Реставратор

« Тихий шёпот над ухом заставляет очнуться — перед глазами Тэхёна лицо, узнаваемое, завидное, на которое смотреть было уже чем-то обыденным; в его руках рубашка, которую он сжимает с силой, боясь отпустить, а глаза всё цепляются за чужие, глубокие: — Срок, — губы юноши двигаются медленнно и нечётко, Тэхён тянется пальцами к лицу незнакомца и видит, как те сквозь него проскользают, пропадают и рассыпаются на тысячу мелких осколков. » — Срок… — повторяет юный художник, сжимая пальцами одеяло, хватаясь за него с какой-то дикостью и рвением, резко распахивает глаза и упирается мутным взглядом в потолок. Очередной сон, который не даёт Тэхёну адекватно мыслить на протяжении ещё пяти минут, и только после он начинает приходить в себя, — Срок, срок, срок. О каком сроке ты говорил? — Ким задумывается над выдумкой собственной фантазии не на шутку, его начинают пугать сны, в которых раньше он видел что-то родное и тёплое, а сейчас, с каждым разом, сон становится мрачнее, словно тучи сгущаются каждый раз над головой, а действия мальчишки, что снится уже не первый раз, всё более ощущаемые. Тэхён бы тысячу раз подумал, что спятил, что ему пора лечиться и принимать какие-то специальные таблетки, но от снов, которые генерирует наша собственная фантазия, никуда не деться, и никакие успокоительные пилюли здесь не помогут, — Всё, перестань думать об этом, Тэхён, — студент хватается пальцами за волосы, взъерошивая их, протирая глаза и наконец принимает решение собираться. Насыщенная жизнь Тэхёна не позволяет ему долго витать в своих мыслях: в девять часов утра у него первая пробежка на коне, стоит правильно одеть седло, немного поговорить со своим скакуном о его самочувствии и как тому спалось, а потом можно и седлать красавца, дальше идёт завтрак в 10:30, разговор с отцом и матерью за столом, обсуждение семейной поездки куда-то заграницу на месяц-другой, когда юноша окончит свою учёбу, — а учится он в художественной академии на историка-реставратора вот уже шестой год, — небольшая пробежка для поддержания формы, примерка новой рубашки и манжетов, обед, занятие на фортепиано и изучение нот для новой мелодии, полдник, выполнение домашней работы, ужин, чтение книги по философии, здоровый и крепкий сон в девять часов вечера. Здесь невозможно что-то поменять местами, убрать или заменить, это давно сформированный план дня, жизни, по которому Тэхён привык существовать, привык планировать своё время и проводить его с пользой, привык самосовершенствоваться и выучиваться новому каждый раз, когда у него появляется такая возможность — зачем упускать шанс, тратя драгоценные минуты жизни на лежание и ничегонеделание? — В котором часу ты покинешь страну? — женщина внимательно следит, как гувернантка раскладывает приборы по столу, а после ещё несколько юных девушек подкатывают каталку с двумя уровнями, на одном из которых лежала лёгкая и холодная еда, а на другой — горячая, только-только из печи, — Твой педагог сказала мне, что ты уедешь от нас надолго. — Да, поместье достаточно большое и мне придётся задержаться там на несколько недель, может, на месяц, чтобы изучить полностью архитектуру, картины, ещё она просила уделить внимание вещам прошлых владельцев, мол, найду что-то раритетное и необычное и хорошие баллы от комиссии у меня в кармане, — Тэхён разворачивает белоснежную салфетку, укладывая ту на свои колени, чтобы, в случае чего, не испачкать дорогие брюки, и берёт нужные приборы в руки, — Не буду торопиться, мам. Хочу сделать всё так, как полагается мне. — Верно, стремление всё завершить поскорее никогда ни к чему хорошему не приводило ещё, — миссис Ким довольно вдыхает ноздрями запах завтрака, смотря, как перед ней ставят тарелку с красиво уложенной индейкой и свежими овощами в соусе, берёт пальцами приборы