К тебе, спустя две тысячи лет

...и этот свет, блуждающий во тьме, ведёт меня к тебе. © Павел Пламенев

Вечерело. Исполинское дерево закрывало собой половину неба, поэтому, как садится солнце, Леви не видел, но в воздухе ощутимо похолодало. Лужи под подошвой успели схватиться тонкой корочкой льда — ранняя весна не торопилась отвоёвывать территорию у зимы. По-хорошему стоило остановиться ещё раньше, разбить лагерь и развести костёр, пока свет позволял искать сухой хворост, но Леви целый день шагал по развалинам, и удобное для ночлега место никак не находилось. Торчащие из-под шемага нос и щёки ощутимо пощипывало. Такое иногда бывало в проклятых опасных местах, которые даже бродячие убежники старались обходить стороной, и когда-то Леви тоже свернул, минуя руины Шиганшины, но тогда он был молод и все безопасные места после этого исходил. Остались только такие — странные, тревожные, безлюдные и, по слухам, гиблые, хотя он целый день шёл по развалинам и ничего опасного не встретил. Разрушенный когда-то город щерился в небо каркасами покосившихся башен. Заросшие мхом, пустые, выеденные ветром остовы некогда массивных зданий вызывали тревогу: того и гляди, осыплются на голову проходящему в опасной близости путнику, но Леви, когда обходил их стороной, чувствовал, помимо беспокойства, ещё странную гордость и даже немного — печаль. Эти колоссальные конструкции были однозначно делом рук человеческих, и жаль, что теперь люди не умеют так строить. В Тросте, столице острова Парадиз, у самой высокой часовни было всего пять этажей, а в покорёженных каркасах, которые более-менее сохранились, можно было насчитать поболее. Сколько их должно было быть в целой постройке — десять? Пятнадцать? Ещё больше? Кенни впереди залаял, и Леви ускорился. — Что там у тебя? — пробормотал он, отодвигая коленом собаку, которая активно копалась в груде щебня, и ничего интересного не увидел. Сплошные булыжники, в которых с трудом угадывались очертания кирпичей, и дёрн. Кенни оббежал видимый только ему полукруг и снова принялся прыгать и лаять. В насыпи, покрытой прошлогодними прелыми листьями, на первый взгляд не было ничего интересного или опасного, на второй — тоже, но Леви всё же отпихнул ногой несколько каменюк покрупнее. — Ого. Неплохо. Под каменным завалом мелькнул металл с затейливой узнаваемой гравировкой — Леви повезло найти старую ухоронку. Лучшего ночлега в руинах города не сыскать; он скинул с плеча рюкзак, и, прежде чем положить рядом громовое копьё, привычно огляделся в поисках возможных опасностей. Вокруг было всё так же тихо и пусто, как и весь сегодняшний день. Ни зверей, ни птиц, первая робкая зелень неохотно выглядывала из каменных завалов, и хорошо себя чувствовали только перезимовавший мох и подмёрзшие месторождения ядовитых грибов. Чтобы раскопать вход, пришлось изрядно повозиться: запорный механизм заклинило, и в итоге толстенная дверь попросту вывалилась из проржавевших пазов, едва его не придавив. Леви закашлялся — из открывшегося коридора потянуло затхлой пылью с отчётливым душком мертвечины и плесени, — утёр пот со лба и отошёл к рюкзаку. Пока он возился с замками, почти стемнело, и карту из специального кармашка пришлось доставать на ощупь. Развернув тонкий слой кожи, Леви прищурился — в сумерках он хорошо видел, но синие чернила коварно расплывались перед глазами, и отметку развалин Шиганшины он скорее угадал, чем увидел, но не огорчился. Всё равно он знал карту наизусть. Сам тщательно рисовал, пока в компании Эрвина Смита и его весёлой банды убежников путешествовал по острову. Эрвин искал ответы на вопросы, Леви искал покоя — в итоге они оба не нашли того, что несколько лет пытались найти, обойдя весь Парадиз. Он свернул карту и положил обратно в рюкзак — завтра утром отметит на ней специальным значком местонахождение ухоронки. На острове таких построек хватало: длинные подземные коридоры, просторные комнаты, труха от сгнившей мебели, человеческие кости, иногда — странная посуда, лёгкая, тонкая, небьющаяся, но совершенно непригодная для готовки на огне. Начитанный Эрвин называл ухоронки бомба-убежищами, и если слово «убежище» было простым и понятным, то что такое «бомба» никто уже не знал. Леви отошёл от входа на несколько шагов, чтоб не тянуло пылью и вонью, сел на один из камней, достал