Совокупность мер

Как много всего может измениться за пару минут, и как мало это в сущности меняет! Вокруг все тот же уютный полумрак, все так же трещит, поплевывая искрами, большой камин, только в комнате отчего-то стало холоднее. Словно сам огонь перешел на сторону хозяина дома, отказываясь дарить тепло несостоявшемуся убийце. Дикон с досадой посмотрел на свой кинжал, уже безвозвратно перекочевавший в чужие руки. Длинные пальцы еще раз задумчиво погладили тисненую рукоять и спрятали клинок за пояс, словно безделушку, отнятую у заигравшегося ребенка. Именно так Ричард себя и чувствовал — нашкодившим мальчишкой, ожидающим взбучки. Не самое приятное ощущение, а говоря по правде, прямо-таки унизительное. Ворон приказал ему молчать, но это было излишним — его и так сковало безмолвие, словно вместе с оружием он лишился и языка. Не затихала только пронзительная боль в запястье, да эхо все еще звучащих в ушах слов. Таких же холодных, как негреющий огонь, как заклейменное лезвие. А ведь поначалу... Юноша? Что стряслось? Сапфировые глаза смотрят мягко и насмешливо, изящные брови вопросительно приподняты. Сердце бьется чаще, мысли путаются — тогда он тоже боялся, но это не имело ничего общего с нынешним парализующим страхом. Он что-то мямлит, что-то глупое, а Рокэ улыбается неожиданно тепло и делает шаг назад, приглашая его войти... Потом было черное небо за окном, огонь в камине, эр пил отравленное вино и говорил, а Ричард с растущим отчаянием слушал, не в силах забыть о светлой искре, на миг промелькнувшей в чужом взгляде. Теперь она потухла, и уже навсегда. За этим он сюда и шел. Тогда почему же ему так паршиво? Ричард осторожно шевельнулся на сбившихся в кучу подушках. Даже в этом было особое унижение — он бы куда легче перенес, если бы его ударили, и ударили больно, но Ворон только отшвырнул его — легко и небрежно, как котенка, дернул шнурок, вызывая слугу, а теперь подчеркнуто не замечал. Конечно, для эра он отныне пустое место. Сын мертвого Эгмонта оказался не лучше тех, против кого воевал отец. Кабаньи головы пялились со стен с тошнотворным сочувствием. Ричард в отчаянии перевел взгляд на красивый равнодушный профиль. Ворон сказал, что с заговорщиками разберется лично, а это значило только одно — больше смертей, теперь уже по его, Ричарда, вине. Он не справился, он подвел эра Августа, а расплачиваться за это будут другие. Кансилльер уже немолод, он понимал, чем рискует и давно перестал бояться за свою жизнь, но Катари… Что должна чувствовать хрупкая беззащитная женщина, поднимаясь на эшафот под звериный вой толпы и холодные насмешки убийц? Сердце забилось быстрее, угрожая выпрыгнуть из груди. Ричард сжал подлокотники, тут же скривившись от пронзившей руку боли. Пустяки, боль можно перетерпеть, а вот время не ждет. Счет идет на секунды, и если еще остался шанс что-то изменить, то только сейчас. Алва рассказал ему про отца, он скажет про список — не называя имен, чтобы не подставлять под угрозу эра Августа, пока есть хоть мизерный шанс, что Ворон до него не доберется. Правда против правды — по-другому играть он больше не станет. — Эр Рокэ… Алва поднял на него глаза. Отражавшиеся в их глубине каминные отблески казались алыми ройями, тонущими в чернильной пустоте. Дик ожидал увидеть в этом взгляде ненависть, но ненависти не было, только какое-то раздраженное удивление, словно Ворон успел напрочь позабыть о его существовании, а теперь обнаружил в своем кабинете назойливого чужака. — Это было только мое решение. — Закатные твари, ну почему так предательски дрожит голос? — Никто меня не принуждал, клянусь че… — честью? Неужели ты думаешь, что у тебя ещё осталась честь? — чем захотите. Ворон даже бровью не повел, и это было хуже всего. Лучше бы он кричал, лучше бы синие глаза метали молнии. Но вместо заслуженной злости была только пугающая чернота, в которой плескалась то ли меланхолия, то ли откровенная скука. — Я узнал про ваш с кардиналом план, — Дикон хотел говорить со сдержанным достоинством, но в давящей тишине слова наскакивали друг на друга, взрываясь, как бешеные огурцы. — Увидел список, и у меня не осталось выбора, понимаете? Я просто не мог допустить, чтобы Кат… В дверь постучали. Сердце камнем рухнуло вниз. Вот и все, последний шанс упущен. Или все-таки нет? Сорваться с места, сбить слугу с ног и дать деру, попробовать предупредить эра Августа… Ричард украдкой коснулся ноющего запястья. Нет, ничего не выйдет, так он только сильнее опозорится, закрепив за собой роль трусливого отравителя. Жаль, что он не сумел вовремя воспользоваться кинжалом… Заколол бы если не Ворона, так хоть себя. — Звали, соберано? — в дверном проеме появилась знакомая смуглая физиономия. Хуан. Ричард почувствовал укол неприязни и уцепился за нее, как тонущий за соломинку. Нельзя терять голову, нельзя забывать, где он