moonlight

—Что мучает тебя, сын? —вокруг пусто, штукатурка на серых мрачных стенах ободрана, нет ни единого окошка, через которое проходила бы хоть капля живого света, лишь старая, периодически мигающая лапочка на потолке. Пахнет неприятно: сыростью и крепким алкоголем. Эти запахи резко ударяют нос так, что от них начинает раскалываться и кружиться голова. —чего жы ты такой печальный? Мурашки. Басистый, до боли в костях, коленях и челюсти, знакомый голос раздаëтся откуда-то сзади, он определённо точно стоит за спиной в нескольких шагах и ехидно ухмыляется. К горлу поступает ком тошноты, а по лбу стекает капелька холодного пота. Ведь он совсем близко, его громкое дыхание отчетливо отдаётся эхом в этой пустой комнате. —Ты, вероятно, не расслышал мой вопрос. —размеренная медленная интонация в момент переменилась на разъярëнную и грубую. Тяжелая большая рука хватает мальчишку за плечо и дерзко разворачивает к себе. За этим действием следует яркая вспышка, звонкий гул, оглушающий ушные перепонки и удар. —Доброе утро, из ума выжил так долго спать? — Часы с маятником на стене показывали пять утра, это был лишь дурной сон, после которого мальчишка, как от выстрела очнулся в холодном поту и резво раскрыл глаза, услышав уже наяву тот же басистый и страшный голос. —Твои глаза как всегда ужасны, лучше бы ты по счастливой случайности однажды накололся ими на что-нибудь острое, чем каждый Божий день глядел на меня. Отвратительно. —С добрым утром, отец. *** Оглушительный рëв мотора раздавался по округе, заставляя редко встречающихся на пути прохожих, оборачиваться на источник шума. Близилось раннее июльское утро, совсем быстро светало, и небо плавно переходило градиентом из угольно-чëрного в нежно-голубое, с проглядывающими из-за облаков лучами утреннего солнца. Чудесно. А воздух чист и невесом, либо же это просто иллюзия, создавшаяся из-за приятного пейзажа и теплого ветра, дующего прямо в лицо. Языки пламени на чёрном, сияющем байке, словно развевались на ветру при езде, подобно огненным локонам запутанных густых волос, разлетающихся за спиной своего хозяина, от потока ветра. Хозяин, к слову, чертовски хорош, не только в вождении, но и во внешнем виде, впрочем, оно неудивительно. Пользуясь почти полным отсутствием автомобилей на трассе, он искусно маневрировал от полосы к полосе, разгоняясь и мчась куда-то далеко, туда где вот-вот его ждало восходящее солнце. Музыка, исходящая из одного беспроводного наушника, лилась буквально внутри каждой жилки, каждой клетки, вводя в безумие, «срывая"с плеч свежую от утренней поездки голову.Тяжелый рок—то что нужно прямо сейчас: биты четко отскакивают в одном ухе, вторым слышен порыв воздуха, и в совокупности эти звуки сливаются в один, полный дерзости и нахальности. Вот только мог бы знать обладатель столь чудного музыкального вкуса и мощного байка, насколько нагло и адски шикарно, он выглядит в это время, хотя, совсем скоро все же он удостоиться возможности услышать подобные слова в свой адрес. Сейчас он мчится по пустой трассе, его сердце неистово рвëтся за пределы грудной клетки, выбивая каждое ребро и отбивая ритмичные удары по ним. И вот, спустя небольшой промежуток времени, он наконец приехал к месту назначения. Озеро, что приносило одним своим печальным видом массу воспоминаний. Все те же деревья, берег, заход в воду. Только вода эта словно с годами потускнела, что-то потеряла, но понять уже трудно. Словно медленно, но верно водоём опустошали, либо он сам высыхал, а вода теряла свою чистоту, точно в глазах ребенка, ещё яро верющему в чудо. Но прошли годы, и глаза, как и эта вода потеряли оттенок счастья и той самой веры. Чуя, освобождая руку от кожаной