкнутом, пропахшем сгоревшими зернами, пространстве – и кажется, что за его спиной вот-вот расправятся крылья, и никакая тяжесть золотого цвета не помешает их хозяину вспорхнуть под самые небеса, а затем выше-выше и выше. Казутора думает о том, что он бы расстроился, реши Баджи улететь куда-нибудь прямо сейчас.       - Я в своём уме, не переживай, - что-то подобное Ханемия говорил своему психологу, но тогда он в тайне от него сминал яблочную кожуру в кармане. Сейчас же голос звенит довольно искренне, только парочка пауков слоняется по краю липкого деревянного столика.       Баджи кивает – не спорит, не сомневается, только губы расплываются в волчьей улыбке, и клыки пугают своей белой остротой. Так и хочется к одному из них прикоснуться подушечкой указательного пальца, подставить опасно близко, чтобы почувствовать, как лопается кожа и жемчужно-белый превращается в малиновый, кисловатый оттенок. Прекрасная жертва на алтаре того, кто чудесным образом вобрал в себя пару чёрных дыр, исцеляя улицы Казуторе принадлежавшего Токио.       - Слушай, а у тебя все живы-здоровы? Мне кажется, что ты призрачный какой-то. Не надумал чего-нибудь нехорошего? – Баджи не навязывается, он говорит как бы невзначай, только глаза горько-шоколадные проникают под кожу Ханемии, медленно разбирают грудную клетку по косточкам, тянуться ближе к лёгким и сердцу, туда, где точно есть ответы.       - Вроде бы нет, я просто потерялся, - Казутора отпивает глоток остывшего шоколада и морщится, такие сладкие напитки не для него, слишком много скрипучего сахара, куда лучше отцовский сидр, принимать который с таблетками запрещено. А затем он понимает, как чертовски верно звучит это слово – «потерялся» - именно так. Заблудился в чертогах своего прошлого, впоследствии оставил где-то ключи от сознания и решил временно поселиться в пухе старой заботливой куртки. Какое чудесное слово, какое имеющее надежду слово, внушающее веру в то, что выход есть – ведь то, что потерялось, может быть найдено. Может вернуться. Это не синоним исчезновению.       - Хочешь, я отведу тебя домой? Помнишь адрес?       Ханемия кивнул – номер квартиры и название улицы легко всплывали перед глазами, забыть такое невозможно даже в состоянии сильнейшего алкогольного опьянения. Но в глазах его читается сомнение, и Баджи уверенно встаёт с места, не потрудившись расплатиться за заказ – только хватает своего нового знакомого за локоть и, звонко смеясь, бежит к выходу. Его никто не останавливает – страшно тягаться с тем, кто носит байкерскую куртку и улыбается ярче всех звезд на ночном небосводе.       - Куда ты шёл? – спрашивает Кейске, когда, одиноко шагая по высохшему тротуару, они пинают сухие листья, не замечая их предсмертного треска.       - Лучше спроси, где я в итоге оказался.       - Ты странный. И больной.       - Последнее в самую точку.       Пару голубей взлетают, недовольно трепеща, когда Баджи взрывается смехом – мир от этой заразительной мелодии пошатывается, будто кто-то огромный схватил земной шар и, словно мяч, бросил его в волейбольную сетку – авось перелетит. Птиц можно понять – им такая свобода недоступна, они способны летать только под облаками, не рискуя вспорхнуть выше – а вдруг подействует проклятие Икара? – а Баджи, кажется, чихать хотел на мифы и легенды, он вот-вот залезет на детскую качель и, хорошенько оттолкнувшись, растворится в белом пухе.       - Я тебя вылечу. Если ты, конечно, захочешь.       - А платить тебе чем? – хмыкает Казутора, присаживаясь на корточки и поднимая с земли золотистый сухой лепесток, тут же песком рассыпающийся в его искусанных белых пальцах. Баджи задумчиво глядит на останки дитя природы и, резко ударив по чужим ладоням, из неоткуда вызывает цветной вихрь маленьких крошек: словно пепел человеческий над озером развеять. Ханемия морщится от жара в пальцах, разминает кулаки и искренне задумывается над тем, чтобы хорошенько вмазать этому псу бродячему.       - Заварной лапшой и колокольчиком в твоей сережке.       Казутора растерянно смотрит, моргает так быстро, что перед глазами всё расплывается, а затем всё же срывается и ударяет надломленным кулаком Баджи в плечо, наслаждаясь тем, как он недовольно шипит и по-волчьи отплевывается, слизывая с губы следы разочарования.       - Я считаю это согласием.       До дома они доходят молча – говорить с Баджи, чтобы его понять, не обязательно. Он, как пёс преданный, шагает с тобой нога в ногу, изредка покусывая за колено, словно говорит: «я здесь настоящий хозяин, придурок тупоголовый». А Казуторе просто тепло – он, конечно, уверен, что все дело в только что выглянувшем из под мрачных облаков солнце – особенно горят от прямых лучей шрамированные оторванными крыльями плечи. И уже под окнами своей комнаты, чувствуя запах маминого лапшичного супа, слыша голос ведущего вечерних новостей, Казутора постепенно вспоминает, что он пропустил сеанс терапии и напрочь изодрал сахаром горло. Становится смешно и до коликов в желудке страшно.       - Слышь, безумный, а это же твои окна? – Баджи указывает большим пальцем на уставленный кружками балкон, и кажется, догадывается, что в них далеко не остатки крепкого кофе или зеленого чая, а сигаретный пепел и совсем немного лечебного порошка, психологом прописанного. Ханемия не спрашивает, как тот догадался, потому что ему дела нет до дедуктивных способностей этого человека – он сдержанно кивает, стараясь не выдать панического страха собственной комнаты и старого постера с рок-группой на темной стене.       - Ты их не закрывай, я буду заглядывать временами.       Казутора согласно кивает, разворачивается без детского «пока» и торопливо шагает к лестнице. Затем замирает, кусая горькие губы, и так же поспешно возвращается назад, к крылатому Баджи. А тот, хитрец и прорицатель, даже с места не сдвинулся – жадал.       - Возьми, - Ханемия безжалостно срывает с уха сережку, плюёт на то, что расцарапал подушечку уха и та неприятно кровоточит, целуя лепестками роз ворот толстовки, и самостоятельно прячет одинокое украшение в кармане кожаной куртки Кейске, в последний раз наслаждаясь таинственным «стук-стук-стук».       Где-то глубоко в подсознании, кажется на самой верхней ступени принятия, приоткрывается некогда наглухо запертая дверца. У этой сережки когда-то была сестра, и эта сестра затерялась в чужих пальцах и теперь плачет, стенает, скулит, ищет свою милую напарницу, желая вместе с ней в такт петь «стук-стук-стук».       - Эй, а давай ты её для меня придержишь? Вот я проколю второе ухо, и тогда заберу вторую! – теперь Казутора вспоминает не чужой голос, а свой собственный, только на октаву выше и счастливее.       А затем моргает, возвращаясь в реальность, хмуро смотрит на довольного Баджи, пинает того в колено, боясь показаться слишком сентиментальным, и скрывается за дверью мрачного дома. Так и не узнав, что делал Кейске после того, как остался у порога в полном одиночестве.       - Ты был у психолога?       - По новостям сказали, что завтра будет гроза, закрой уже эти чертовы окна, я устал просыпаться от того, как скрепят ставни!       - Так ты был у психолога?       - Ставни закрой!       Казутора ладонями затыкает уши, нервно качает головой, желая спрятаться от довлеющих над заживающим сознанием голосов, и прячется в комнате, с головой укрываясь пуховым одеялом. А где-то далеко, за самыми лёгкими и сердцем, всё ещё заразительно смеется Баджи.

