Когда он просыпается

Эцио — совсем не человек искусства. О, конечно, оно ему нравится, нравится разглядывать изгибы флорентийских арок, отделку и разрезы женских платьев, блестящие белоснежные статуи и причудливые картины, но всё это никогда не относилось лично к нему. Ни чернила, ни краски не способны притворить в жизнь его мечты и мысли, потому что их не смогут выдержать ни холст, ни лист бумаги. Но дело в другом, потому что это не беспокоит его, даже в эпоху художников и визионеров, ведь Эцио живет действиями и поступками. Движения тела во время прыжка, баланс веса, когда держишь меч, бессознательное решение вступить в битву или же убежать прочь — всё это чуть сложнее отразить в картине или поэме. Но это, в определенном смысле, тоже искусство. Мольберт скрипит, когда он устраивается перед ним и проводит большим пальцем по мокрому холсту, оставляя яркие следы. Человек его времени просто не может не замечать этих прекрасных, преисполненных романтики творений, а с таким другом, как Леонардо да Винчи, Эцио даже не будет пытаться отрицать свой восторг. И хотя у него ничего не получается, он все равно хочет попробовать, разложить перед собой все кисточки, уголь и краску, просто чтобы увидеть результат. Признаться, сегодня он немного пьян. Его ботинок пинает пустую бутылку красного вина на пол. Его рука тянется за новой, вытаскивает пробку и зажимает её между пальцами, пока Эцио делает глоток. Оценив вино по достоинству, он отпускает пробку, смакуя вкус напитка, а затем сглатывает. Он не уверен, что это за год, но год, должно быть, выдался замечательный. Краем глаза он видит Леонардо, который молча стоит в дверном проеме и наблюдает за ним. Эцио поворачивается, пытаясь понять причину замешательства художника, понять, почему он приближается к Эцио, осторожно ступая вокруг — а, он пролил краску на пол, вот почему. Эцио вспоминает. — Вижу, ты решил приложить свою руку к искусству, — говорит Леонардо. Он улыбается. — Получается? Эцио подносит бутылку к губам, бормоча: — Я ни на что не гожусь, — а затем откидывается назад и отпивает из неё. Он начинает чувствовать себя слабым и больным, но теперь, когда он начал, остановиться все труднее. Как художник, Леонардо должен понимать, хотя ему, кажется, нравится разрываться между кучей проектов одновременно. — Ты выходил наружу? Это твоя работа, там, на зданиях, да? — продолжает он, переводя взгляд с холста на Эцио. И тому кажется, что взгляд Леонардо блуждает. А может, надо просто перестать покачиваться на ногах. — Да! Ты видел их? — спрашивает Эцио, приятно удивляясь. На мгновение он забывает, что мир расплывается и шатается у него перед глазами, и он резко проводит кистью по холсту, делая двойную петлю. Брызги летят в стороны, но, к счастью, ни одна из капель не попадает на Леонардо. — Больше всего расстроятся стражники, — смеясь, отвечает Леонардо, и на удивление решительно хватает Эцио за запястье. — Но я думаю, что тебе пора передохнуть. Эцио застывает, и капли краски скатываются с кисти по его манжету, рукаву и руке. Даже у Леонардо есть предел терпения, — как бы тот не был добр и дружелюбен — и Эцио только надеется, что он не окончательно испортил его кисточки. Без сомнения, они дорогого стоили, или даже были сделаны руками Леонардо. Эцио хочет передать ему кисть, но он отпускает её слишком рано; та проскальзывает между пальцев Леонардо и падает на пол, рядом с пустой бутылкой вина. Перед глазами все плывет, и Эцио уже не видит лица Леонардо, но он догадывается: о тревоге голубых глаз, о нахмуренных бровях, о множестве деталей, которых он не должен был знать, и тут же делает ещё глоток вина. Он моргает, и лицо Леонардо снова принимает ясные очертания, как и холст. Эцио ещё не закончил свое творение, но, похоже, что если он наклонится за кистью, то уже не встанет. Вместо этого он макает палец в мокрую краску и дописывает последние строки. — Я и не думал, что ты знаешь иврит, — произносит Леонардо у него над ухом. Мягко, но не совсем рядом. — Ты не единственный, кто держал в руках страницы Кодекса, — ухмыляется Эцио, не замечая, как Леонардо отстраняется и хмурится. — Но… — начинает он, и тут же останавливается, когда колени Эцио подкашиваются, и тот валится на пол. — Эцио! — Я в порядке! — Смеясь, бурчит Эцио, хоть и не может сдержать стона боли. Его щека прижата к полу, но он слишком пьян, истощен и равнодушен, чтобы хоть что-нибудь чувствовать. Пол расписан яркими рисунками, и он почти сияет, даже если это сияние заслоняют ботинки Леонардо. — Боже, ты не поверишь, сколько времени я это рисовал. Леонардо не отвечает ему, и Эцио понимает, что он уронил бутылку вина, пока падал. Растерянно ища что-то рукой, он нащупывает мокрый, теплый след, а затем его пальцы смыкаются вокруг горла бутылки. Леонардо опускается на колени, рядом с ним, мягко касаясь его головы и поправляя непослушные пряди волос. Когда Эцио снова подносит бутылку к губам, он морщит нос и неодобрительно поджимает губы ниткой. Из-за этого Эцио чуть не захлебывается выпивкой, пытаясь сдержать смех. — Ты хочешь, чтобы я остановился, — говорит он. Леонардо осматривает пол, стены и краску, которая покрывает все это. Эцио не знает, понимает ли он, но, скорее всего, да. — Я думаю, — говорит Леонардо, поднимаясь на ноги, — что когда ты проснешься, тебе придется убрать весь этот беспорядок, друг мой. — Я не собираюсь просыпаться, — отвечает он, всё-таки захлебнувшись вином, потому что он смеется так громко и плачет так горько, что уже не может дышать. Рисунок на полу режет глаза своим сиянием — аккуратная пирамида символов и букв. Душа уже давно покинула его, тело иссохло, он так устал и хочет, чтобы Люси перестала так смотреть на него. Это в своем роде благословение, и когда он закрывает глаза, то с облегчением повторяет это снова. — Я больше не собираюсь просыпаться.