и кидает взгляд на мужа, — Дорогой, прошу, убери газету, — мужчина устало выдыхает, складывая газету пополам и передавая в руки прислуги, переводит взгляд на тарелку с аппетитной едой и устало выдыхает: — Молиться, надеюсь, не будем? — с упрёком и надеждой в голосе спрашивает мистер Ким, кидая взгляд на своего сына. — Кому мы должны быть благодарны за пищу? — возмущённо говорит супруга, хватая своего мужа за ладонь и улыбаясь. Этого достаточно, чтобы сбавить утреннюю рассерженность, от чего и мужчина, и юноша начинают слегка улыбаться с озабоченности религией женщины, — Вот и замечательно… Отче наш, иже еси на небесах! Да святится имя твоё, да придёт царствие твоё… — Тэхён с мистером Кимом молча выслушивают короткую, но надоедливую молитву, лишь бы душа их родного человека была спокойна, а после, хором сказав «Аминь», приступают к еде. — Так тебе точно и не сказали, что именно ты должен сделать, чтобы получить высокий балл? — интересуется женщина, отрезая кусочек мяса, — То есть, всё это остаётся на твоё усмотрение? — Да, мне дали полную волю, — улыбнувшись, Ким младший ковыряется вилкой в тарелке, почему-то дурной сон до сих пор не выходит из головы и даже отвлечённые разговоры, дела не помогают забыть тот пугливый взгляд и сорванный голос мальчишки, — И, возвращаясь к моему уезду, мне нужно будет собрать пару чемоданов, думаю, на месяц должно хватить. Не знаю, есть ли там стиральная машинка, поместье старое и заброшенно уже как несколько десятков лет, — Тэхён не кладёт еду в рот, пока говорит, потому что так его учили с самого детства, — Уже сегодня ночью я должен ночевать там, самолёт в семь вечера. — Мы с отцом верим, что ты сделаешь всё так, как подобается делать нашему сыну, — улыбка на чужом лице заставляет Тэхёна тоже улыбнуться, но только мимолётно. Сейчас, как ни странно, усталость брала вверх, голова была забита тем, чем в принципе забита быть не должна, а предстоящая поездка была давно планируемой, желанной, от чего мысли начали делиться на два лагеря: одно полушарие всё ещё было занято пугающим, жутким сном, а другое готовилось улететь в Англию работать. Муторные и долгие часы перелёта в бизнес-классе для Тэхёна показались сказкой, он смог немного поспать, расслабиться после тяжёлого дня и, по прилёту, уже начал думать о том, что сегодняшняя ночь ему дана точно не для сна; его встречает личный сопровождающий, который на идеальном английском без малейшего акцента начинает рассказывать юноше правила проживания, часы работы их компании, — мало ли, что Тэхёну может понадобится в тот или иной день в поместье, — часы работы охраны и сторожа, которые будут захаживать к нему переодически, также, грозится большим штрафом или даже сроком в тюрьме за попытку кражи семейных реликвий, но Ким одним взглядом даёт понять, что он не какой-то оборванец и что говорить о таких вещах, как минимум, не прилично; его предупреждают также и о том, что дом находится в жилом, но достаточно плохом состоянии, потому что ремонт был сделан последний раз в 1902 году, как и вся мебель, утварь, бытовая техника — всё обновлялось сотню лет назад и подлежит осторожному, бережному использованию. Все вопросы по поводу хорошей плиты с духовкой, мультиварки, стиральной машинки и пылесоса мигом отпадают, стираться Тэхёну придётся самостоятельно, но спасибо всевышнему, что в особняке успели провести воду, и, если сопровождающий не врёт, то там прекрасная, тридцатиметровая ванная с четырьмя окнами — мыться будет одно удовольствие, в общем. — Одни ключи находятся у охранника, ещё несколько комплектов у правоохранительных органов, и одни мы отдаём лично Вам в руки. Вы несёте за них ответственность и, по уезду, должны будете сдать в полной комплектации, — мужчина протягивает большое, металлическое кольцо, на которое было