***

      Казутора пообещал не закрывать окна – вслух он этого, конечно же, не говорил, но Кейске не дурак, должен был сам всё понять. Первые дни в мрачной комнате было тихо – теперь даже сережка не звенела, оповещая о том, что хозяин всё ещё жив-здоров, просто не желает завтракать приготовленной матерью лапшой. И в какой-то момент слушать собственное дыхание стало невыносимо.       Ханемия лежал на полу, считая окурки в посеревшей кружке, и вокруг него медленно разрасталось чёрное облако, имевшее паучьи пальцы и большие жёлтые глаза. Это дьявольское существо сожрало постель, стол, обои, шторы, посуду – оставило только постер да пару кружек с давно истлевшими сигаретами. Возможно, оно умудрилось наполовину переварить и самого Казутору, иначе почему тот перестал чувствовать правую ногу и руку. Почему не лёгкие? В них все равно надобности нет.       Ставни окна скрипнули – довольный смех, запах горького шоколада и дерзкое:       - Чего разлёгся? Я есть хочу.       Баджи, конечно же, пришёл. Удивительно вовремя – словно всё это время из бинокля следил за всем, что происходит в комнате Казуторы, выжидая нужного момента: этакий герой, ворвавшийся в горящее помещение за миг до того, как деревянный потолок обрушится на колыбель с младенцем. Казутора не двигается, часть его тела безвольно обвисла: нет ни ноги, ни руки, только ошмётки, отгрызенные сгустком дьявольской энергии. Но он улыбается, приветственно так, будто говорит: «проходи, будь как дома, сейчас я только немного в себя приду».       Не придёт – он давно разучился вытаскивать собственные пальцы из грязной, липкой лужи. Так, в детстве, когда Казутора падал в песок, пачкая ладошки, кто-то с ворчанием влажной ванильной салфеткой до покраснения тёр его пальцы. Где этот кто-то?       - Понятно всё с тобой, - Баджи качает головой и садится на корточки, точно так же, как в первый раз, аккуратно прикасаясь тёплыми пальцами к онемевшему плечу. Оно не сломано, оно не посинело, оно никогда не болело по-настоящему – просто Ханемия так сильно хочет умереть, без особой на то причины, что тело давно перестало отвечать на призывы хозяина.       А затем, лучше всякого врача и психолога, лучше мнительной матери и грубого отца, он разминает исхудавшее тело побитыми пальцами, умудряясь найти нужные точки, проникнуть под кожу, обходя стороной бьющиеся вены-ручьи, сжать нерабочую кость и исцелить её невербальным поцелуем. Кейске ему, кажется, никто – но почему-то он больше часа сидит на полу и массирует обездвиженное тело, ничего не говоря, не возмущаясь, не смеясь. Только тёмно-шоколадные глаза кажутся тоскливыми, понимающими, познавшими печальную правду – Ханемия хочет, чтобы Баджи никогда не знакомился с ним. Он не достоин такого проклятия.       - Теперь присядь, немного осталось.       Ханемия садится, выпрямив спину, и заворожено смотрит на то, как Баджи берет его ладонь в свои руки и по очереди сдавливает, растирает, поглаживает каждый палец, уделяя внимание даже посиневшим ногтям. От его тепла следы собственных зубов испаряются, запах смерти отступает – хочется спать и смеяться одновременно. Вопрос «почему» не имеет значение – какая разница, каким будет ответ, если Казутора наконец-то может не ненавидеть свои лёгкие, а Баджи довольно улыбается, облизывая кончиком розового языка острые волчьи клыки.       - Ты бы умер, если бы я не пришёл?       - Не бери на себя так много.       - Твоя серёжка лежит у меня дома.       - Я приду на неё посмотреть.       - Обязательно приходи.       - Только адрес скажи.       Кейске отказывается от еды. Как только Казутора вновь может двигаться, он встаёт на ноги, разминает плечи и, помахав на прощание, молча покидает комнату через окно. И зачем приходил? Неужели просто хотел помочь?       Казутора всю ночь смотрит на звёзд – из его окна они удивительно прекрасны в середине осени – и старательно вспоминает, почему когда-то так сильно полюбил горький шоколад. Ведь дети – заядлые сладкоежки – редко отдают предпочтение этому десерту для аристократов. А ответ вертится на кончике языка.