перчатки, скинул её на землю и опустил мозолистый палец в воду: прохладная, но точно такая же как раньше. Будто мягкая и родная, пусть и думать подобное о воде—полнейший бред. Послышался лëгкий всплеск воды от камня, который юноша запустил в неë. А затем ещё один, и ещё. Четвёртый камешек прилетел откуда-то сзади, его бросил уже не Чуя. Сообразивший не сразу, он слегка замешкался, переключив пустой взгляд на разводы от тонущего в воде камня. —А я знал, Чуя, знал. —Доброе ут… —Тшш, взгляни на это озеро. Оно совсем как в детстве, но все же, что-то здесь не так. —Не так здесь только твое присутствие, Осаму. В одиноч…в компании себя мне куда приятнее было находится, пока не появился ты. —Появился? Я находился здесь около получаса до твоего приезда, а ты даже не заметил. Зато заметил я, то, как опустошëнно твои глаза глядят на эту воду. Бессонница? —Что-то в этом роде. —он сидел прямо у воды и словно насквозь видел Дазая, с каждым шагом приближающегося, но так и не повернулся к нему.Зато почему-то абсолютно точно был уверен—Осаму легко одет, и его карие глаза устремлены вдаль. Однако юноша вновь заблуждался в своих выводах. На сей раз Дазай снова прихватил за собой любимое твидовое пальто, накинул на плечи и устремил взгляд на рыжее солнце у воды. Оно отдалялось и отдалялось, тускнело и тускнело, но все продолжало светить. —Знаешь, можешь присесть подле меня и… Просто сядь. Брюнет молча подошëл и опустился на камень возле Чуи, который все так же потерянно глядел куда-то, но так и не одарил его даже одним своим коротким взглядом. —Снова мëрзнешь, Чуя, ты невыносим. —Чего? Дазай стянул с себя один рукав пальто и накинул на левое плечо Чуи, при этом оставляя на собственном правом плече вторую часть. —Мне, знаешь, тоже прохладно, но делюсь тем, что есть. —С чего ты взял, что мне холодно, слишком самоуверенно, Осаму. —Почему бы просто не принять мою помощь и заботу? —Заткнись. Что ты знаешь о заботе? Четыре года, чертовы четыре года, тебя совершено не заботило мое состояние, положение, а сейчас ты так просто заявляешься в мою жизнь в надежде, что я приму в неё первых встречных ублюдков вроде тебя? Ха. Осаму поëжился на месте и отвëл виноватый, стыдливый взгляд от собеседника, выплëскивающего на него свой гнев, смешанный с долей иронии в голосе.Признаться, эмоции Чуи были самыми искренними, что он знал, всегда. Он редко, но исключительно искренне и от души смеялся, так же редко, но с явной болью рыдал, роняя кристальные горячие капли слëз на пол, правда это было совсем давно, и этого искреннего Накахару сумел повидать таким «живым» и настоящим только лишь Дазай. Хранить его истинные эмоции при себе, не делясь ни с одной живой и неживой душой —это клятва, дав которую, он взглянул тогда, четыре года назад, на Чую, доверившего только ему столь ценное сокровище—свои живые чувства. С тех далëких, размытых в памяти пор, Осаму вынашивал по сей день в голове образ красных заплаканных глаз, сияющих, но не от радости и счастья, а от боли, пожирающей мальчишку изнутри, которой он не смел делиться, не изменяя своим принципам. Но сдался. Сдал, на свой страх и риск, искренние чувства на растерзание брюнету, правда, тот хранил эти живые эмоции бережно, только в себе, не вынося за пределы дрожащего сердца. Сейчас он снова кричит от безысходности и обиды, застрявшей комом в горле, кричит на Осаму, готового провалиться сквозь землю, заплакать или умереть. Чуя так искренне кричал, с такой обидой и досадой смотрел, прожигая взглядом пунцовое лицо Дазая, что тому хотелось раскаяться, искренне извиниться и объясниться перед всеми богами в мире, объясниться и наконец вымолить желанного прощения у главного бога с капной