одето около пятнадцати ключей различного размера и выреза, — Самый большой ключ от входной двери, остальные принадлежат комнатам прислуг, гостевых и, конечно же, комнатам хозяев дома, — сопровождающая их машина стоит неподалёку от главного входа в поместье, ожидая, когда куратор закончит экскурсию. Мужчина открывает увесистые двери, а Тэхён обращает внимание на то, что косяки на тех очень сильно поцарапаны, словно собаки прыгали на двери, тем самым их испортив. Оказавшись внутри большого холла, где открывался вид на крутую лестницу на второй этаж, Тэхён замирает вместе со своим сердцем, смотря на красоту, которую ему предстоит лицезреть ближайшее время, и отвлекается только тогда, когда англичанин вновь подаёт голос: — Значит, по правую сторону у Вас находится кухня-гостиная, небольшая кладовая с травами, овощами, а также погреб, куда спускаться не советую — он три метра вниз, можете упасть и пораниться; по левую руку от вас кабинет создателя поместья и первого хозяина, Уильяма Ли, ванная с туалетом, а также гостевая с камином, на втором этаже находится четыре спальни для хозяев, одна гостиная, одна ванная и три комнаты для прислуги, ещё есть чердак, но туда также не советую подниматься — слишком всё ветхое и требует реставрации, — мужчина сжимает руки в кулаки за спиной, смотря на Тэхёна снизу вверх, словно оценивая его, — Возможно, что вы найдёте что-то очень интересное для себя, мистер Ким. — Благодарю, для меня возможность оказаться здесь, внутри, и всё это изучать — уже большая находка, — светящиеся от красоты глаза Тэхёна никогда бы не соврали, все его эмоции, даже самые плохие и негативные, давно бы были написаны на лице, — Благодарствую за экскурсию, — юноша склоняется в поклоне, как принято в их стране, и провожает мужчину до машины, следя, как тот желает удачи, садится в чёрный и старенький мерседес и покидает территорию поместья. Тишина сразу же начинает давить на уши — вокруг не было ни души: ни ближайшего поселения, ни какого-либо городка, никакой цевелизации и связи с внешним миром. Другого человека это могло бы напугать, но не Тэхёна, который даже в самом ужасном, как, например, старые и разрушенные здания, видел определённую эстетику и пытался передать ту на бумагу, запечатлев не только в своей памяти, но и в памяти тех, кто увидит его наброски. Тэхёновы наброски, к слову, видел весь университет, потому что его работы достойны внимания и студентов, как мотивация, и учителей, как пример действительной одарённости и таланта, потому наброски прекрасного особняка и его архитектуры, а также природы вокруг увидят не только родители и сам юноша, но и многие другие. Художник разворачивается и начинает двигаться в сторону дверей, но краем глаза улавливает какое-то движение, заставляющее его остановиться, приглядеться: в темноте виделось очень и очень плохо, свечи, как и камин в доме не горели и никак не могли осветить то, что происходит вне его стен, потому студент достаёт телефон, включает фонарик и направляет его в сторону угла, где и привиделось что-то непонятное; отчасти Тэхён понимает, что находится в полной глуши, рядом нет дорог и не проведено электричество, а ещё в тридцати метрах находится густой лес, поэтому не удивительно, если здесь бегают животные, и хорошо, если это был просто заяц, а не какой-нибудь волк или олень. Убедившись, что ему просто показалось, студент направляется внутрь поместья, закрывая за собой деревянную дверь и проверяя все замки, которых было три, каждый закрывая на все обороты, дёргая дверь, потому что юноша прекрасно понимал, что те царапины на деревянных косяках и двери — следы от животного, которое может бродить по округе, и с которым встречаться вообще никак не хочется. — Да, мама, ты слышишь? — юноша проходится в своих тёмных туфлях по гостевой, стараясь