из рюкзака самогрейку. В ухоронках одна из самых частых находок — человеческие кости, высохшие и хрупкие, и жевать над этими костями ему претило. Самогрейка попалась старая, разогревалась долго и неохотно, и паёк, который он всосал из тюбика, был едва тёплым, безвкусным. Покатав на языке пастообразную субстанцию, Леви вскрыл вторую самогрейку для Кенни и задумчиво уставился в ту сторону, откуда пришёл. Там огромное дерево не загораживало горизонт, но огней Троста было не разглядеть, — Леви ушёл слишком далеко. Он подумал, что мог бы сейчас быть там. В Тросте. Там светло и тепло, там осел Эрвин, потерявший в своём путешествии руку, а вместе с ней и стремление к поискам. Леви не думал, что его друг в самом деле остепенился: Эрвина изводили странные вопросы, но, обойдя весь остров от края до края, он не нашёл ответов и попросту не знал, где искать ещё. По сохранившимся преданиям, много-много лет назад человечество достигло невиданных высот. Дома горделиво вздымались в небо, повозки ездили без лошадей и умели летать по воздуху, а оружие стало таким смертоносным, что война едва не стёрла людей с лица земли. Эрвина интересовала история и знания. За две тысячи лет после катаклизма, вызванного войной, человечество растеряло и то, и другое: сохранившиеся крупицы информации не приживались в новом мире, изменилась флора и фауна, изменился рельеф местности. Например, раньше в центре острова была многолюдная процветающая столица, Митрас, а теперь на её месте находилось огромное озеро пресной воды, но что произошло две тысячи лет назад, никто уже и не помнил. Леви подобные изыскания не интересовали. Его, честно говоря, вообще ничего не интересовало, и за Эрвином он таскался потому, что без него он бы точно так же бродил по острову, только вообще без какой-либо цели. Что-то не давало ему осесть, завести дом, детей, хозяйство, гнало в шею, он недели не мог усидеть на жопе ровно, и к тому времени, как встретил Эрвина, уже облазил половину Парадиза в одиночку. Самогрейка кончилась, а тяжёлые мысли — нет. Леви скатал два пустых тюбика в шарики и спрятал в специальном кармашке, чтобы сжечь позже, когда получится разбить стоянку с костром. Рюкзак закинул на плечо, подтянул на лицо шемаг, чтобы защитить нос от пыли, проверил нож в сапоге и клинок на поясе, подобрал громовое копьё — и шагнул в темноту ухоронки. Постоял немного у входа, чтобы глаза привыкли, — светящаяся плесень и искрящийся кончик копья чуть-чуть разгоняли сгустившийся мрак. Леви уже третий десяток лет бродил по ухоронкам и знал, что они все одинаковые. Маленькая площадка у входа, лестница вниз, длинные ветвистые коридоры и много-много просторных комнат, и с порога эта ухоронка ничем не отличалась от множества других. На площадке он и остался. Обойти многочисленные комнаты в поисках подарков для любознательной Ханджи и не менее любознательного Эрвина лучше днём, выспавшись и вооружившись факелом. К тому же Кенни нервничал, даже через порог его пришлось тащить за шкирку, и Леви задумался — не заночевать ли под открытым небом. Пёс к нему прибился несколько дней назад и до сих пор попусту не вредничал, но все нераспечатанные ухоронки, которые встречались до этого, были совершенно безопасными, за целый день блуждания по руинам Шиганшины даже вездесущие ящерицы на глаза не попадались, да и в этой части острова вообще ничего особо страшного не водилось. Его дилемму решил холодный северный ветер — принёс влажную прохладу с отчётливым ржавым привкусом, и Леви, ещё немного поколебавшись, устроился прямо на площадке, в паре шагов от выхода. Меч и копьё он не для красоты носил, обращаться с ними умел и любил, поэтому предпочёл гипотетическую опасность перспективе мокнуть, чесаться и лысеть под ядовитым дождём. Кенни поворчал и смирился, затих. Даже задремал, положив мохнатую голову на лапы. Леви слушал мерный шелест капель снаружи и спать совсем не хотел, хотя затылок уже налился свинцом от усталости и глаза слипались. Со сном у Леви не ладилось. С детства снились странные и страшные вещи, пугающе реальные, заставляющие усомниться в собственном рассудке. Он видел Эрвина и Ханджи во снах ещё до того, как с ними встретился лично. Видел Петру — живую смешливую Петру с добрыми глазами — и её безжизненное тело у дерева во сне. Видел своего дядьку, Кенни, умирающего