аморе.

це моя остання роль, остання роль. хисын бросает взгляд на зал. ловит волну восхищённых взглядов. улыбается широко. а внутри хрусталь бьется. он стоит на сцене в центре посреди актёров, тяжело дыша после очередного спектакля. последнего спектакля. по лбу стекает капля пота, у его ног лежат букеты цветов, а яркий прожектор, кажется, собирается вовсе ослепить ли. но времени на это нет. и не будет никогда. потому что хисын делает характерный поклон, чувствуя, как внутри кровь холоднее становится. все переворачивается от понимания того, что времени больше нет, впереди неизведанность и хисын отчаянно не понимает, кем он будет. лучезарной улыбкой зрителей осветляет, даря им луч надежды и за кулисами скрывается. больше всего нужен луч надежды ему. а чонсон наблюдает издалека. он ненавидит, когда хисын играет фауста. ненавидит, потому что эмоции на лице чужом ярки слишком, потому что слова прознают и заставляют задумываться, потому что образ персонажа омрачает душу и личность хисына. чонсон любит, когда актёр, заполонивший его сердце, играет гамлета. любит любоваться столь пропитанной эмоциональностью речью. чонсон видел гамлета в исполнении хисына около десяти раз. и каждый раз актёр что-то новое в личность персонажа добавлял, он менял образы, даже учитывая то, что характер персонажа очень ограничен в действиях. чонсон любит, когда хисын играет в «сонате призраков». даже если там не главная роль, даже если сам актёр роль эту всем сердцем ненавидит. но сегодня последняя пьеса, где возлюбленный актёр отыграет ненавистную роль. и чонсон в пальцах тонких розу хрупкую сжимает, не понимая, что же ему чувствовать. сто років самотності, чи самоти і забуття. хисын закрывает свою гримерку на ключ изнутри и чувствует, как его душат эмоции. они удушают. они не могут выйти на волю, потому что ли потерялся среди образов, среди персонажей и их трагедий, следи любовных линий и отчаяния литературного героя. — я не могу поверить в это. — хисын запрокидывает голову назад, усаживаясь за фортепиано. он отковывает крышку слегка резко, с особой грациозностью усаживается на стул, а его тонкие пальцы ударяют по клавишам. он разочарован. потерян. из-под его пальцев льнет «тишина» бетховена, а на щеках загримированных слёзы засыхают. хисын не может плакать. не может дать абсолютную волю тому, что тревожит. внутри него горит холодным пламенем осознание того, что впереди его ждёт сотня лет одиночества и отчаяния немного, потому что идеально передавая чужих персонажей он потерял себя. непростительная утеря, после которой хисын просто разобьётся на тысячи мелких осколков. аморе, ми зустрінемось знову. ли знает, что его любит публика. и, ударяя клавишу особо агрессивно, прижимает ладони к груди, тяжело дыша. он в мелодию выложил всего себя, у него мокрые ладони и растерянные глаза. хисын боится, что если закончится его карьера, то закончится бесконечный поток красных роз под дверьми гримерки. ли понятия не имеет, кто их оставляет. каждый раз после спектакля он подпирает из пола тонкую алую розу и к сердцу ее прижимает, чувствуя, насколько ему это необходимо. хисын ненавидит придавать значение символам, но мимолётно пытается представить образ его тарного поклонника или поклонницы, но не получается. образы смешиваются воедино, даря ощущение хаоса. но сегодня розы ещё не было. хисын не то чтобы отчаянный, но ему будет ножом по сердцу проведено, если его преданный поклонник не пришёл на последний спектакль. а чонсон просто заслушался. сегодня он выбежал из зала после того, как хисын поклонился, он задержался на своём месте на длительное время, слушая тишину сцены и пытаясь представить ее без самого ценного актера. без него это место будет пустым, просто бессмысленной смесью бетонных стен, бархатных штор и бездарных актёров. без хисына театр теряет свой смысл. а когда чонсон подошёл под дверь, то не позволил себе нарушить момент внутреннего отчаяния хисына. не смог бы он постучать, позвать и раскрыть свою личность. не смог. поэтому он лишь устраивает розу на полу лаковом, стучит два раза в дверь и пытается скрыться за углом как можно быстрее. ти дай мені руку, бальзам на мою хвору душу. ли током прошибает, когда он слышит стук в дверь. внутри все переворачивается, тошнота подступает к горлу, а перед глазами все ещё хрустальная пелена слез. хисын к двери подходит вальяжно, открывает медленно ее и смотрит несколько секунд на розу на полу. взглядом мимолётным ловит спину юношы во фраке, но не кричит, не зовёт. наблюдает просто, думая о том, что теперь образ будет куда ярче, чётче, теперь он будет понимать, кто же был столь преданным эмоциональной игре хисына. — спасибо. — его сухие губы искривляются в болезненной улыбке. тонкие пальцы розу поднимают и к сердцу прижимают. хисын закрывает дверь. так, це мій останній біль, останній біль. чонсон не уходит. он выходит на верхний балкон, осматривая оттуда весь зал. вдыхает запах сухости, смеси дорогих духов и старого помещения, осматривает абсолютно пустую сцену, усаживаясь на одном со стульев. ему не хочется покидать это место. а хисын выбегает на сцену в одной лишь рубашке шёлковой и брюках длинный. босой, растрёпанный, со щеками мокрыми и взглядом напуганным. — кто вертит кем, еще вопрос большой: судьба любовью иль любовь судьбой? – голос хисына дрожит, он почти что падает на колени и лицом к залу разворачивается. внутри него что-то закипает, а внутри у чонсона бьется на тысячу осколков сердце, потому что в глазах у хисына отчаяние, боль, страх за себя и свою душу. он не может выражать эмоции по-своему, он может только играть. играть до истощения. хисын отдаётся последней роле полностью. некоторые фразы звучат слишком громко, он срывается на крик и слезами заливается, да так, что реплики плохо слышно. — кто волей слаб, страдает больше всех! — вырывается из тонких уст хисына, прежде чем он упадёт на колени и лицо руками закроет, всхлипывая громко. тёмный зал заполняют звуки печали, внутренней войны. кулисы закрываются. чонсон молча покидает театр.