обходить стороной ковёр, чтобы не испачкать, и всё пытается уловить связь, — Чёрт, — ругается, сбрасывая вызов и смотря на пустые полоски сети, хмурится и облизывает губы, понимая, что тут не то, что интернета нет, здесь даже нет элементарной связи, а значит, что всё это время созваниваться ему будет просто не с кем. Тэхён быстро поднимается по лестнице на второй этаж, решая, что раз уж у него не получилось на первом этаже, то получится на втором, проходится по тёмноту коридору, светя фонариком, и всё набирает изученные цифры телефона, но в ответ вновь тишина и сброс вызова, — Неужели здесь нигде не берёт? Быть такого не может, — юный архитектор запрокидывает голову назад, громко выдыхая, явно начиная нервничать, после чего опускает голову обратно и видит тёмный силуэт, пропадающий в конце коридора. Тэхён давится собственной слюной, судорожно пытается разблокировать телефон, параллельно смотря то на него, то на конец коридора, и резко направляет фонарик, который так долго искал в меню, пытаясь разглядеть в мрачном углу хоть что-то, но в ответ ему послышалась тишина и абсолютная пустота; в голове проносится «Да какого чёрта тут происходит?», но юноша отвлекается на звонок телефона, радуясь, что сеть вновь начала ловить, но неудача ждала его снова — сеть пропала также быстро, как и появилась. Тэхён злостно сжимает челюсть и звонким топотом идёт до конца коридора, сворачивает и ищет сеть дальше, как глаза натыкаются на небольшую и узкую лестницу, что ведёт куда-то наверх; без лишних раздумий юноша поднимается по ней, аккуратно ступая туфлями по запылённым ступеням, открывает небольшую дверцу, понимая, что та ведёт прямиком на чердак, осторожно заглядывает из-под низа и оглядывается: ветхие доски, которые служили здесь полом, доверия не вызывали, но студент всё же ступает на них ногами, поднимает телефон вверх, к самой крыше, до которой было ещё несколько метров, и улыбается, видя, что сеть снова поймана, — Мам, ты меня слышишь? — архитектор не слышит ответа, хотя трубку с той стороны явно взяли, — Мам? — Мам? — Тэхён в ужасе замолкает, его руки моментально начинают трястись, когда он слышит вроде как эхо, только голос совсем не его, намного выше и ласковее. Юноша медленно опускает глаза вниз, видя перед собой более чёткий силуэт, видит, как к нему делаются резкие шаги, и пятится назад, забывая, что позади него открытая дверь чердака, в которую он тут же проваливается. Тэхён теряет сознание сразу же, сильно ударившись головой об дубовый пол. Открыв глаза и попытавшись что-то разглядеть, юноша взглядом натыкается на красивый, расписанный потолок, видит перед собой произведение искусства, на которое только спустя минуту ловит фокус, понимает, что либо он погиб и сейчас находится в раю, либо… Медленно повернув голову, Тэхён видит испачканные в крови тряпки, моментально начинает трогать свой затылок, который нереально болел, видит кровь на пальцах и сжимает губы в тонкую полоску — видимо, он кое-как доковылял до комнаты, взял первое попавшееся тряпьё и начал протирать то место, которым хорошо приложился, а потом просто вырубился. В его положении, в принципе, вполне оправдано и логично. Однако думать о том, что именно произошло и как он умудрился свалиться не хотелось, сейчас куда более важно было позаботиться о себе. Тэхён находит на кухне ещё чистых полотенец, которыми начинает протирать свой больной затылок, доходит до верхнего этажа, находя среди многих комнат ванную, включает в той воду, которая с трудом, но всё-таки постепенно начинает идти, и засовывает голову под кран с напором, скуля от болезненных ощущений, но постепенно становится намного легче, даже кровь останавливается, переставая пачкать волосы и полотенца. — Что… — Тэхён внимание обращает на следы от ботинков, которые находятся