языков пламени на голове. —Завязывай, скандалом не согреешься. А вот что насчëт старых теплых воспоминаний? —его неожиданная речь была на удивление спокойной и невозмутимой, словно совершенно ничего не произошло. —Тëплых… Смешная шутка. —Брось, а как же те звëзды, Чуя. Неужели они совсем не сохранились в твоей памяти? Четыре года назад мальчишка лежал в пустой комнате, слегка освещаемой слабым светом луны. Часы лишь твердили:"тик -так, тик-так», проникая в сознание и усыпляя его монотонным звуком, неумолкаемым ни на секунду. " — Я едва успел, мама… " —Чуя! Выходи.—на улице звонкий голос кричал, буквально умолял выйти и взглянуть на нечто невероятное. —Спятил, ночью заявляться под окна и горланить? Люди спят, я не исключение! —Чуе неистовых сил стоило подняться с кровати и медленно, прихрамывая, подойти к злощастному окну. —Брось, ты же снова грустишь и плачешь, я уверен. Чуя, выйди, ну же! «—Я не плачу, совсем не плачу, это низко. «—мальчик протëр влажные блестящие глаза тыльной стороной ладони и едва слышно всхлипнул. В момент схватив черную кофту на молнии, Чуя поспешил к входной двери. —Быстро и по делу, мне некогда с тобой возиться. —Скорее! —Дазай подбежал к мальчишке, резко схватив того за запястье, дëрнул его в свою сторону и ринулся вперëд, утягивая за собой. —Клянусь, тебе понравится! И ты не будешь грустить, вспоминая то, что сейчас узреешь, просто погоди немного! —запыхавшийся голос где-то впереди отрывками громко что-то выкрикивал, но явно было слышно, с каким восхищением он звучал. Ребëнок, что ни на есть искренне восхищëнный, спешил разделить свой объект восхищения с товарищем, он доверил ему в ту ночь такую радость, которой бесспорно всерьез дорожил. —С чего какие-то жалкие мысли о моей несуществующей грусти? Дазай, я чертовски хочу спать и ты ответишь за мой сорванный приятный сон. Он был приятным, потому что в нëм не было ни единого упоминания о тебе.— К слову, бессонница настигала Чую так часто, что уже и не счесть тех тревожных, ночей, нависших на тяжелы веки переживаний, а приятные сны прекратили свой визит с исчезновением искорки в голубых глазах. Они не посещали его давно, а детство уходило скоро, мучительно и печально. На это брюнет не ответил ничего и лишь прибавил скорости, сильнее потянув за собой рыжеволосого мальчика. —Гляди, как красиво. Спору нет, сомнений тоже, место, в которое Дазай доставил Чую, поистине захватывало дух. Ровно стоящая вода, слегка колыхающаяся от слабого ветра, отражение родной луны в ней, деревья, силуэты которые напоминали людей, но ничуть не пугали, а лишь завораживали и манили к себе, точно магнит. —Ах, это еще не все. —Палец Дазая слегка коснулся плеча Чуи и указал ввысь. Взору мальчишки открылся вид на небо, бесчисленное количество звëзд, горящих этой ночю непозволительно ярко. Их было так много, что не сосчитать ни одному разуму на свете. —Чума… —Глянь, та большая звезда моя— Она любит чёрный кофе, без ума от ромашек и поëт песни для той, что чуть левее. —мальчик, вытянув руку вверх, указал на одну звезду из всего их бесчисленого множества. —эта будет твоя. —То есть ты так просто присвоил себе одну здоровую на небе, ту, что за тысячу километров от нас, звезду? Не смеши, Осаму, это не так просто. —Я серьëзен, к тому же, кто запрещал мне фантазировать? Быть может, это не фантазии… —Идиот, тебе четырнадцать лет, а ты все веришь в сказочных фей и пегасов в небесах. Взрослей.