в закатных лучах, — дважды. Во сне Кенни дал ему футляр, в котором лежали шприц и сыворотка. В реальности — карту, фамильное сокровище дома Аккерманов, но Леви тогда было не до сокровищ. Он едва крышей не поехал, пытаясь разделить сон и реальность, а карту потом проебал вместе со всеми вещами под завалами в Стохесе во время землетрясения. Запомнил только, что отметка была где-то у руин Шиганшины, и даже приходил к окраинам, но излучение отпугнуло. Теперь оно не пугало. Леви вырос, пообтёрся и смертельно устал. Натыкаться на лица — знакомые и незнакомые одновременно; просыпаться ночами — иногда от собственного крика; искать что-то эфемерное, несуществующее, чему он даже названия не мог дать. Под мерный шум дождя Леви всё же задремал, сидя на собственном рюкзаке. Снился ему полёт. Ветер в лицо, бескрайнее небо от горизонта до горизонта с белыми перьями облаков, протяжный оглушающий гул и отчаяние, пробирающее до костей. «Я много чего хотел сказать этому идиоту, но…» Внизу, под белыми крыльями, проносилось что-то огромное и страшное, но боялся Леви не за себя. Он боялся того, что должен был сделать, и стискивал рукоять затвора для громового копья так сильно, что пальцы немели. «Чёрт». Леви проснулся. Резко, как от толчка, моргнул, приспосабливаясь затуманившимся зрением к темноте ухоронки. Утёр мокрое от слёз лицо. — Чёрт, — пробормотал вслух, чтобы в глухой, мёртвой тишине услышать хотя бы собственный голос. — Вот же срань. Чаще всего ему снился страшный мир, в котором огромные монстры жрут людей заживо, и к этим снам он уже привык. Привык видеть растоптанные и обезображенные тела, уродливых гигантов и их зловонные пасти, привык парить на тросах и убивать, обжигаясь каплями раскалённой крови. Иногда снилось то, к чему привыкнуть не получалось. Чьи-то зелёные бездонные глаза, звонкий голос, смуглая гладкая кожа под пальцами. Крепкие объятия, горячие руки, нежные сладкие губы, жаркий шёпот прямо на ухо, голос, зовущий по имени. Отрубленная голова с продольными красными полосами на скулах в женских руках. Губы — к губам, живое — к мёртвому. Чувства, которые он при этом во сне испытывал, были такие сильные, что сердце колотилось в горле, когда он открывал глаза. Лучше бы, блядь, монстры и трупы! Леви сердито потёр лицо ладонями, выдохнул, успокаиваясь. Поднял голову. Дождь кончился, тучи развеялись, и в коридор ухоронки заглядывала луна. Тишина стояла какая-то неестественная, гнетущая, давящая. Кенни не было. Леви поднялся со своего места, протянул руку, подхватывая копьё. Кровь всё ещё кипела в венах, поэтому движение вышло мягкое и бесшумное; он сделал два шага вперёд, в сгущающийся мрак, который почему-то не рассеивали искры с наконечника копья. Подумал, что собака, наверное, выбралась наружу, когда кончился дождь, стоит поискать там, и больше ничего подумать не успел. Темнота впереди распахнулась четырьмя парами крыльев, с которых на Леви посмотрели фосфоресцирующие глаза. Они ярко светились, разгоняя ночную темноту, и он увидел Кенни… и трёх сумеречниц. Две вовсю тыкались хоботками в неподвижную собачью тушку, а третья его заметила и развернула крылья для атаки. Воздух сгустился, задрожал и толкнулся к нему навстречу. Сумеречницы гипнотизировали, мягкая волна неестественной силы лишала воли, в узких коридорах от направленной атаки не увернуться и копьём не помахать, и он не впал в ступор только потому, что нервная система всё ещё была вздрючена ярким, реалистичным сном. Леви метнулся назад, к выходу, подхватил рюкзак ослабевшими пальцами и вывалился из ухоронки. Трёх тварей, умеющих насылать паралич, он бы не одолел — в своё время он от одной-то едва отмахался, когда не повезло забрести на её территорию. Влажный воздух, полный ядовитых испарений, тут же обжёг лицо, он закашлялся и натянул шемаг по самые глаза. Оглянулся, сжимая в пальцах древко копья, — но за ним никто не полез, сумеречницы пировали. — Прости, Кенни. Леви поправил скользящую по плечу лямку и зашагал вперёд, стремясь оказаться как можно дальше от ухоронки. В этой части острова сумеречницы никогда не водились. И никогда не селились стаями — это хищные твари-одиночки, хотя он своими глазами видел, как они слаженно жрали, а не дрались за добычу. Идти Леви решил к огромному дереву и лесу за ним. Сумеречницы