на полу по всей ванной комнате, отходит от ванны и пугливо смотрит, начиная панически оглядываться, после чего бьёт себя по щекам, — Приди в себя, Тэхён, приди в себя, — судорожно шепчет, словно молится, держа глаза закрытыми, после чего, только спустя пару минут, поднимает веки и боязливо оглядывается, замечая, что никаких следов на полу нет, — Я сошёл с ума? — архитектор быстро покидает второй этаж, буквально выбегая на улицу, открывая три ржавых замка и хватая ртом воздух, он глубоко дышит и пытается привести мысли в порядок, оправдывает своё нетрезвое виденье тем, что стукнулся головой, померещилось, показалось, что всё это не реально и просто выдумка его собственной фантазии, и ему удаётся даже в это поверить. Уже сидя на ступенях поместья, упираясь локтями в колени и продолжая прижимать к затылку руку, Ким смотрит на свою испачканную обувь, на гладко выбритый газон и ловит ушами тишину, пугаясь собственных мыслей. Его отвлекает вибрация и мелодия телефона, он аккуратно достаёт тот из кармана, пытаясь вспомнить, когда успел его туда засунуть, и облегчённо выдыхает: — Привет, мам. — Дорогой, я видела от тебя пропущенный, — женщина отпивает чашку кофе, параллельно свободной рукой перелистывая страницу книги, а телефон зажимает между ухом и плечом, — Я что-то говорила, а там только шум был. Как ты долетел? Как поместье? — Я схожу… — Тэхён заикается, мотая головой и часто моргая глазами, — Нет, всё отлично. Мне здесь очень даже нравится, всё прекрасно. Я ещё не совсем познакомился с замком, с материалом, с которым буду работать, потому что устал с дороги, приехал и отключился, — Ким поднимает голову и смотрит куда-то в сторону, пока не замечает небольшой, старый и явно заброшенный сарай, после вновь голову опуская, — Так что сейчас я пойду готовиться к работе, осмотрю особняк. — У тебя совсем нет времени поговорить? — миссис Ким улыбается и выдыхает, — Хорошо, милый, занимайся своим делом. Не отвлекайся. Только пиши мне или звони, хорошо? — Да, я понял, — Ким младший потирает пальцами переносицу, слыша на том конце провода гудки, и опускает руку с телефоном. Желание разобраться во всей ситуации растёт с каждым разом, но сейчас Тэхён понимает очень важную вещь — он приехал сюда, чтобы отработать нужное количество часов, чтобы завершить свой проект и получить хороший диплом, и, возможно, что стресс и смена обстановки таким образом влияют на него, но это не повод начинать сходить с ума и видеть то, что видеться не должно. Какой-то силуэт, голос и шаги — всего лишь хорошая игра его нервной системы, которая подключает фантазию, и в итоге начинаешь видеть и слышать то, что увидеть и услышать в принципе невозможно: Тэхён скептик, не верит ни в гадалок, ни в ясновидящих, ни в кого-то там ещё, архитектор не верит даже самому себе, который самолично что-то видел, потому что… Нет, не видел, ничего он не видел и видеть не хочет, — Пора браться за дело. Студент скидывает дрова в камин, с усилием поджигая бумагу и после кладя ту под брёвна, смотрит, как постепенно огонь начал набирать обороты и силу, и ощутимо греет холодные ладони. Тэхён, на самом деле, тот ещё мерзляк, ему сложно согреться даже под тонной одежды, потому тепло от костра, батарей или обогревателя было ему необходимым. Юноша также зажигает свечи на люстре в холле, чтобы, в случае чего, не упасть посреди ночи с лестницы, и решает зажечь пару светильников в кабинете — почему-то решение начать именно с места, где скапливались все бумаги сотню лет пришло спонтанно и обжалованию не подлежало, студент понимал, что многую нужную информацию можно узнать из договоров, различных летописей и прочей макулатуры. Усаживаясь на деревянный стул и осматривая горы бумаг, Тэхён готовит себя к бессонной ночи и огромному труду на протяжении многих часов: начинает