Pressure or pleasure?

Тёрпкий привкус наслаждения дрожью проходится по телу, завлекая за собой капельки пота, что медленно стекают по спине. Ноги ватные. Он и сам лёгкий, словно пушинка. От оливковой радужки осталось лишь тонкое очертание вокруг огромной чёрной дыры, что обычно зовётся зрачком. Пальцы непослушно вертят какую-то бумажку, сгибая её в сотый раз в попытках добиться успеха в области оригами. Сегодня он снова здесь, с ним. Его огненно-красные волосы беспорядочно торчат, огромные глаза, щурясь, бегают по комнате, периодически останавливаясь на сидящем напротив, особенно внимательно фиксируя на нём свой взгляд. Худощавое тело скрыто под огромной кофтой и не менее огромными штанами. Босые ноги, что почему-то, вовсе не удивляет, сложены в позе лотоса, узловатые пальцы теребят штанину, но, скорее, не от волнения, а от страшной скуки. — Слушай, Вакатоши, давай сыграем в игру! — и без того яркие глаза загораются, предвкушая. — Во что? И, разве, я называл тебе своё имя? — искренне удивляется: отчётливо помнит, что даже свою фамилию никогда вслух не произносил. — Я буду угадывать всё, что связанно с тобой, а ты — подтверждать мои предположения. — Больше похоже не на игру, а на допрос. Ладно, давай попробуем, — становится интересно: похоже, его собеседник не так уж и прост. — Итак, начнём с лёгкого. Ты левша, и всю жизнь родители пытались сделать твою ведущую руку правой. Я прав? — Да. Но… Как ты узнал? — Не думал, что это нужно будет объяснять. За всё время, пока листок находился у тебя в левой руке, ты всячески пытался действовать правой рукой, что выходило с трудом. Вот я и понял, что ты пытаешься скрывать свой, как ты считаешь, недостаток, — говорит столь очевидные вещи, но улыбается так, словно превосходит темноволосого в разы. — Ладно, допустим. Но если ты решил подмечать всякую внешнюю мелочь, которую способен увидеть, то мне это неинтересно. — Погоди-погоди, — тон голоса заставляет поёрзать на стуле в попытке вернуть недостаток уюта, что исчез в тотчас. — Вижу, ты нетерпеливый. Что ж, я хотел растянуть удовольствие, но если ты настаиваешь — будь по-твоему. Абсолютный одиночка, погляжу. В твоих глазах виднеется тоска и пустота, коих ты намереваешься заткнуть всякой дрянью, как и сейчас. Так ведь? — У меня есть друзья, я не одинок. Ты не прав, — слова этого, пока что незнакомого человека, хоть они и видятся не первый раз, задевают его чувства. — Твои друзья, дорогой Вакатоши, лишь создают иллюзию идиллии, дабы притупить твою бдительность, чтобы в конечном итоге уничтожить тебя. Сломают, как сгоревшую спичку, и даже в мусорный бак не удосужатся выкинуть. Лишь бросят на пол, притоптав ногой, как бычок дешёвой сигареты, — ведёт руками по воздуху, будто показывая, что на правду не обижаются. — И зачем им это делать? Хочешь сказать, что я слепой идиот, и не вижу этого? — лёгкая злость заставляет повысить голос, отчего красноволосый вскидывает брови, удивляясь такой импульсивности. — В тебе есть кое-что особенное. И они в этом нуждаются. Если не хочешь быть разбитым, как бутылка сомнительного пойла, — не отдавай это никому. — Не отдавать — что? О чём ты? Хватит говорить загадками! Напряжение растёт, вопросов в голове с каждым разом появляется всё больше. — Лучше ты мне скажи. Я и сам горю любопытством. Но… вернёмся к одиночеству. Ты с самого детства был таким. Тебя все боятся. Ты, наверное, думаешь это потому, что ты видишь во всех соперников. Но на самом деле — все видят соперника в тебе. Твоя воля огромна. Но скажи же, Вакатоши, что привело тебя сюда? — Я даже не знаю, где я. Но каждый раз я оказываюсь здесь. И я так и не понял, как отсюда выбраться. — Это место кайфа и страсти. Место, где всем хорошо. Где проблемы становятся поводом для смеха. Одним словом, эйфория. — И почему я здесь? — Ищешь спасения. — От кого? — От себя. Внезапно, как кажется, время застывает. Ясность происходящего сводится к нулю. Попытки обдумать всё оказываются тщетными, а пазл этот вовсе никак не собрать. — Что ты этим хочешь сказать? — в голосе парня никакой растерянности. Лишь сосредоточенность, ведь, судя по всему, происходит что-то неладное. — Мой дорогой друг, ты уверен, что хочешь, чтобы я тебе это разъяснил? — Да. Всё по порядку. — Хорошо, но сначала — игра. Мы ведь не закончили, помнишь? — Я понял, это неизбежно. Продолжай. И, кстати, про друзей — ты не договорил. — Ах, это… Ты так наивно зовёшь их друзьями. Уясни уже, твой единственный друг — это я. — А кто ты? — Я — это ты. — Что ты несёшь? Твою мать, я ничего не понимаю! — У тебя много тайн, и ты это тщательно скрываешь. Но, как ни посмотри, все твои демоны так и просятся наружу, уставшие сидеть в тёмных уголках твоего сознания. Так давай же я помогу тебе, высвобожу их всех! — сопровождает свои слова громким хлопком в ладоши, указывая на свой восторг от этой идеи. — Вот увидишь, жизнь сразу же заиграет новыми красками. Взгляд, что выражает абсолютную порочность и неповиновение, что словно кричит: «Я всё равно это сделаю, как бы ты ни сопротивлялся», встречается с глазами напротив, полными страха и, в какой-то степени, отчаяния. — Кто ты, чёрт возьми, такой? — игра желваками даёт понять, что его тело, как и разум, напряжены до предела. — Я один из твоих демонов, один из твоих грехов — соблазн. Помнишь, я упоминал, что твоя воля велика? Так вот, соблазн — единственное, что способно двигать тобою. Ты живёшь мгновением и минутными слабостями. Так о какой воле может идти речь? М, Вакатоши? — он хитро облизнулся, будто вот-вот вкусит заветный плод. — Прекрати, — рычащий голос раздаётся эхом в полупустой комнате. — Жить по библейским мотивам ты уже не сможешь, сколько исповедей от тебя не слушай. Исповедь неполноценного человека — вот, что ты подвластен совершить. Так пошли же всё к чертям и отдайся порочным деяниям. Ведь ты и есть главный порок. Ты движешь нами. — Я сказал, прекрати! — он уже кричит, не взирая на бывалое спокойствие. — Ну же, перестань кричать. Дай же нам свободу, высвободись сам из оков здравия. Ты ведь уже совершил первый шаг — так ступай, и не оглядывайся! — длинная рука тянется к лицу, но не прикасается: его иллюзии не настолько сильны — физический контакт недопустим. — Каждый раз ты гонишься за эйфорией, за тёплым чувством расслабления. Тебе никогда не становилось интересно, почему вместо обещанного всегда появляюсь я? Ответом следует вопросительный взгляд. — Дело в том, что ты не знаешь, что такое удовольствие. Ты всегда давал его нам. Мы — твоё удовольствие. И, к нашему с тобой счастью, ты уже не можешь иначе. Следующая наша встреча будет означать твоё высвобождение. До скорой встречи, Вакатоши.