находится! Это дом убийцы отца, бесчестного человека, которому вдобавок служат преступники и работорговцы. Он на вражеской территории, он выполнял свой долг, так что имеет полное право не чувствовать угрызений совести... Только поединок все-таки был честным. Это была линия. Рокэ не лгал. Так кто же здесь убийца? — Войди, — Ворон впервые нарушил тишину, и Ричард вздрогнул. Сейчас его уведут, а что потом? Арест или сразу расстрел, как было с беднягой Оскаром? Или все окажется куда проще, и его просто вздернут за ноги на заднем дворе? Живот мерзко скрутило, пальцы онемели и мелко затряслись. Сколько бы раз Дикон ни уверял себя, что будет только рад смерти, тело отнюдь не спешило разделять его энтузиазм. — Распорядись, чтобы сюда принесли воды, — голос маршала звучал ровно и буднично, даже скучно. По спокойному лицу по-прежнему ничего нельзя было прочитать. — Думаю, одного таза хватит. И пусть нас не беспокоят — хоть королевские гонцы, хоть сам кардинал. Впрочем, — добавил он со странной усмешкой, — Его Святейшество можете пропустить. Ему не впервой. — Будет сделано, соберано. Хуан с любопытством скользнул по нему черными колючими глазками, и Ричард выше вздернул подбородок. Будь что будет, но его страха лакей не увидит. В последний час Повелитель Скал не должен выглядеть жалко! Дверь закрылась, опять стало тихо, а Дикон вконец перестал что-либо соображать. Почему он еще здесь, и за какими кошками Ворону понадобилась вода? В висках гулко стучало, проклятая дрожь не унималась, с пальцев радостно перекинувшись на все тело. Ворон тем временем легко поднялся и прошел к секретеру, вытащив из него очередную бутылку. Ричард проводил его загнанным взглядом. Происходящее было неправильным, вино разливает оруженосец, но не предлагать же свои услуги теперь, после попытки отравления? Тишина выматывала, как самая изощренная пытка. Обвинения и оправдания снова раздирали глотку, но язык уже намертво прирос к небу. Словно в повторяющемся дурном сне Дикон смотрел, как наполняется темной жидкостью граненый бокал. Словно ничего не было, словно к сердцу эра уже не тянула щупальца отсроченная смерть. Словно это не он делал глоток за глотком, с ленивым любопытством разглядывая темную жидкость на свет. Как же безумно хотелось тогда крикнуть “стойте!”, выхватить бокал, разбить… Но Ричард мог только молчать и смотреть. А ведь Ворон знал, на что он смотрит. Знал и смеялся. Над ним? Над собой? Над смертью? Теплый ветер Сагранны треплет отросшие волосы. Пушечный фитиль кажется гротескно толстым, а Ричарда попеременно накрывает то восторг, то страх подвести человека за спиной, человека, который из заклятого врага превратился… нет, не в друга, но в кого-то особенного, близкого. В того, за кем хочется идти, возле кого все обретает смысл и невозможное вдруг становится возможным. Все почти готово, яростно сверкает впереди золотой шар, словно черная пасть пушки нацелилась на самое солнце. Рука ерошит ему волосы вместе с ветром — прикосновение такое же легкое и небрежное, но от него сердцу становится тесно в груди, а голову заполняет дикая пьянящая радость. “Давай!” Пламя с шипением охватывает затравку, оглушительно грохочет выстрел, и Ричарду кажется, что он тоже летит вместе с ядром, что его подхватил ветер и несет в безупречное синее небо... — Браво, Дикон. Первый выстрел и такая цель! От похвалы становится жарко, так жарко, что, кажется, сейчас он вспыхнет не хуже пресловутого фитиля. На глазах выступают слезы — от солнца, от своего и чужого смеха, от предчувствия скорой победы. Теперь так будет всегда. С Рокэ просто не может быть иначе… Когда же он начал мысленно звать эра по имени? После какого из разговоров? Редких и странно откровенных, не имеющих четкого начала и конца, размытых, как сны, детали которых быстро забываешь, но которые меняют тебя навсегда. Больше их не будет, больше не будет ничего. Только тишина, стылая вечность тишины, и кто в этом виноват? Эр Рокэ, а почему вы сказали, что я сбил эту штуку? Потому что ты ее сбил. Горло сдавило. Дикон опустил голову и уставился на судорожно сцепленные руки. Святой Алан, скорее бы уже что-нибудь произошло, что угодно. С каждой секундой становилось все невыносимее пребывать в неизвестности. Словно в ответ на его молитвы, раздался короткий стук, тяжелая дверь бесшумно отворилась, и в комнату вошла женщина с медным тазом. Корина или Кончита - Ричард все время забывал ее имя. Вид у служанки был спокойный, движения - уверенными и деловитыми. Конечно, ей невдомек, что в комнате ее обожаемого соберано вместо оруженосца сидит предатель и убийца, которого вот-вот отправят на тот свет. Водрузив свою ношу на стол, женщина сделала книксен и так же бесшумно удалилась, даже не взглянув в его сторону. В доме у Ворона не задавали лишних вопросов. — Что-то вы совсем приуныли, юноша. Жалеете, что ваш