moonlight

—Прошу, никто не должен знать об этом месте.впрочем—он тяжело вздыхает, набирая полную грудь воздуха, —я думаю, ты сам понимаешь. В ответ лишь молчание и понимающий кивок от собеседника. Гнетущая гробовая тишина буквально казалась вечностью, а расстояние в какие-то жалкие два метра между людьми, сидящими на холодном сыром полу, словно было таким огромным и непреодолимым. Здесь, в этом самом месте, о котором один из них просил утаить, так сыро и неприятно, а холод пронзает до костей и съеживает сердце в грудной клетке. У человека, сидящего ближе к лестнице, ведущей вверх, выступили мурашки на бледных щеках, жилистых кистях рук, его тело еле заметно обдавало лëгкой дрожью, да и в целом, вид его выглядел измученным и печальным. Печаль. Это слово как нельзя лучше подходит под описание состояния этих бедных юношей.Тот, что сидел по правую сторону от лестницы уже давно заметил эту дрожь, которую другому стало просто напросто невозможно скрывать с течением тянущегося вечность времени в этом месте, но показывал равнодушие, либо же делал вид, что чужое состояние его не интересует, очень правдоподобная ложь. Признаться, им обоим невыносимо тяжело сидеть и лишь изредка бросать печальные короткие взгляды друг на друга, тогда, когда хочется преодолеть эти чëртовы два метра и прижаться телом к телу, прижаться сильно и крепко, никогда не отпуская ни на мгновение. Тогда бы явно стало тепло, даже горячо. Этот жар, похожий на дурман от хорошего алкоголя разлился бы внутри их тел и прогрел собой каждую косточку и каждую клетку, так хорошо…было бы. Если бы не два метра между. *** Прохлада позднего вечера вперемешку с небольшим количеством алкоголя внутри приятно сочеталась и вызывала чувство умиротворения у рыжеволосого юноши. Он шёл по скверу, направляясь домой, его не волновал счëт времени, не волновали окружающие, влюблённые, целующиеся посреди улицы, ничего. Было так хорошо, как никогда ранее. Он с отличием закрыл сессию, долги по учебе, теперь его голова пуста от учебных терминов и прочих мук студенческой жизни. В знак поощрения самого себя, он был не прочь символически отметить конец учебного года в баре неподалёку от дома. Разумеется, собственную меру алкоголя юноша прекрасно знал и, что уж греха таить, умел правильно выпивать. Поэтому дорога к дому не плыла перед глазами, а путь не составил трудности в перемещении и никаких прочих проблем. От лёгкого теплого воздуха, жгучего ощущения в стенках желудка и свежего привкуса вина во рту на душе стало спокойно и умиротворëнно. Шаг молодого человека был размеренным и неторопливым, ибо торопиться, собственно, некуда: дома его не ждет милая дама с теплым приемом и заботой, не ждет любящая мать, приготовившая горячий ужин, не ждет под дверью верный пëс, виляющий хвостом перед хозяином, поэтому на улице куда занятнее и лучше. На тот момент он не знал, что все же его кое-что ждëт. —Я не сыщу огней на свете краше, чем твои пряди, твой румянец на щеке… Буквально в нескольких шагах приятный мужской голос нараспев читал поэзию. Вероятно, собственного сочинения, ведь строчки периодически прерывались, слова заменялись другими, а рифма не всегда подходила под звучание. —Гмм… И солнца света мне не хватит даже, чтоб…образ твой узрел я… Молчание, а затем неразборчивая речь. Видимо, автор выбирал подходящую рифму для своего шедевра, перебирая слово за словом, но они либо совершенно не подстраивались под толк стихотворения, либо звучали нескладно. Рыжеволосому, безусловно стало любопытно понаблюдать за муками никудышного поэта и он подошёл поближе.Автора все ещё не было видно за кустами, но, признаться честно, его голос звучал чертовски приятно, переливаясь в разных интонациях, расслабляя и успокаивая разум, уже и без того расслабленный легким действием алкоголя. —Это просто невыносимо! — негромко и обречëнно отрезал поэт. —Вдалеке.