***

      В следующий раз Баджи пришёл, когда Казутора испуганно слонялся по комнате из угла в угол, нервно сжимая пальцами волосы на голове, безжалостно вырывая желтые и черные прядь, в лучах настольной лампы казавшиеся тигриной шерстью. Он так же тихо залез через окно, удобно устроившись на подоконнике и нагло похитив из наполовину пустой пачки Казуторы сигарету.       - Что, кошмары замучили?       - Слишком много дверей стало открываться, я не могу хранить в карманах столько замков.       - А ты отдай мне половину, я приберегу.       Сигаретный дым медленно окутывает ухмыляющееся лицо, во власти серого облака кажущееся неестественным, слишком прекрасным для Токийских улиц и черных дыр, пожирающих Казутору каждый раз, когда затихает смех Кейске. Ханемия бросается к тому, кого мог бы назвать спасителем, если бы не желание разбить его чертовски идеальный нос. Ему плевать на гордость, плевать на высокие Китайские стены, выстроенные в качестве необходимой защиты от нежеланной правды – слишком сильно устал, так, что плечи больше не могут расслабиться, пальцы давно перестали слушаться, сердце не бьётся, а дышать всё больнее и больнее. Сумасшедший падает перед своим спасителем, цепляется синими пальцами за деревянный подоконник, роняя кружки с пеплом, пачкая себя следами гари, будто вышедшая из костра жертва ритуала, и рабски целует острые колени сквозь ткань черных джинс.       - Чего это ты, совсем обезумел?       Казутора ничего не отвечает. Он послушно задирает голову, когда теплые пальцы касаются подбородка, заботливо поглаживая острые скулы, давно утратившие розовые признаки жизни.       - Моё окно всегда будет открыто для тебя.

***

      Казутора нервными пальцами роется в карманах своей любимой крутки – ищет правду, от которой вот уже вечность рысью бежал, сметая любые знакомые образы на пути. И находит – золотистые бусы, грязные от присохшей к идеально ровным, гладким шарикам земли, пахнущие сыростью и, отдалённо, горьким шоколадом. Он всё же умудрился похитить их – последнее напоминание о бродячем волке.       - Эй, а давай ты её для меня придержишь? Вот я проколю второе ухо, и тогда заберу вторую!       Ханемия действительно говорил эти слова. И сейчас он точно знал, где находится загадочное украшение, ночам радующее иссиня-чёрных голодных ворон. В сырой земле. Вместе с прогнившими крыльями вольного сокола. И, если справедливость, или хотя бы игрок-Бог существуют, то сестра нашла свою верную соратницу пару дней назад, и теперь им обеим не так одиноко.       - Ты хочешь мне что-то рассказать, Казутора? – в очередной раз испытывающее спрашивает психолог. Он, конечно же, прекрасно знает ответы на все вопросы – задача этого лжеца не узнать правду, а заставить бедного подопытного признать её самостоятельно, окончательно изломав собственные кости тяжелым молотком. Ханемия тяжело сглатывает горькую слюну, она не помогает иссохшему горлу – будто песчаная буря в самом нутре, такое перекати поле и острые кактусы, терзающие гланды. Он, словно рыба в аквариуме, маленьком таком, замкнутом, лишённом желанного морского воздуха, открывает и закрывает потрескавшиеся губы, стараясь произнести вслух хотя бы одно слово – насильно выдавливает из себя смеющиеся гласные звуки. Так мать извлекает наружу остатки любимого крема, скручивая его до изуродованного сжатого кома, чтобы насладиться единственной белой каплей кожного исцеления.       - Я…       - Ты?       Зачем он переспрашивает? Зачем издевается? Зачем заставляет измученные гланды страдать? Какое ему дело от того, что колёсики в сердце вновь закрутились, давая надежду на воскрешение? Казутора злиться – сжимает пальцами ручки кресла, наслаждаясь треском змеиной кожи под острыми ногтями – рычит волчонком и сплевывает ядовитую слюну на собственные колени, зная, что та слишком соленая, чтобы помочь голосовым связкам окрепнуть.       - Я…       В этот раз психолог только кивает. Казутора хочет размозжить его череп о стеклянную вазу с розовыми лилиями, а затем воткнуть в рот похоронные цветы, создавая идеальную картину художественной смерти.       - Я убил своего лучшего друга…       Кто-то хватает сильными пальцами сердце, разрывая резким ударом кожу груди, проламывая хрупкие ребра, пачкая запястье в ошмётках гнилой плоти убийцы-сумасшедшего, сжимает так сильно, что Казутора давится воздухом, скручивается, словно измятый целлофановый пакет, и смеется. Он знает, чьи это пальцы – тёплые, заботливые, всё ещё не потерявшие надежду.       - Я убил своего лучшего друга. Баджи Кейске. Пять лет назад.       Правда позволяет сделать невыносимо-тяжкий шаг к вершине подсознания, упасть на колени перед золотистым светом и, наконец-то расправив крылья, сброситься камнем в низ. А пальцы, в последний раз сжав бессмысленный орган, отпускают, заботливо поглаживая перед своим исчезновением.