коварный замысел не удался? Ричард поднял глаза, выходя из захватившего его ступора. Алва стоял, опершись на стол и лениво поигрывая бокалом - ни дать ни взять заскучал на светском приеме. Вода в тазу медленно колыхалась, пуская по потолку и стенам причудливые зигзаги, похожие то ли на змей, то ли на молнии. Дикон сглотнул сухую слюну, и заставил себя посмотреть в непроницаемое бледное лицо. — Я уже сказал вам, что у меня не было выбора. Что еще вы хотите услышать? Рокэ хмыкнул и сделал неторопливый глоток. — Ну, разумеется. Отсутствие выбора. Излюбленный припев всех клятвопреступников. Ричард вздрогнул. Голос Ворона звучал почти весело, вот только глаза не смеялись. — Слишком предсказуемо, юноша. От вас я ждал чего-то пооригинальнее. Оруженосец, нарушивший клятву из эфемерного чувства долга — пошло и уныло до зевоты. А вот отважный рыцарь, спасающий прекрасную даму из когтей чудовища — это уже cюжет, достойный пера столь любимого вами драматурга. Нет? Ричард заморгал. На щеках стремительно проступала краска. Он старался быть готовым ко всему, но Ворону опять удалось застать его врасплох. — Не понимаю, о чем вы. — Не понимаете? — маршал поднял бровь. — Если память мне не изменяет — а изменяет она мне нечасто — накануне вы и впрямь застали означенную даму у меня в когтях. — Я не хотел! Дверь была не заперта… — что он несет?! Зачем оправдывается, как мальчишка? Алва отмахнулся. — Опустим детали. Надо думать, увиденное вас неприятно поразило? Лицо горело сильнее, усиливая смущение и злость. В конце концов, он не обязан подыгрывать Ворону, отвечая на унизительные вопросы! — Какое это имеет отношение… Алва пожал плечами. — Ровным счетом никакого. Я всего лишь пытаюсь понять, что же такого вы там разглядели, раз уж это вдохновило вас на сегодняшний подвиг. Он опять видел все как наяву. Тонкая шея, стыдливо скрещенные на груди руки, высоко поднятые беззащитные плечи, три родинки, которые так хочется целовать — безумно, до слез. И злые слова, безжалостные в своем равнодушии. Уверяю вас, это не самые роскошные яблоки в Талиге и не самые сладкие. Прошу прощения, эрэа. Ричард сжал кулаки. Ворону можно было простить многое: убийство отца, пренебрежение и насмешки, но только не это… не осквернение святыни. — Не смейте так говорить про Ее Величество! Я думал, вы ее любите, а вы… Вы просто мстите за то, что вам не ответили взаимностью. Это низко и недостойно мужчины! Алва поморщился, как от головной боли. — Умоляю, хотя бы этим вечером обойдемся без экзальтированных воплей и наставлений. Если хотите, считайте это моей предсмертной просьбой. Слова остудили его, как вылитый на голову ушат ледяной воды. В приступе праведного гнева Ричард совсем позабыл, что разговаривает с без пяти минут покойником. Насколько бы все было проще, если бы яд действовал мгновенно! Тогда не пришлось бы сидеть здесь и терпеть на себе тяжелый, все понимающий взгляд. Тогда он не чувствовал бы ноющей боли в сердце, потому что… Пусть маршал оставался негодяем, все же в нем было и что-то хорошее. Даже Катари признавала это, хотя никто не причинил ей столько зла, как этот человек. Дик и сам это видел. На утренних уроках, вечерами в поместье, в дворцовых залах, у походных костров… Маленькие жесты доброты, точно лучики солнца, пробивающиеся сквозь плотную сизую тучу. Короткие, недолгие, но от того еще более ценные. Говорят, убитые очищаются от половины грехов перед лицом Создателя. Может быть, у Ворона еще есть шанс на спасение? — Эр Рокэ, я… Не хотел? Cожалею? Жалкие слова, даже в мыслях они звучат жалко. — Я не знал про отца. Мне никогда не говорили, что это была линия… Рокэ расхохотался, и Ричард растерянно замолчал. Безумец, как есть безумец. Ни один человек в здравом уме не способен так смеяться перед лицом смерти. — Не сомневаюсь. Вы вообще многого не знаете — в этом ваше счастье. Ваше и тех, кто вас использовал, толкнув на эту сомнительную авантюру. — Меня не использовали! Красивые губы презрительно скривились. — Не врите, юноша. К счастью или к сожалению, на прожженного интригана вы похожи не больше, чем наш кансилльер на очаровательную Марианну. Желаете сделать карьеру на этом поприще — поработайте над лицом. — Зачем тогда было пить яд? — В висках стучало от стыда и беспомощной злости. — Раз вы сразу меня раскусили, зачем?! — Мне было интересно, как вы поступите, — холодные глаза, какие же холодные. Неужели когда-то было иначе? — Хватит ли вам духу пойти до конца. Должен сказать, вы меня не разочаровали, Ричард. Дикон сжал кулаки. Еще одна щепотка соли в открытую рану. Больно и гадко, а возразить нечего… — Тогда почему вы не дали выпить мне? Зачем все эти вопросы? Зачем поддерживать выворачивающий душу разговор? Знать, что с каждым словом только глубже закапываешь себя в яму, но быть не в силах остановиться, потому что слишком боишься