отлично летали, прекрасно видели в темноте и при свете, и в густом лесу его будет сложнее выследить. К тому же, хоть ядовитый дождь и кончился, но тучи полностью не рассеялись, а с севера наползал натуральный грозовой шторм. В дождь сумеречницы не охотились, боясь намочить крылья, вода смыла бы следы и запах, и Леви торопился. Если не найти укрытие, то концентрированный яд, льющийся с небес, его, конечно, не прикончит — в рюкзаке лежал плащ из тонких змеиных шкурок, которым ядовитые капли нипочём, — но под плотной стеной дождя глаз лишиться можно запросто, и волдыри с язвами потом лечить больно, долго и дорого. К утру гроза его настигла. До леса оставалось прилично, а первые крупные капли уже дымились, пытаясь разъесть плотную кожу куртки, испарения жгли глаза. Леви перешёл на бег и едва успел добраться до раскидистой кроны гигантского дерева. Под переплетением голых ветвей капало не так сильно, но резкие порывы ветра всё равно бросали в лицо едкую водяную пыль, от которой слезились глаза, и Леви помянул недобрым словом ту сволочь, которая исхитрилась в драке разбить его защитные очки два дня назад. Кора, в которую он вжался всем телом, бугрилась толстенными складками, кончики пальцев пощипывало — ядовитой влагой понемногу пропитывалось всё. Он зашагал вокруг дерева, пытаясь найти хоть какую-то щель, в которую можно забиться и обмотаться камуфляжным зелёным плащом с головы до ног, и внезапно обнаружил огромное дупло. Из него пахнуло перегноем, мокрой древесиной и почему-то старыми костями. В густую темноту дупла Леви сперва ткнул заряженным концом громового копья, но никаких опасностей не нашёл, и наконец-то забился в укрытие, вытряхнул из рюкзака плащ. Неаккуратно сброшенный с плеча рюкзак сперва перекосился, пока Леви кутался в защитную ткань, а потом съехал куда-то вниз и провалился в не замеченную ранее дыру. — Блядь. В рюкзаке была еда, вода, карта, лекарства, запасные батареи для копья. Леви сунул в дыру руку по локоть, нащупал лямку кончиками пальцев, но она соскользнула, рюкзак провалился глубже и с шорохом шлёпнулся где-то внизу. Леви ругнулся ещё раз, перегнулся через корни, кое-как развернул копьё, чтобы подсветить дыру искрящимся кончиком. Дыра оказалась приличная, он бы сам в неё пролез, и достаточно глубокая. Просунутое вниз копьё не доставало до земли, но он видел лежащий рюкзак, и опять сочно выругался. Вниз придётся лезть. Плащ Леви завязал узлом на толстом корне и край свесил вниз, чтобы по нему потом залезть обратно. Копьё бросил к рюкзаку, чтобы видеть, куда придётся спуститься. Мокрая земля испачкала куртку, пока он протискивался между корней, а стоило твёрдо встать на ноги — ещё и сверху насыпалась, заляпав шемаг. Леви встряхнулся, первым делом подхватил копьё. Костями здесь уже не просто попахивало — изрядно воняло, и когда глаза привыкли к мерцающему неровному свету от наконечника, он понял почему. Небольшая пещера была образована ими. Огромные рёберные кости формировали стены и потолок, тесно переплетались с корнями дерева, сходились в одной точке. Леви поднял копьё повыше, чтобы рассмотреть, что именно там такое, — и попятился, едва не выпустив древко из пальцев. Нечеловечески длинный позвоночник заканчивался отрубленной головой. Человеческой. Крошечной, по сравнению с огромными костями. Тёмные густые волосы свисали до земли. Чёрные ресницы дрогнули, и Леви решил, что ему показалось из-за неверного, слабого света, а потом глаза на отрубленной голове открылись. Бездонные. Зелёные. Яркие, блестящие и совершенно точно живые. Копьё выпало из рук. — Эрен. Леви мгновенно узнал это лицо — оно снилось ему тысячи раз. Правда, ни в одном сне он не видел, чтобы из отрубленной головы прямо в воздухе появлялся позвоночник, из ничего формировался скелет, обрастал мышцами, клубами валил горячий пар, но это было совершенно неважно. Он шагнул вперёд, вытянулся, поднимая руки и обхватывая замершее лицо ладонями, ощутил под пальцами гладкую тёплую кожу. Красивые губы шевельнулись. Негромкое шипение пара стихло, и только поэтому Леви услышал слова. — Я, — сказал Эрен. — Тебя. Люблю. Он говорил медленно, осторожно, с большими паузами, будто отвык пользоваться голосом, и, заглядывая в прохладную зелень распахнувшихся глаз, Леви отчётливо понял, что ему больше никуда не нужно идти.