с постройки самого дома, его архитектуры, плана строения и прочих условностей, переходит к договору, в котором оно по праву принадлежит Уильяму, а дальше находит альбомы со старыми фотографиями. Успеть их просмотреть, конечно, не получается, потому что Тэхён слышит отчётливый стук в дверь — юноша машинально вздрагивает, боясь пошевелишься, отодвигается на стуле слегка назад и бросает взгляд в холл, в сторону двери, и быстро поднимается, подходит к выходу и распахивает ту сразу же, как только открывает все замки, смотрит на юношу, что стоит весь мокрый на пороге, а после выглядывает за его спину, видя, что на улице сильный ливень и гром — за своими раздумьями он даже не заметил, что погода сильно испортилась. — Вы… кто? — Тэхён обращает внимание на то, что юноша напротив одет… Скажем так, слишком просто: какая-то рваная рубашка викторианской эпохи, такие же штанины и увесистые ботинки на ногах, чёрные волосы свисали мокрыми сосульками на лоб и глаза, а взгляд был взволнованным. Его что-то напугало? — И откуда Вы в этой глуши взялись? — Я Чон Чонгук, — мальчишка улыбается светло, тепло, от чего Тэхён перестаёт хмуриться и смотрит уже с интересом, — Я конюх, слежу за лошадьми, — Чонгук проводит бледной ладонью по своему лицу, убирая лишнюю влагу с того, и зачёсывает мокрые волосы назад, удивляя своей чернотой, — Давно предан этой семье. Слежу не только за лошадьми, но и за домом в целом, — заметив на себе странный и слегка удивлённый взгляд, Чон сразу же говорит: — Я живу в поместье, но ключей у меня, увы, нет. Они мне и не нужны, здесь не от кого запираться. — Ну да, — хмыкает Тэхён, вспоминая следы от когтей на дверях и то странное шевеление в кустах, — Что ж, не буду томить Вас на пороге, Вы весь промокли. Проходите скорее, — Чонгука пропускают в дом без лишних мыслей, ему невозможно было не доверять, архитектору достаточно было один раз заглянуть в тёмные глаза, чтобы понять, что ему не лгут, — Получается, Ваши родители иммигранты, служащие семье Ли? — Да, Вы верно подметили, — Тэхён потирает с непривычки голову, кривясь, потому что прошёлся пальцами по ушибу и задел рассечённую кожу. Чонгук это движение, конечно же, замечает, но ничего не говорит. Конюх разувается в холле, подходя с надеждой в глазах к камину, садится напротив него на корточки и начинает греть оледеневшие, бледные руки — его кожа была настолько бледна, что, встань он рядом с белой стеной и тотчас же слился бы с ней, — На самом деле, иммигрировали мы сюда ещё достаточно давно, на тот момент это было наше спасение, — Чонгуковы волосы достаточно быстро начинают сохнуть, завиваясь в красивые и естественные кудри, и тому переодически приходится проходиться по ним пальцами, чтобы уложить, — Простите, что рассказываю так много, вероятнее всего, Вам не нужно знать мою родословную… — Нет, всё в порядке, — Тэхён хватает пальцами плед с дивана, взбивая его пару раз, чтобы согнать всю пыль, и накидывает на плечи мальчишки, всё ещё сидевшего напротив камина. Было очевидно заметно, что Чонгук его младше, возможно, что на пару лет, но, быть может, тот был ещё совсем подростком; говорить об этом сложно, потому что выглядел юноша очень молодо и даже как-то по-детски, в нём присутствовала какая-то невинность, беззаботность и что-то светлое, радостное, что присуще только ребёнку или человеку, который никогда не видел боль. Не могут так светиться глаза и быть столько энергии в более зрелом возрасте, например, в возрасте Тэхёна, который успел потерять много нервных клеток с учёбой, с постоянными занятиями с самого детства, с постоянной обязанностью что-то делать и быть кем-то. Кем-то, но не ребёнком, — Укройся, пожалуйста, тебя трясёт, — Ким сам не замечает, как переходит на неформальное общение, пока его руки накрывает покрытые пледом плечи