и он ушел

Бледная луна скромно светится у края окна. Полупрозрачные облака плывут по темно-синему небу. Эта ночь ничем и никогда не будет прервана, никто и никогда не сможет забрать это у честно получившего ее. Это своего рода пик года. Эмоциональный круг ада на секунду прерывается, чтобы этот день просто существовал в календаре. А его хозяин ни за какие блага и не отдаст его. Это, все-таки, определенно лучшее, чем он когда либо владел или будет владеть. Но сегодняшний день был другим. Как будто в любимый до этого напиток забралась неприятная и острая горечь, прожигающая горло. Терпкий и горьковатый привкус гулял по сердцу, чувствуя себя как дома. Синие глаза устало переходили от одного к другому, не имея счастья найти приют этим темным вечером. По спокойной ночи недалеко от Спрингвейла пронесся усталый вздох. Но он должен, нет, даже обязан сделать то, планирует. Как бы ужасен не был след на его многострадальном сердце, это будет правильно, и это главное. Он не может более заставлять Дилюка приходить сюда буквально насильно, нет. И поэтому он скажет, что больше не хочет этого. Он сделает это. Правда. Хоть решимости в глазах немного, но он просто обязан. Каким бы страшным после всего не выглядело одиночество. Вечное… одиночество. Синие глаза поднимаются к небу. Усеяно звездами, как всегда. Ах, ночи Тайвата так прелестны! И эта особенно. Но как же сильны разногласие между восторжением окружением и ощущением приближающегося шага. Так нужно, да. Но почему то, какими вещи должны быть, всегда оставляет на его сердце такие глубокие раны? Почему всегда он? 16 сентября. Именно в этот день звезды Тайвата начинают свое падение, которое так любят наблюдать влюбленные парочки на крышах. И они любят. Любили… В детстве все было так до прекрасного просто! Звезды невероятны — и вы идете смотреть на них вместе. Сидите в одном и том же месте, чуть позади винокурни, на упавшем дереве, и просто смотрите. С восхищением. Кэйа всегда считал эти ночи лучшими в году. А потому был неимоверно счастлив, когда даже несмотря на все разногласия более молчаливый, но все же тот же красноволосый парень из его снов пришел на то же место после своего возвращения в Мондштанд. Легкая улыбка тронула тонкие губы. Да, тогда он решил было даже, что это галлюцинация. Но несколько лет подряд вот уже будучи взрослыми они продолжают ходить на то же самое место каждый год. Вот только Дилюк до ужаса молчалив и неприветлив, а Кэйа — пустословен и обманчиво радостен. И эту пытку пора прекратить. Если Дилюку сложно выносить общество бывшего брата, то тот не станет ждать слова об этом. Он сделает все сам. Как бы прекрасно не было прошлое, его пора оставить. Как бы… как б чертовски больно это не было. Кэйа садится на холодную поверхность дерева. Все такая же не слишком удобная и шероховатая. Тонкие темные пальцы водят по ней. Заноза? Ах, что же, это было более чем ожидаемо. Ночь уносит его молитву о счастье. О той капельке счастья, о которой он просит каждый год. О той самой несбыточной капельке алых волос и белоснежной кожи. Худощавый парень садится рядом с ним, свесив одну ногу вниз. Красные волосы собраны в высокий хвост, а с отсутствием камзола белая рубашка сверкает в свете луны. Алые глаза обращаются взором в небо, а тонкие белые губы тихо выдыхают короткую фразу.  — Обычно ты здороваешься первый. Молчание повисает в воздухе. Такой легкий для одного и невыносимо тяжелый для второго. Кэйа выдыхает. Самое время начать. Вот только слова не выходят наружу. Они теряются еще где-то на самом своем основании, легкими осколкам прорезая горло до крови. Вспоминается знакомая горечь. А может… Нет! Речь заготовлена, все давным-давно шло к этому, он не может облажаться, не сейчас. Не с ним. Вот только все пошло наперекосяк с самого начала. И он начинает говорить… вот только… совсем не то. Вместо речи о заключении всех этих вечеров совершенно противоположные слова льются налегке, даваясь до очевидного просто. Слова любви льются и льются сквозь завесу старой тайны и, кажется, уже ничего не способно остановить их поток. На одном дыхании выходит тайна, бережно хранимая со времен подростковых дней, когда белое было еще совсем желтым, а красное — черным. Только луна да откровенно скучающий собеседник стали зрителями этого великого подъема. Но с тем и падения. Как только звучит последнее «люблю», Кэйа тут же осознает произошедшее. Такого просто не могло случиться, только не с ним. Но вот они вдвоем сидят на дереве под одиноко падающими звездами и отзвук последнего слова только что еще звенел в воздухе. Это произошло. Его руки подрагивают, а щеки бледнеют. Он уже готовится начинать тираду извинений с легким шутливым оттенком, чтобы все это скрасить, но…  — И что с того? Одна фраза ломает все. Жизнь, желания, мечты, будущее. Все пало перед одной жалкой фразой, сказанной чуть хрипловатым голосом ночью в сентябре. Кэйа чувствует, как ноги отказываются более держать тело. Да и зачем? Зачем жить, теперь, а? Как теперь по ночам придумывать хоть один жалкий аргумент для себя чтоб жить? К черту все. Хотя все правильно. По другому и быть не могло, о, архонты, а чего же ты ждал, мальчик? Что тебе ответят «Да!», а потом бросятся в объятия и вы будете вместе смотреть на падающие звезды? Как бы ни так. Размечтался, придурок. Где стоят эти тонкие ноги в до ужаса чистых ботинках с кучей заклепок, а где ты? Пойми, ты смотришь, нет, ты пытаешься дотронуться до чертового божества. А как известно, любовь всему божественному противоестественна.  — Прости, — голос дрожит, по щекам текут одна за одной горячие горькие слезы полного отчаяния, — прости-прости-прости…  — Ничего, — спокойно отвечает Дилюк, не удостоив собеседника ни взглядом, — я понимаю.       И он ушел.