Чтоб образ твой узрел я вда-ле-ке. На несколько секунд в воздухе повисло молчание. Человек, очевидно рассчитывающий на уединение с собственным творческим полетом фантазии, никак не ожидал, что соберет своим эффектным представлением публику. Публику, пусть совсем крошечную, состоящую из одного слушателя, но почтенную и внимающую его неотразимой харизме. Поэт на короткое время замешкался и опешил, однако выступление прерывать не стал, надо же, как профессионально с его стороны. —К-хм, мне по душе отречься от святого… Последовала короткая пауза, ушедшая на раздумья для подходящего продолжения. Рыжеволосый юноша «подхватил волну» и довольно быстро сообразил ответ. —Мне сладостно с тобою хоть в аду. И вновь пауза, только уже более продолжительная. Всë же перед таинственным незнакомцем с приятным мелодичным голосом стояла довольно непростая задача: за считанные секунды сочинить красивую рифму, да ещё и такую, чтобы складная поэзия не затрещала по швам. В его руках судьба стиха. —И мне не замолить того греха большого… Решающий раунд за слушателем. —Пред Господом, с тобой все как в бре-ду. Он снова разделил последнее слово на слоги и размеренно его произнëс. Из-за кустов послышались хлопки: —Браво, маэстро, мы с вами чудесно слились в дуэт! Сохраните конфиденциальность, либо же соизволите раскрыть свою личность? О, этот приятный голос, буквально наслаждение для ушей, местами он даже звучал как-то знакомо и по-родному. —Я… Пожалуй, пойд…хотя… —конечно, эта вечерняя встреча утомила и спать хотелось жутко, но желание взглянуть на того загадочного литератора в кустах, и узнать, какой прекрасной даме посчастливилось иметь честь слушать такую поэзию постоянно, было куда сильнее. —собственно, коллега, вот и я. Рыжеволосый отодвинул ветки и протиснулся сквозь них к небольшой скамейке, на которой предстал он. —Накахара Чуя, приятно п… Загадочный литератор приподнялся со скамейки, выпрямился в полный рост, покашлял, прочищая горло и устремил взгляд прямо Накахаре в глаза. —Познакомиться? Осаму Дазай, и мне невероятно приятно. —на лице поэта появилась ехидная ухмылка, а взгляд все так же, не колеблясь четко был направлен в глаза собеседн ика, заставляя того смущаться и мешкаться. —Чëрт, я уж было вообразил в своих фантазиях встречу с и интересной личностью, а здесь… ты, Осаму. —И я рад тебя видеть! Сколько лет, сколько зим…невероятно, Чуууя! —Не произноси мое имя, и не смей так пялится на меня, идиот. Розовые, одурманенные вечерней встречей мысли, мигом разрушились. Перед Накахарой вместо интеллигентного, статного молодого человека и приятного собеседника, появился никто иной, как Осаму, бывший одноклассник и, несомненно, та еще заноза в заднице. —Что-то поздноватое для прогулок время, не находишь? —Дазай бесцеремонно, почти вплотную приблизился к Чуе, и свесил свою руку с его плеча, второй рукой держа черное пальто за петельку. —конечно, я был бы безмерно рад встрече с великолепной девушкой, но тебе я рад нисколько не меньше, одноклассник. —Боюсь, это невзаимно. —холодно и равнодушно отрезал Накахара, показывая неприязнь, но все же чужую руку со своего плеча убирать не стал. На улице становилось прохладно, а от Осаму исходило тепло и жар, поэтому лучше уж под его рукой, чем мерзнуть вплоть до самого дома. Ах, да, ещё от этого черта чудесно пахло ванилью, но это совершенно неважно. —Я думаю, у нас со школы сохранилась ментальная связь, иначе, как тебе удалось так искусно сочинить на ходу нечто подобное в паре со мной? —А мне кажется, что это у тебя со школы сохранилась твоя дурь в башке, иначе я не понимаю, как можно среди улицы горланить свои стишки. —Грубо, Чуя, грубо. —брюнет опустил глаза вниз, чтобы получше рассмотреть старого «приятеля «. Все же он правда красив, и сумел не растерять этой своей природной внешней привлекательности с годами. Его волосы, собранные в низкий хвост, вились ниже плеч и выглядели изумительно.