***

Тупая боль в голове заставляет открыть глаза, безумная жажда — пройти босыми ногами по холодному полу до кухни и налить себе воды. Вчерашний день он помнит смутно, ночь — не вспомнит ни в жизнь. В зеркале отражается измученное лицо, глаза пестрят красным оттенком, но не белки — радужки. С каких пор оливковый сочетается с красным — неизвестно. Тело до жути ломит, настроения снова нет. Протянет пару дней, не больше. Желание совершить звонок на очередной одноразовый номер становится всё больше. День заканчивается так же быстро, как и начинается. Из полезного — ничего, кроме стакана воды натощак. Боль в мышцах — привычное дело, даже внимания недостойна. Но вот с моральной справляться он не умеет. Почему-то появляется давящее чувство потребности, будто голодная кошка скребёт когтями о незажившую рану, и не успокоится, пока не насытится. Время и место встречи назначены. Путь не долгий, но утомительный — кошек оказывается несколько, рана — в ноге. Дилер, как обычно, ждёт, прислонившись к стенке старого дома, пряча своё лицо под чёрным капюшоном. Но в этот раз первым не подходит. Но, дожидаясь встречи лицом к лицу, стягивает клочок ткани с головы, выпуская огненно-красные волосы, держит в руках заветный блестящий пакетик и, ухмыляясь, смотрит прямо в глаза: — Значит, до скорой встречи?