тишины, которая в любое мгновение может растянуться в вечность. Нет, уж лучше говорить. Как будто ничего не случилось. Как будто они снова сидят в пропахшей яблочным дымом таверне, и разговор течет легко и непринужденно, словно между ними нет ни чинов, ни разделяющих лет, ни по глупости обещанной мести. Я… Я вас не подведу. Не думаю, что наши кони будут долго идти рядом, Ричард Окделл. — Думаете, мне стоило? — задумчиво протянул Рокэ. — Возможно. В конце концов, устав предписывает убивать отравителей их же оружием. Стыд, боль, темный лед на месте светлых искр и злая усмешка — все перемешалось в какую-то тошнотворную муть. В невидимую петлю на горле, в так и не проглоченную отраву, и все-таки она душит, все-таки жжет нутро — у нее горько-сладкий привкус предательства. — Ну, так убивайте! — выкрикнул Дикон, рывком вскакивая на ноги. Перед глазами задвоилось, языки пламени выпрыгнули из камина и затанцевали в воздухе, заколыхались среди ползущих по стенам серых змей. — Чего вы ждете?! Ворон стоял неподвижно, чуть наклонив голову и изучая его своими пугающе чёрными глазами, словно со скуки решил оправдать свое прозвище. — А вы и в самом деле хотите умереть, — наконец сказал он. — Почему? Ричард не ответил. Эхо отчаянного выкрика все еще звенело в ушах, напоминая разбитое стекло… и так и не выбитый из руки бокал. — Почему вы хотите умереть, герцог Окделл? — наверное, так звучала бы зимняя стужа, если бы могла говорить. — Так будет справедливо, — пробормотал Дикон, завороженный пляшущими в глубине черных глаз огоньками. — Если я тоже… — Все еще носитесь с идеей справедливости? Что ж, сейчас вы ее получите. Он опустил бокал на стол — далеко не первый, но на движениях маршала это никак не сказалось. Деловито выдвинув верхний ящик, извлек из него что-то длинное и многокольчатое. Дикон отшатнулся. На мгновение ему показалось, что эр держит в руках самую настоящую змею. Устав предписывает убивать отравителей их же оружием. — Что это? — хрипло спросил он. — Орудие справедливости, — холодный взгляд смотрел, не мигая. — Кажется, вы этого хотели? Значит, все-таки повешение… Противно. Шпага была бы быстрее, но, видимо, стали он не заслуживает. Змеиные кольца свивались и развивались в бледных пальцах, разве что не шипели. Призрачные тени вились по стенам, тревожно колыхался огонь в камине. Такой холодный... — В чем дело, уже передумали? — Нет! — Нет? — Алва всего лишь повторил за ним слово, но в голосе появилось что-то страшное. Обещание скорой смерти. — Прекрасно. Он двинулся к нему медленно и грациозно, чуть вытянув руку, словно собираясь пригласить на танец. Ричард попятился, но вовремя оглянулся, иначе полетел бы обратно в проклятое кресло. Возле уха свистнуло и мелькнуло что-то серебристое. Кинжал! Острое лезвие, вибрируя, вонзилось в увешанную гобеленами стену. — Берите, если успеете, — с оскорбительным равнодушием проговорил Алва. — Убьете меня — получите шанс сбежать. Нет — пеняйте на себя. Ричард метнулся к стене и изо всех сил потянул рукоять. Не поддается! Сзади приближались легкие и неторопливые, даже слишком неторопливые шаги. Рокэ играл с ним, словно сытый кот с мышью, и почему нет? Когда впереди нет ничего, кроме вечной тишины, можно позволить себе не спешить. — Что же вы, Ричард? Шаг, второй, третий… Сколько шагов осталось до смерти? Сколько вдохов? Дик яростно дернул кинжал, и лезвие наконец-то вышло из протестующе скрипнувшего дерева. Держать оружие левой рукой было неудобно, но правая теперь никуда не годилась. Юноша повернулся, встретившись глазами с синим льдом. — Бейте, — словно плевок в лицо, и какая же страшная усмешка. — Один удар, и вы свободны. Не так Дикон представлял себе их последний поединок, совсем не так. Сказать по правде, он и думать о нем забыл. Еще каких-то полгода назад он засыпал с мечтой о мести, но война поставила все с ног на голову, вывернула наизнанку. Слишком много всего произошло, слишком много изменилось. В первую очередь, он сам. И теперь после всего пережитого — такой отвратительно нелепый конец? В дверь не сбежать, остается бегство в прошлое. Вернуться в тот вечер, отмотать время назад, как распустившийся клубок… Слушать про Октавию, слушать чужие песни, что угодно, только бы ледяной оскал смерти сменился мягкой ироничной улыбкой, в которой отчего-то так много тепла, которую просто невозможно ненавидеть… Ворон наступал, а Ричард пятился, сам себя загоняя в угол. Он знал, куда можно нанести удар — в открытое горло, в выемку над ключицей — его противник даже не пытался защищаться, только лениво крутил в руках петлю, как паук паутину. Тут бы и ударить, но Дикон медлил, зачарованный отвратительно красивым зрелищем. Длинные белые пальцы натягивают веревку и отпускают. Натягивают и отпускают… — Я зря учил вас смотреть противнику в глаза? Ричард с ужасом понял, что начинает