Бесспорно, любому бы хотелось к ним прикоснуться, но далеко не любой мог это сделать. Дазай же посчитал, что в праве относится к тем, кто это сделает. —Какие мягкие. —Эй, чего творишь? —Чуя моментально среагировал и заломил руку наглого товарища ему же за спину. —с чего такая уверенность в себе? —Ай, больно, всë, это было случайно, пусти. —Какова гарантия, что твоей дурьей башке не захочется сделать это снова? —Заладил… Гарантии… Сказал же, случайно, прекращай бои без правил. Чуя несколько секунд еще позлорадствовал над стонущим от боли Осаму, но в итоге все же сжалился и отпустил. Они двинулись по тропинке вместе, не думая расходится. —Руку. —Чего? —Верни руку на плечо, но не более этого. Все же близилась ночь, холодало, а под этой здоровой рукой было тепло и даже… уютно? —Ох, Чуя, да ты весь трясешься, неужели тебе… в задний проход засунули упаси Господи… —Воу, придержи коней с такими шутками, иначе я засуну тебе в задний проход нечто похлеще. —Хорошо, без шуток, тебе ведь действительно холодно? —Да вы господин-очевидность! Холодно, у меня же нет за плечами теплого паль… —Чуя не успевает завершить свой грубый ответ, как его плеч касается тяжелая плотная ткань. —Так лучше? Оно тебе слегка велико, но не страшно. —"Да, он все еще дурак, но это довольно приятный жест с его стороны, неверное, стоит поблагодарить. «—Чуя в некотором замешательстве. Быть может, эта встреча не так плоха, ведь он действительно в какой-то степени скучал по этому человеку, столько лет миновало с их последней встречи, столько всего можно рассказать друг другу, но нужно придерживаться и не отходить от образа заядлых врагов, так правда нужно. —Осаму.Спасибо тебе. А затем молчание. Лишь звук шагов по асфальту нарушает тишину сложившейся обстановки: два юных человека медленно вышагивают по ночному городу, один слегка не вышел ростом и буквально утопает в чужом одеянии, а второй… Второй не отрываясь смотрит вниз на своего ночного спутника. Казалось бы, столько историй не рассказано, столько проблем не решено, а они вот так вот просто молча сбегают от всего в ночь, глядя на небо. Небо для каждого из них символ свободы, нечто, завораживающее и то, что каждый готов любить всегда. Но для каждого из них небо своë, ведь взгляд рыжеволосого устремлен ввысь, а взгляд брюнета на него. В голове Чуи прекрасно запечатлелась их скорая, но чертовски складная парная поэзия, он находил в ней спокойствие, а строки все мелькали в голове. —Мне сладостно с тобою хоть в аду. —Мне сладостно с тобою хоть в аду. Как же так, черт побери происходит? В одно мгновение, слово в слово произнести одну и ту же строку. За этим неожиданным происшествием последовало неловкое переглядывание четко в глаза друг другу снова тишина. От пальто пахло ванилью вперемешку с другим знакомым и приятным запахом. Вроде, это вишня. Оно большое и грубое на ощупь, но шелковистое внутри. Честно, Чуе вовсе не хотелось отдавать вещь владельцу, уж сильно она ему приглянулась.Правда, великовато в плечах, да и в длину, но в целом ему идет, особенно его новой шляпке. —Опа! Честный обмен. —резким движением брюнет сорвал с рыжей макушки шляпу и примерил на себя. —ну как? По-моему, я покоритель женских сердец. —Ловелас, отдай шляпу по-хорошему, она мне идет куда больше. —Мне моë пальто тоже больше идëт… По крайней мере по размеру. А так, тебе в нëм правда хорошо. —"Неужто он это сейчас серьезно? «—задумался Чуя на долю секунды. —Чëрт с тобой, оставь на время себе, небось уши замëрзли. —он протянул руку вверх к ушам Дазая не глядя и, прикоснувшись кончиком пальцев к его коже, почувствовал, как его тут же обдало холодом. —"Он, что, действительно до такой степени окоченел, что на ощупь будто ледышка, и молчит? " —Замëрзли, ещё как, но с такой милой шляпкой вмиг согреются.