младшего и нежно их сжимают, стараясь как-то согреть, — Я удивлён здесь встретить человека, который также, как и я, кореец. Ты знаешь корейский? — Да, знаю, но плохо, — Чонгук прикусывает нижнюю пухлую губу и задумчиво смотрит на камин, словно что-то решая у себя в голове, после чего начинает разговаривать на ломанном и очень плохом корейском, — Мне легче говорить на английском, господин, позволите? — Тэхён с трудом разбирает слова и несколько раз кивает, выпрямляясь, — Благодарю. — Тебе не за что меня благодарить, — архитектора начинает смущать то, насколько юноша перед ним воспитан, сдержан и интеллигентен, словно воспитывался как минимум аристократами, даже Тэхён, будучи в семье прекрасных, образованных людей с хорошими генами и большой историей за спинами не мог красоваться такими манерами, какими обладал малец. Прекрасно и удивительно, а его, как ценителя прекрасного, всегда тянуло на подобное: завораживало, манило, также, как и этот незваный ночной гость, — Так, тебе нужно выпить горячего чаю, иначе ты можешь заболеть. — Ох, нет-нет, я сам сделаю чай и себе, и Вам, — Чонгук быстро поднимается на ноги, ростом ровняясь с Тэхёном, и направляется в сторону кухни. Студент не успевает даже слова сказать, возразить, юноша ведёт себя так, словно является личной прислугой Тэхёна, но по сути он являлся личной прислугой всей семьи Ли, возможно, по этой причине он и к гостям этого семейства относится с таким уважением и трепетом. В любом случае, ему до безумия приятна такая забота, — Я сделаю Вам фирменный чай, который варила моя матушка мне в детстве. После него, уверяю Вас, ни одна зараза даже близко не подойдёт. — Верю, — шёпотом отвечает художник, взгляд переводя на огонь, чувствуя, что в поместье постепенно становится теплее, и полы уже не так веят холодом, и стены, и решает не заводить лишних разговоров с юношей, а заняться работой. В конце концов, он приехал сюда не беседовать со всеми подряд, а работать; Тэхён уже который раз напоминает себе о цели прибывания в данном месте. Чашка стоит под носом Тэхёна, обогревая паром, что исходит от горячего чая, пока глаза бегают быстрым взглядом по разобранным бумагам, читая очередной договор на землю. Как оказалось, земля переходила во владения то одного, то другого человека, и в последствии оказалась принадлежностью государства, снята с продаж, а территория является охраняемым парком — всё это не говорилось не в университете, не лично сопровождающим, это узнаётся только сейчас. Только сейчас Тэхён понимает, что всё имение семьи Ли и других семей, которые жили здесь после, принадлежит полностью государству и, вероятнее всего, после осмотра поместья, проведённой работы, реставрации предметов интерьера и личных вещей хозяев они будут выставлены на аукцион, они будут проданы другим богатым людям, которые коллекционируют или просто обожают такие вещи. Всё бы ничего, но от осознания, что всё это он видит первый и последний раз, и более не будет возможности даже прикоснуться к реликвии — становится грустно, тошно, как-то не по себе; внутри сидит неприятное чувство, что юноша что-то делает не так, хотя он даже не приступил к работе и ещё ничего не сделал, чтобы себя корить. Чонгук всё это время сидит рядом на диване, попивая чай и продолжая пытаться согреться, но его продолжает трясти, а щёки даже не краснеют от кипятка, который он в себя заливает… Тэхён переживает, что тот может заболеть, ведь совсем ещё молод и не понимает, что находиться на улице во время дождя нельзя, что можно простудиться и достаточно серьёзно. Где же его родители, которые также служат семье? Где же сама семья, наследники Уильяма Ли, которым они служат? Столько вопросов находило на архитектора во время разбора бумаг и все они были как-то совсем не по делу… Юноша отвлекается от