задыхаться. Раньше подобные приступы случались только с Айри, а теперь фамильная болячка перекинулась и на него. Вовремя, ничего не скажешь. — От... Отойдите… Алва рассмеялся — низко и зло. В полумраке комнаты сверкнули белоснежные зубы. — Трус. Неужели и теперь не справишься? — Отойдите! — если он кричит, то почему больше не слышит своего голоса? Клинок дрожал в руке, легкий, но совершенно неподъемный. Взгляд завораживал, затягивал, лишал воли. Холодный пот струился по телу жидким саваном, дыхание трепетало в сжатом горле перепуганным мотыльком. Он должен попытаться, должен, не для себя, ради Катари… Если не убить Ворона сейчас, она обречена, они все обречены, но разве можно одним движением перечеркнуть все? Целый год страхов и обид, неожиданных радостей и головокружительных побед, год восхищения и восторга - перечеркнуть все это и оставить только мертвую тишину? Он пропустил момент, когда Алва начал движение. Запоздало отпрянул, но ловкие пальцы перехватили запястье и дернули на себя, заставив ноги проделать какой-то диковинный пируэт. Дик глухо вскрикнул, второй раз выронив кинжал, и тут же почувствовал, как затягивается на горле удавка. Руки сами метнулись вверх, беспомощно царапая впившуяся в кожу петлю. Он зачем-то попытался вдохнуть, и паника захлестнула его с головой, решив показать, что именно чувствует выброшенная на берег рыба. Голос возле уха, знакомый и чужой одновременно. Голос, как кривое отражение прежнего. Сегодня все кривое — даже клятвы, даже справедливость… — Вы глупы, юноша, но не безнадежны. Глупцов следует не убивать, а переучивать. Ради общего блага, — смешок шевельнул волосы на затылке, удавка немилосердно сдавила горло, от хлынувшей в голову крови лицо охватил душный жар, но ему было никак не согреться. Он стал пленником синей зимы, и она душила его ледяными когтями... Пол качнулся под ногами, огонь в камине утратил краски, сделавшись абсолютно серым. Потерять сознание было бы слишком большой милостью, но все же Ричард позволил себе робкую надежду. В следующий миг давление на горло уменьшилось, и он сумел сделать жадный хриплый вздох. — Вперед, — рука Ворона легла ему на плечо и толкнула к столу. Ноги подогнулись, но выдержали, ноги далеко от тела, им все равно, куда идти. Еще один толчок, и Дикон распластался животом на гладкой холодной поверхности, кое-как вывернув шею — неудобная и до странности знакомая поза. Сквозь шум в ушах послышался тихий плеск. Вот они и вернулись к началу. Тот же кабинет, тот же стол, железная хватка на плече и ожидание чего-то ужасного… Не хватает только резкого запаха спиртовой настойки и изощренной, сводящей с ума боли. Впрочем, это еще впереди. Вряд ли на этот раз все кончится за пять минут. — Что вы делаете? — выдавать панику не хотелось, но молчать было выше его сил. Вместо ответа рука скользнула ему на пояс, а пальцы деловито завозились с застежками. На мгновение Ричард замер, парализованный осознанием, а затем принялся бешено вырываться. Удавка тут же затянулась, ладонь надавила на спину, вынуждая плюхнуться обратно. — Не дергайтесь, юноша. На мертвых этот метод не так эффективен. Ворон закончил возиться с застежками, и освобожденные от поддержки штаны с шорохом скользнули вниз по неловко расставленным ногам. — Пустите, — прохрипел Ричард. Сердце бешено колотилось в ушах, заглушая слова. — Вы не имеете права… — Отчего же? — он не видел лица Ворона, но отчетливо представлял прилипшую к нему ледяную усмешку. — Вы упустили свой шанс, и теперь я имею полное право поступать с вами, как мне заблагорассудится. Рокэ нравится играть с огнем и унижать других, особенно Людей Чести. Однажды он взял меня на рабочем столе кансилльера, даже не отцепив шпаги. Полированная поверхность давила на щеку, веревка на шею, а рука на спину. Щеки пылали, глаза нестерпимо жгло от страха и унижения. Из последних сил Дик извернулся, в отчаянии бросив в похожее на застывшую маску равнодушное лицо: — Как вы можете? Вы же сами говорили, что никогда… — Даже не знаю, что забавляет меня больше — ваша сказочная наивность или трогательная вера в мою непорочность, — скучным голосом отозвался Ворон. — А впрочем, что это вы так всполошились? От такого еще никто не умирал… — Лучше убейте, — слова застревали в горле, приходилось выталкивать каждое чуть ли не по слогам. — И не берите... грех на душу. — Неужели? — прохладная ладонь погладила голое бедро в грубой пародии на ласку. — Что ж, мне все равно отправляться в Закат. Один лишний грешок ничего не изменит. Да и вам будет полезно узнать, что такое взрослая жизнь… Для своего возраста вы все еще до отвращения невинны. Пальцы настойчивее сдавили бедро, заставляя кожу немедленно покрыться мурашками. Ричард сжался и замотал головой, пытаясь сбросить кошмарное наваждение, пытаясь проснуться... — Нет... Пожалуйста, я не хочу! — Не