—Осаму произнëс это как-то печально и безысходно, как маленький ребëнок, что на мгновение его стало искренне жаль. Но только на одно малюсенькое мгновение. —Так и быть, присядем, я кое-что могу предложить для твоих ушей. Дазай лишь кивнул и проследовал за Чуей к ближайшей скамейке. —Я сяду здесь, на спинке лавки, а ты чуть пониже, чтобы твоя голов… тупая башка была на уровне моей груди. Отлично. А теперь сиди смирно, иначе, это раздолье закончится для тебя пинком под зад. Осаму ни слова не сказал и сделал все, как потребовалось. Сначала он почувствовал как чужая рука стягивает с его головы шляпу, а затем, как она касается волос и зарывается в них. Юношу буквально пробило от такого резкого действия, на затылке свело нерв и выступили мурашки удовольствия. Чувство холода в момент отошло на второй план. Затем присоединилась вторая рука и прикоснулась к холодному уху, сначала зажимая его, потом растирая. Таким образом Накахара пытался согреть уши Дазая, но у него получилось вовсе не это. Осаму буквально размяк под жилистыми руками товарища, мурашки пробили все его тело, а каждую клеточку приятно сводило от наслаждения. Массаж головы, то что нужно под конец тяжёлого муторного дня. Так ещё и от кого! Обе руки Чуи были тëплыми и шершавыми. Они творили беспредел на голове Осаму, оттягивали уши, закапывались в волосы и слегка зажимали их у корней. Эти действия довели Дазая до состояния размякшего в воде хлеба и он закрыл глаза, вдыхая холодный ночной воздух, вот так встреча… Признаться, Чуе на тот момент было не менее приятно. Тëмно-каштановые волосы расслабленного юноши такие мягкие и шелковистые на ощупь, просто волшебство! Будто те самые идеальные волосы из фантазий девушек, рекламных роликов и мечт. Тишина, громкое ровное дыхание Дазая и стрекот ночных сверчков. Полное умиротворение и шанс привести мысли в порядок. К чему в его судьбе произошла такая неожиданная встреча? Он явно не рассчитывал однажды хоть на мгновение увидеть Дазая вновь, поклялся себе в том, что не будет страдать по товарищу, скучать по нему и мучиться от душевной боли, запивая её вином, но все же не смог.Редко, по воскресеньям, и в малых размерах, правильно рассчитывая количество выпитого на свой организм, он выпивал. Он пробовал разное вино в баре, откладывал стипендию и приобретал редкие вина для коллекции. В баре о нём знали как о Накахаре —коллекционере и уважали как частого посетителя и почëтного гостя. Все считали, что он дегустирует вина для своих сведений, для коллекции и развития навыка. Но, что греха таить, Накахаре просто изо дня в день было чертовски тяжко на душе.Учëба особенно сильно погрузила в себя в новом учебном году, было правда нелегко. А что касательно Дазая, он исчез из его жизни бесследно и внезапно, оставив от себя ровным счëтом ничего. Лишь лëгкий, почти сбитый запах той же ванили всë ещё доносится до носа, либо Чуя навязал себе эту мысль, чтобы не забыть об этом человеке и держать память о нëм внутри. Четыре года назад, одной холодной ночью рыжеволосый мальчик сидел у окна и смотрел на то, как лепестки сакуры медленно опадают на землю. Волшебное зрелище, освещаемое белым лунным светом. Луна в тот день была чертовски красива, будто неизведанная огромная планета грëз, на которой живет любовь и нежность. Любовь…глупости. К чему такие романтичные мысли преследуют мальчика? Он влюблëн, либо же просто привязан. Не спит по ночам и лишь смотрит на звëзды, нежную сакуру под окном, и луну, которую так сильно полюбил. Он говорил Дазаю о луне, о том, как она прекрасна ночью, как её свет разгоняет ночные облака и освещает улицу.Осаму равнодушно поддерживал диалог, будто ему абсолютно плевать на это, но Накахара просто напросто не знал и не догадывался, что его товарищ по ночам, окрылëнный и вдохновлнëнный волшебной луной на небе, льëт слëзы на бумагу со свежими стихами своего сочинения. Мальчишка с каштановыми волосами много писал о любви, о жизни, о луне. В четырнадцатилетнем возрасте он познал прекрасное, познал боль, разрывающую изнутри органы, познал влюблëнность. —"Зачем тогда ты уехал, не оставив мне весточки, сменил номера и место жительства. Тебя не было нигде, буквально нигде, где я пытался отыскать в силу своих детских возможностей. К чему этот внезапный переезд, Дазай, мне было так плохо."