мыслей, когда слышит знакомую мелодию, поворачивает голову и видит, как Чонгук, закутанный в плед и усевшийся на табуретку, играет тонкими пальцами и бьёт по клавишам фортепиано, криво, но попадая по нотам, ошибаясь и продолжая играть. Художник узнает музыку Людвига, затаивает дыхание и вслушивается в приятную игру, которая отвлекала от тревожных мыслей — конюх словно почувствовал, что художник слишком ушёл в себя, заиграл именно тогда, когда от собственных мыслей становилось плохо. Ким поднимается со своего места и подходит к мальчишке, усаживаясь рядом, он кладёт свои длинные пальцы на нужные клавиши, вбирает воздуха в лёгкие и начинает играть двумя руками, воспроизводя чистую, красивую мелодию, без единой ошибки, без фальши, всё ровно и чётко, словно играл не он, а сам Бетховен. Тэхён прикрывает глаза, наслаждаясь собственной игрой, а после слышит, как Чонгук добавляет свои пальцы и неумело повторяет за ним, с трудом успевая за ритмом профессиональной игры старшего. — Это прекрасно, — выдыхает Чонгук, улыбаясь, и слегка задевает ладонь Тэхёна своею, продолжая пытаться играть. — Также, как и ты, — вырывается быстрее, чем студент осознаёт значение собственных слов. Юноша открывает рот, пытаясь сказать что-то ещё, долго собираясь с мыслями: — Также, как и твоя игра, я имел в виду, — и Тэхён заставляет себя отвернуть голову, вспоминает ещё одну мелодию, накрывая пальцами клавиши и начиная по ним мягко ударять, играя четырнадцатую сонату того же Людвига Ван Бетховена. Эта мелодия такая же прекрасная, как и всё искусство вместе взятое, Ким чувствовал невероятную силу, когда слушал или играл сам, его пальцы, руки творили и любили трогать своё творчество, Тэхён — человек искусства, Тэхён — ценитель всего самого прекрасного, и его руки творили прекрасное. Останавливаясь на самых последних нотах, Ким открывает глаза и взглядом цепляется за глаза Чонгука, что смотрит с удивлением, наивностью, полным доверием, и такой взгляд подкупает: на фоне слышится треск камина, за окном до сих пор идёт ливень и молнии сверкают, рассекая небо, а юноша продолжает играть, наслаждаясь звучанием старого фортепиано, — Ему, наверное, лет девяносто… — Тэхён ведёт пальцами по деревянной крышке и прищуривает глаза, — Хотя, нет, ему точно больше. Дерево разлагается не так быстро, а покраска уже вся сошла, думаю, он примерно 1900-го года. — Он 1889-го года, — юноша отводит взгляд от трёх педалей снизу, переводя тот на прислугу, — Я знаю историю этого дома лучше, чем кто-то ещё, господин, — Чонгук мимолётно улыбнулся и поднялся на ноги, подходя к столу, за которым разбирал бумаги Тэхён, и провёл пальцами по альбому с фотографиями, — Я слишком предан этой семье, этому дому, и знаю историю абсолютно всех вещей, которые здесь находятся, и абсолютно всех людей, которые здесь жили. Даже о Вас, — Ким напрягается, поворачиваясь на табуретке в сторону младшего, и сводит брови к переносице, — Я знал о Вашем приезде, я знаю Вас не так плохо, как Вы меня. И не беда, так даже лучше. Всё же, я всего лишь прислуга, — Чон разворачивается, склоняется перед Тэхёном и выдыхает негромко: — Я отхожу ко сну. Доброй ночи, Тэхён. Чонгука след простыл в кабинете, бумаги продолжают тоскливо лежать на столе, словно совсем недавно их и не касалась рука незнакомца, а внутри снова неприятное чувство, осадок, словно студент что-то сказал не так или сделал что-то не то, что повлекло за собой не мало проблем. Проблем нет, конюх просто решил отправиться спать, ведь за разговорами, делами и игрой на фортепиано ушло не мало времени, и ночь незаметно наступила на пятки, напоминая о том, что пора ложиться спать, но, даже лёжа в постели, глазами и головой ощущая сильную сонливость, Тэхён всё равно не может выкинуть Чонгука из подсознания, так и засыпая с мыслями о нём.