хотите? — вкрадчиво переспросил Ворон. Он издевался, и это было жестоко. Пусть он виноват, пусть все это заслужил, все равно — жестоко. — Напрасно, юноша. Про нас так или иначе пускают слухи. Зачем же отказывать себе в удовольствии их подтвердить? Неужели это его эр? Это не мог быть тот самый человек, что так заразительно смеялся и ерошил ему волосы на Дарамском поле. Тот человек не стал бы наслаждаться его унижением, не стал бы смаковать, как вино, его страх… Ведь не стал бы? — Зачем вы… — из горла рвался жалкий всхлип, и пришлось замолчать, сохраняя остатки достоинства. Дикон и сам не знал, что хочет спросить, да это и не имело теперь значения. Зачем вы были так добры? Зачем улыбались так, как будто вам не все равно? Повисла тишина, в которую стуком копыт ворвалось тиканье часов. Неужели где-то еще текут минуты, и люди спокойно занимаются своими делами, не думая о том, сколько им осталось? Неужели только здесь время превратилось в вязкую трясину, которая тянет и тянет на самое дно, где нет ничего, кроме кошмарных снов? — Спокойно, — Ворон вздохнул — неожиданно устало. В следующий момент мучающее его прикосновение исчезло. Ричард вообразил, как маршал знакомым жестом прикладывает ладони к глазам. — Я не заинтересован в покушении на вашу честь. Кем вы себя возомнили, Беатрисой Борраска? Несколько мгновений Дик пребывал в полном замешательстве. Паника не спешила отступать, уже нарисовав в воображении ужасную картину и теперь жалея впустую потраченные краски. Затем смысл слов все-таки дошел до него, и нахлынувшее облегчение оказалось столь сокрушительным, что, не будь под ним опоры, Ричард наверняка бы упал. — А что еще прикажете думать? — слабо огрызнулся он, не желая показывать, насколько сбит с толку. От стола пахло лаком и деревом, от человека за спиной — вином и чем-то неуловимо цветочным, на месте недавних прикосновений все еще бегали назойливые мурашки. И почему в моменты опасности все чувства так обостряются? — Нельзя приказать думать, юноша, — лениво парировал Ворон. — Это процесс добровольный и независимый. Вы или думаете, или нет. В вашем случае, увы, очевидно последнее. — Эр… — Довольно. Я вас услышал. Сами по себе слова были холодными и равнодушными, но от неожиданно теплой нотки что-то екнуло в груди. Глупо. То, что Ворон в очередной раз доказал свою порядочность, не отменяло главного: они враги, и нежничать с ним никто не обязан. Не стоит выдавать желаемое за действительное. — Сейчас я сниму с вас петлю. Вставать не надо, делать глупости — тоже. Дик послушно замер, дожидаясь, пока ловкие пальцы ослабят узел. Веревка шершавой змеей скользнула по взъерошенным волосам, и он наконец сумел сделать глубокий вдох. Благодарить было глупо, но Ричард не удержался. — Спасибо. — Не стоит, — все та же неуловимая теплота в голосе. Она похожа на руку, треплющую волосы у него на макушке. Слишком похожа. Сзади раздался всплеск, скрипнула кожа, и капли воды часто-часто застучали по ковру. Дик вздрогнул и хотел обернуться, но на плечо снова предупреждающе опустилась рука. — Не оборачивайтесь. Вы меня поняли? Ричард кивнул. Пальцы сами собой ухватились за край стола. Он все еще слишком явственно ощущал свою наготу, свою уязвимость, но стыда почти не было. Он исчез, растворившись в звуках тихого голоса. Когда в детстве у него болела голова, Дикон ложился на кровать и старался найти позу, в которой боль почти не ощущалась. Что-то похожее происходило с ним и сейчас. Хотелось закрыть глаза, лечь тихо-тихо и забыть всех и вся: Катари, эра Штанцлера, чудовищный долг и еще более чудовищное предательство... Невидимый, но ощутимый взгляд заскользил по спине, вызывая смутную щекотку. Ричард стоял неподвижно, отсчитывая возвращенные ему вдохи. Он и не задумывался раньше, какая это роскошь — просто дышать… — Полагаю, вы ждете от меня наказания? — Да, — самовольно прошептали губы. Его трясло то ли от страха, то ли от начинающейся лихорадки, горло сдавило ужe и без всякой петли, но от признания стало немного легче, словно оно было камнем, скатившимся с души. Он сам включился в эту странную игру и он сыграет в поддавки, если нужно, только бы слушать, слушать этот голос, пока еще не поздно… — А знаете, зачем они нужны? — непринужденно спросил Ворон, словно разъясняя особенно сложную комбинацию на уроке. Вероятно, вопрос был риторическим, потому что он продолжил, не дожидаясь ответа: — Наказания существуют, чтобы апеллировать к совести, или, если хотите, к душе. Когда словами до нее не достучаться, этого же добиваются воздействием на тело. В конце концов, обе эти материи тесно переплетены между собой. Вы, конечно, можете мне возразить, что дух велик, плоть ничтожна, а человек намного выше пошлых импульсов, но, поверьте, таких случаев меньшинство. Здесь нужно быть по крайней мере святым. Вот вы святой, юноша? — Я? Нет, — пробормотал