—эти вопросы рвались из сознания Чуи все эти четыре года, он кричал, срывая голос в истерике, больно разбивал костяшки рук о стены, подбирал подходящий ответ, а сейчас, ведь прямо в данную секунду можно узнать все, что его так гложет годами напролёт. Узнать прямо из первых уст того, из-за которого он прошёл сквозь эти мучения, но что же мешает это сделать? Обида. Детская обида, все еще пожирающая изнутри. Я не простил тебя, Осаму, но сейчас ты передо мной, я могу к тебе прикоснуться, а это самое главное. Уж лучше сохранять равнодушие, чем показывать волнение. Вырвавшись из печальных мыслей о прошлом в реальность, Чуя опустил взгляд на виновника его смутной печали. Осаму Дазай. Это родное и до боли знакомое красивое лицо сейчас перед ним. Можно хорошенько рассмотреть детали, оценить то, как изменился и похорошел с течением времени его товарищ. Накахара слегка спустился со спинки скамейки для удобства, не выпуская рук из копны мягких волос, медленно, уже без особого энтузиазма, массируя кожу головы. Теперь его внимание переключилось на нечто куда интереснее. Прекрасное лицо. Контур лица Дазая будто чëтко очерчен или выточен чем-то острым. Подбородок, словно нож, острый и красивый. Глаза под закрытыми веками спокойны и расслаблены, а ресницы длинные и тëмные. Ну надо же, кожа без единой неровности, без единого прыщика, без единой ямочки, чистая и вероятно мягкая, как у младенца. Жаль глаза закрыты, и никак не взглянуть на них, но Чуя уверен, что они все такие же живые, глубокие, невероятного коньячного цвета с природными тёмно-зелёнымм отливами, ведь в своё время он отлично изучил эти красивые глаза, как свои пять пальцев на одной руке. Сам не замечая того, Накахара непозволительно близко навис над лицом Осаму, так, что буквально можно было услышать его ровное горячее дыхание. Чуя по легкомысленности своей считал, что благодаря его чудесному массажу, брюнет находился в полудрëме и не соображал ровным счëтом ничего, что происходит вокруг, однако как же глубоко он заблуждался. Дазай всë чувствовал: чуть слабее чужие пальцы, слегка зажимающие волосы у корней, и куда сильнее чужое, но такое знакомое и даже родное раскалëнное дыхание над своим лицом. Но глаза раскрыть не рискнул, иначе спугнëт Чую, и тот вовсе перестанет массажировать голову, уши, уйдëт домой и на этом мимолëтная встреча рассеется, как сон. Сон этот, признаться честно, ему пришëлся по душе. И пусть юношу душило чувство вины, гнетущее, и пожирающее изнутри, пусть ему хотелось добровольно рассказать обо всех событиях четырёхлетней давности, рассеять ауру блаженства, мимолëтных воспоминаний и тоски, он просто молча сидел и не подавал виду, убегая от внутренних мыслей в наслаждение. Не каждый день бывший одноклассник делает тебе отменный массаж, впрочем… дело вовсе не в массаже, а в человеке, который его делает. —"Быть может, стоит прикоснуться до щеки, но только легонько, кончиком пальца и на долю мгновения? «—Мысли Накахары полностью несоответствовали его наружности, что он показывал Дазаю. Конечно, в его душе отразилась тоска, он скучал, он безумно хотел насладится встречей сполна и не упустить зацепочки, слабой связи с этим человеком вновь. Потерять его во второй раз будет куда больнее, а шрам на душе останется в разы больше. Шершавый бледный палец прикоснулся к гладкой щеке и слегка провёл вниз по контуру скулы. В этот момент от неожиданности Дазай дернулся, но сумел не раскрыть глаз. Мурашки буквально достигли пика, теперь они есть даже на щеках и имеют поверхность, как у гусиной кожи. Это правда приятное прикосновение, причем для обоих сторон. Чуя, рассчитывая на полное расслабление Осаму, решился хорошенько изучить того с ног до головы взглядами и прикосновениями. Одна рука все так же была зарыта в волосы и периодически пощипывала уже тëплые уши, а вторая то проводила по задней стороне шеи, то взъерошивала на затылке волосы. В шершавых, тёплых руках Чуи Дазай буквально становился тряпичной куклой без собственной воли, подчиняющейся каждому его движению. —Мне по душе—Накахара сжимает прядь волос у корней и, чуть слышно, напевает себе под нос строчку из парного стихотворения—отречься от святого. Знал бы рыжеволосый, насколько его полушëпот приятен для ушей Дазая, учитывая то, что он шепчет буквально в нескольких сантиметрах от них, выдыхая горячий воздух и обдавая область вокруг ушей жаром. Да и сам по себе голос Накахары безумно красивый, бархатный и расслабляющий. —Мне сладостно с тобою хоть в аду.