—рыжеволосый мальчишка, пытаясь скрыть искреннее восхищение, неотрывно глядел на «свою» звезду. Она и правда была так красива, словно отличалась от остальных. Быть может, это и есть она? Та самая планета любви, на которой, по словам матери, так блаженно. Хотя, откровенно думая, мальчик понимал, что блаженнее настоящего момента не сыскать ни в этом, ни в ином мире ничего. Он окружëн большим полем, стрекотом сверчков, зеркально чистым озером, небом и компанией товарища. Наедине с ним спокойно, будто та дурь, без конца правящая им, та раздражительность, что он вызывает одним своим видом, в миг исчезли, подобно слезам в кристально голубых глазах Чуи. Осаму присел на камень, вглядываясь в отражение огромной белой Луны в воде. —Дазай. Ты, пожалуй, прав. —Прав в том, что я сумел убрать с твоего лица эти жалкие слëзы? —Я вовсе не… —Чуя, прекрати. Повзрослеть не помешает вовсе не мне, а тебе. Ты так яростно отрицаешь очевидный мне факт своей боли, своих слëз, но поверь. Мне как никому другому известен ты внутри, поэтому бессмысленно отрицать правду. Заплачь ты хоть сейчас, я приму, назови меня придурком в очередной раз, я приму. Только будь со мной честен, всегда. —Хах, отличная речь, но слез моих ты увидеть не дождëшься. Забавно… Днëм я буквально снимал родную мать с петли, а сейчас как ни в чем не бывало прохлаждаюсь у водоëма в твоей компании. Все как ты и просил, правда, ничего кроме правды. Зрачки Дазая сузились до размера песчаной крупицы, по спине пробежал неприятный холодок и какое-то неизвестное ранее чувство стукнуло где-то в глотке. «С петли.Мне стоит промолчать.» —Дазай, ты удивлён? Так проходит вся моя жизнь, в ней нет места для слащавых мечт и волшебных звёзд. Вернись в реальность и, будь добр, повзрослей наконец. —И не подумаю. А затем следовала тишина, такая усладная тишина, будто длиною в вечность.И пусть разговор был не из самых приятных, пусть после выброшенных необдуманных слов, определённо правдивых, у Осаму оставалась уйма вопросов, пусть что-то пугающее и жуткое пробежало тогда по позвоночнику, он просто решил промолчать. Чуе было чертовски стыдно за свою необоснованную грубость, дерзость, он искренне где-то внутри себя сожалел о том, что так чëрств, но не смел сказать правду, да и сам порой, блуждая по своим путаным мыслям, загонял себя в тупик. Хватило духу лишь тихонько подойти сзади и произнести «спасибо тебе за звезду. «Но этого было достаточно, вместо тысячи слов. Он не грубый, Дазай знал наверняка, он тот нежный, искренний Чуя, который ждет его помощи. Жаль, чертовски жаль, что вскоре их ждало расставание и тогда уже начало терзать Дазая угрызение совести.» Я оставлю его наедине с тараканами в его голове, брошу словно вещь и не встречусь никогда, ведь духу просто напросто не хватит взглянуть в эти глаза, которые наполнятся обидой, печалью и злобой. Но даже если через годы эта встреча все же произойдет, он не сбежит от неё, лишь сделав вид, что этих одиноких лет не было. Тогда Осаму точно знал, что разлуки не избежать, а Чуя беспечно глядел на звезды. Видеть его таким счастливым и настоящим скорее всего в последний раз —самая ценная награда. Через годы он либо забудет о Дазае, некогда товарище, некогда надоедливой занозе, отпустит и обретет счастье. Но теперь, они вновь встретились, тем поздним вечером, переходящим в звëздную ночь пару дней назад, но оба не поддались эмоциям, сделали вид того, что ничего и не было. Что этих четырёх мучительных лет не было, но как же чертовски тяжелым осталось впечатление от встречи. Чуя по приходу домой заплакал с улыбкой на лице, и, держу пари, увидев Дазай эту родную и самую искреннюю улыбку на свете, он не сдержал бы неистового желания прижать к себе рыжую макушку и зарыдать. И снова это озеро. Они встретились через два дня на озере своего детства, именно там, где неподалëку жили до взросления, там, где и прошло их последнее свидание наедине со звёздами перед разлукой на четыре года.