Дикон, борясь с нестерпимым желанием обернуться и заглянуть в глаза, чтобы понять, что стоит за этими словами. Если он увидит там хотя бы проблеск тепла, умереть будет не страшно. Алва хмыкнул. — Вот и я так думаю. Поэтому, как я уже сказал, вы не безнадежны. Удар пришелся неожиданно. Что-то коротко свистнуло, низ спины опалило огнем, и Ричард вскрикнул, навалившись на стол. По ягодицам медленно растекалась жаркая лужа, край стола больно упирался в бедра, и очень нелепыми вдруг показались недавние мысли о смерти. Все-таки трудно размышлять о высоком с горящей задницей. — Если вы решили содрать с меня кожу, — выдавил он, — вам стоило бы начать с... Прохладная ладонь легла на пострадавшее место, и Ричард захлебнулся остатками фразы. — Не преувеличивайте, — мягкая насмешка угрожала свести с ума. — Это всего лишь ремень. Неужели вас никогда не пороли? Вопрос вызвал нервный смешок. Боль почти утихла, но теперь ей на смену пришло нечто другое. В голове сделалось легко и как-то подозрительно пусто, зато ощущения внизу, напротив, обострились. Увы, при всей своей наивности Ричард был не столь наивен, чтобы не понимать природу овладевшего им чувства. Нет, он не святой, совсем не святой. Благочестивый предок перевернулся бы в гробу, узнай он, о чем сейчас думает его потомок, какой навязчивый образ завладел его мыслями и телом, его душой, если хотите, ведь эти проклятые материи действительно переплетены между собой — сейчас Ричард осознавал это, как никогда. А думал он о том, как эти длинные прохладные пальцы проскальзывают ему между ног и нащупывают источник совсем другого жара — того, что уже какое-то время настойчиво пульсировал, упираясь в треклятый стол. Касаются, гладят и сжимают, заставляя рот скривиться в стоне, а сердце остановиться. Какое чудовищное, великолепное, сладкое извращение... — В детстве… — прерывисто выдохнул Дикон, чтобы хоть как-то отвлечься от крамольных мыслей. Голос звучал хрипло, голос выдавал его с головой. Если что-то и способно было его спасти, так это образ закутанной в шаль Мирабеллы. — М-матушка. За разбитую вазу. Алва тихо засмеялся. — Значит, вазы вы больше не бьете? — Не… Леворукий! — Дикон ждал второго удара, но тот все равно застал его врасплох. Побелевшие пальцы опять вцепились в край стола, точно опасаясь, что тот вот-вот опрокинется и полетит вместе с ним к Закатным тварям. Мелко задребезжала чернильница, с шорохом посыпались вниз какие-то бумаги, но полированное чудовище было способно выдержать и не такое. Ворон явно это знал, потому что наклонился ниже, так низко, что дыхание снова зашевелило волосы у Ричарда на затылке. Вес сзади усилил раздражающее давление спереди, сделав его почти невыносимым и вызывая дикое желание ерзать. Дик замер и стиснул зубы. — Вы слишком легковерны, юноша, — тихий вкрадчивый шепот, мягкий, как кошачьи лапы. — Слово письменное — все еще слово, а потому его легко подделать. Мой вам совет на будущее: никогда не верьте словам. На будущее? О каком будущем он говорит? Дикон не успел как следует обдумать этот вопрос — ремень обрушился на него снова, и куда сильнее, чем раньше. Из глаз брызнули слезы, но он не закричал, пока еще не закричал… Крик означал бы попытку бегства от боли, а он не хотел убегать. Напротив, он хотел чувствовать ее, пропускать через себя, только бы отвлечься от мучительно-сладкого жара внизу живота, там, где неприлично голые бедра соприкасались с гладкой поверхностью. Если эр узнает… Но ведь он уже знает, не может не знать, иначе зачем касается его так? Зачем эта ласковая пытка, зачем мягкий голос, что обжигает и бьет в тысячу раз сильнее любого ремня? Удары набирали обороты, входя в постоянный ритм. Теперь они сыпались на него почти непрерывно, и с каждым из них вскрики становились все протяжнее, все бесстыднее. Свист — и что-то красное вспыхивало перед глазами, боль обнимала его жгучими пульсирующими щупальцами, а затем прохладные пальцы нежно и дразняще проводили по коже, превращая боль в тягучее наслаждение, в кривое наслаждение. Боль была красной, как кровь, как Закатное небо, но прикосновение пальцев рвало ее на клочки, проводило в ней пять светящихся полос, и свет прохладной щекоткой заполнял его голову, заполнял его целиком, и в этот момент что-то внутри обрывалось, как будто еще один камень падал с души… Свист и удар. В этих звуках ему все отчетливее слышалось имя, и Ричард повторял его про себя, упиваясь своей безнаказанностью, упиваясь близостью, которую давало пренебрежение титулом. Ро-кэ, Ро-кэ — в свисте ремня и в долгом прерывистом выдохе, приходящем после боли. Он вторил ему губами, вторил почти беззвучно, и с каждым разом все слаще становился стыд и все острее наслаждение, а имя вертелось на языке, ввинчивалось в него, как отравленная игла, и он пил эту отраву, пил с наслаждением, умирая, забываясь… Свист… Тело