—лениво и негромко произносит Осаму. Терпеть стало буквально невозможно, он все же поддался соблазну сорвать со своих уст поток речи и продолжить стихотворение. Буквально за долю мгновения от неожиданности и страха руки Накахары отдëрнулись от тела Дазая, а в воздухе повисло неловкое молчание, которое Осаму посчитал необходимым тут же замять. —Ну? Ты забыл продолжение? Могу напомнить… кхм, —и мне не замолить то… —Нет. Не нужно, я помню. Того греха большого пред Господом… —С тобой всë как в бреду. —На последнем слоге Дазай развернулся к Чуе и слегка щëлкнул того по носу. —отличная память, к слову, массаж тоже ничего. Холод как рукой сняло. —Осаму зевнул и сонно потянулся, разминая затëкшую шею.—сам слезешь, или мне помочь? —О, как вы добры, но я в состоянии самостоятельно спуститься на Землю с этой чертовой скамейки. На улице уже совсем темно, ночь заволокла город своей мглой и открыла прекрасные виды на звëздное небо и луну. Накахара не любил ночь, не любил, когда вокруг темно, и всячески избегал встречи со своими дальними старыми товарищами звëздами. С тех мутных и не самых приятных времëн вид ночного неба не вызывал в нëм положительных эмоций и лишь бил по больному своим завораживающим и печальным притяжением, либо же ему все это просто казалось… Возможно там, где-то далеко все же существует страна грëз, о которой на ночь ласково и словно бархатно, шептала мама. Она, так тихо, сидя на кровати, поглаживая холодной ладонью рыжую макушку, говорила, что для любви в этой огромной галактике выделена своя планета—на ней нет страха и боли, а жители видят во снах только сладостную магию, живут в раздолье и не знают горя. И Чуя верил, верил по сей день, по сиë мгновение, что эта планета все же существует, но она так далека и так недостигаема, что ему не суждено хоть на секунду на ней очутиться. «Мы все простые люди, и рождены на самой скучной и прогнившей планете.Забавно то, что мы, люди, эту планету такой и сделали. Сколько крови и боли мы принесли ей с момента своего появления, как сильно запятнали столь чудесное место, что оно стало казаться скудным и печальным? " Он был уверен, что там, на далёкой планете любви, пахнет ванилью, корицей, цитрусом и прочими бесчисленными сладкими ароматами, там нет счëта времени и жизнь летит быстро, но легко и радостно. Порой он ненавидел себя за столь слащавые фантазии, за ту пелену розовых очков в детском разуме внутри уже взрослого человека, что осела на его сознании, но понимал, что грезить о волшебной планете в одиночку не так постыдно. Об этих его мыслях не знал никто, а это самое главное. И тут его взгляд устремляется в небо. Быть может, он себе нагло лжëт, перечит собственным удовольствиям, пытаясь не заглядываться ввысь.Так кого он пытается обмануть, отводя глаза от звëзд, луны, ссылаясь на то, что ненавидит ночь, когда его сердце неистово колотится от вида созвездий и бескрайности небосвода? Наглая, прозрачная ложь, Чуя человек, внутри которого поселилась куча противоречий и сомнений. Он влюблëн в ночное небо с пелëнок, и грезит о той стране, которую так прекрасно описывала… мама. —Не хорошо переключать внимание на что-то постороннее, когда рядом с тобой находится приятный собеседник. —сказав это, Осаму заметил очарованный небом взгляд Чуи и не стал рассеивать его погружение в мечты. Голубые, кристально чистые глаза рыжеволосого юного парня блестели даже в кромешной ночной тьме, а непозволительно бледная, будто фарфоровая кожа переливалась в совсем слабом природном свете, исходящем от луны. Поистине прекрасное и очаровательное зрелище. Он совсем юн и только начинает расцветать, строить жизнь по собственному сценарию. —"Благослови его святое, он не заслуживает этого прогнившего мира, он не заслуживает меня. «—мысли Дазая перемешались в сборник печали, восхищения и грусти. Он смотрит на товарища, никак не отреагировавшего на его последние слова, адресованные ему, ведь тот увлечëн небом и отдан ему сполна.