сжалось в ожидании неотвратимой боли. Воздух дрожал зыбким миражом, в глазах двоилось, рот был полон вязкой слюны, между ног стало скользко то ли от крови, то ли от смазки. Он мокрый, с ополчившейся против него плотью, и совершенно точно не святой… — Вы что-то сказали, герцог Окделл? Титул прозвучал как издевка. Уж кем-кем, а герцогом Ричард себя не чувствовал. Пляска ремня остановилась, и это было очень паршиво, потому что боль была его защитой, боль позволяла не думать и не чувствовать впившихся в сердце клыков вины. Если бы только можно было обернуться и посмотреть в глаза… Но как же страшно, невыносимо страшно увидеть в них тяжелый синий холод. — Еще, — прошептал Ричард, как в бреду. — Ударьте меня еще. Но удара не последовало. Руки мягко обернулись вокруг тела, быть может, слишком уж сильно напоминая объятие, и перевернули его на спину. Веревка больше не сдавливала горло, но он все равно не мог дышать. Пугающе красивое лицо склонилось над ним, темно-синие глаза заглянули в душу, вытягивая дыхание, вытягивая остатки мыслей. Не теплые, но и не холодные. Странные. Странные глаза, странный взгляд. — Чего вы хотите на самом деле? — близко, как же одуряюще близко… Ричард не выдержал и зажмурился. Его трясло от переизбытка чувств, от этой проклятой совокупности, и было уже не разобрать, где духовное, а где телесное, да это было и не важно - просто один сгусток тепла тянулся к другому, жизнь к жизни, глаза к глазам, душа к душе. Чего он хочет на самом деле? — Эр Рокэ… — ему никогда не уйти дальше этих слов, за этими словами пропасть, перейти которую невозможно, хотя для этого нужно всего лишь коснуться губами губ, разделив яд и Судьбу на двоих. Его лихорадило все сильнее, предательские слезы уже ручьем текли по лицу, глупо горела задница, и вид у него наверняка был жалкий донельзя, но Дикон все же потянулся вперед, останавливаясь на самом краю... Его губы неожиданно теплые, хотя всегда казались холодными. Рокэ не ответил, но и не оттолкнул его, не дернулся в отвращении. Голову закружил знакомый запах, который когда-то успел стать таким родным. Зимние цветы и Черная Кровь, разговоры у камина и редкие улыбки... — Простите меня. Я не хотел… Ладони скользнули вверх по рукам, мягко сжались пальцы — то ли поощряя, то ли предупреждая. Ричард всхлипнул, чужие губы приоткрылись, поймав звук на полпути, и все закружилось в невесомости. Черная прядь мягко задела щеку, как воронье крыло, ярко привиделись две падающие на землю птицы, и Дик вцепился в узкие сильные плечи, словно стараясь удержать ускользающую жизнь, отвоевать ее у смерти. Только рассвет все равно придет. Придет и отнимет у него этот голос, этот поцелуй, эту близость… — Вот и все, юноша, — тихий голос из темноты плотно зажмуренных век. Пусть это будет сном, пусть он никогда не проснется, не увидит, как теплые губы становятся холодными, а синие глаза затягивает молочная пелена. — Откройте глаза. Дикон замотал головой и ухватился крепче. Он не откроет глаза и не отпустит, если только его не оттолкнут. Еще секунду тепла, еще секундочку, чтобы сохранить хотя бы крошечную частицу вечности... Секунда прошла, и Ричард почувствовал, как осторожно, но неумолимо разжимаются держащие его руки. Зазвенели застежки — это ремень вернулся на привычное место. Ричард медленно открыл глаза. Ворон снова был Вороном — расслабленным и невозмутимо спокойным. Если бы не отсутствие штанов и не унизительный жар внизу, Дик непременно бы решил, что все произошедшее ему приснилось. — Одевайтесь и идите к себе. О последствиях вашего поступка мы поговорим позже. — Но... — Не все яды убивают, — усмехнулся Ворон в его широко распахнувшиеся глаза. — И не все прегрешения караются смертью. Теперь вы это знаете. Это неправда, подумал Ричард, трясущимися руками натягивая штаны. Это не могло быть правдой, но Рокэ не врал, это он понял сразу и безоговорочно. Вместе с облегчением пришел стыд — то, что в свете обстоятельств казалось естественным и даже возвышенным, вдруг обернулось другой, куда менее лиричной стороной. Надо было что-то ответить. Повелитель Скал не должен таращиться, хлопая глазами, как деревенский дурачок. — Я… — Вы? — Я очень рад, — брякнул Дикон и тут же покраснел, потому что прозвучало это крайне глупо. Насмешливый взгляд скользнул по нему, чуть задержавшись ниже пояса. — Я заметил. От возмущения опять не хватало слов, от пережитого кружилась голова и подгибались колени, но в груди поселилось странное тепло. И боль куда-то исчезла. — Ступайте, юноша. До свиданья, сударь, эхом из прошлого, точно замкнулся еще один круг. — До свиданья, эр Рокэ. Черная с завитками дверь захлопнулась за спиной. Щеки пылали, и никакое количество синего льда не смогло бы потушить сейчас этот пожар, но Ричард все-таки рад. Святой Алан и Леворукий с Закатными тварями, как же он рад.