Былая свобода

Гражданин второсортной эпохи, Гордо признаю я товаром второго сорта Свои лучшие мысли и днём грядущим Я дарю их как опыт в борьбе с удушьем. Я сижу в темноте. И она не хуже В комнате, чем темнота снаружи.

***

      Поздним мартовским вечером Николая Ивановича Ежова, срочно потребовали на ковёр в кабинет самого Сталина. И дело было, видимо, очень серьёзным, иначе зачем бы вождю понадобилось видеть временно отстранённого от должности наркома?       Мужчина уже успел мысленно попрощаться со всеми, с кем был хорошо знаком, и потому, когда за ним пришли, был полностью готов к тому, что будет. А будет — он не сомневался — суд и расстрел, предварительно закреплённые выговором всех его провинностей.       Чего-чего, а вот выговоров от Сталина Ежов терпеть не мог. Слова генсека были почти все приличные, но обидные. Нечастые, но ранящие в самое сердце. Особенно ужасными становились фразы, когда вождь оставался один на один с бывшим подчинённым, зная, что тот ничего не ответит, просто не сможет из-за своего ужасного положения. После тирады Иосиф обычно прекращал ходить по кабинету, садился, очищал трубку от табака, наполнял её новым и курил, задумчиво выпуская дым к потолку. Виновник стоял у стола, вдыхая едкий запах и не решаясь уходить, ведь разрешения не было. Без разрешения ведь нельзя… И Николай, шагая по коридорам резиденции настолько быстро, насколько позволяли ноги, чтобы поспевать за охраной, молился, чтобы в кабинете был кто-то ещё. Он не хотел быть высмеянным напоследок. Смерть принять легче, чем издевательства. Особенно в сторону его роста — того, что никто и никогда не выбирает и изменить не может, даже если хочет.       Была ночь, и всюду стояла тишина. Ежова привезли тайно, с сопровождающими и в гражданской одежде. Можно сказать, не привезли, а вырвали из временного изолятора — Сухановской особой тюрьмы, чтобы выкинуть у сталинского стола. Ведь после того, как его заподозрили в измене, пришлось расстаться с должностью, заслугами, наградами и добрым именем. Иосиф Виссарионович любил вводить в заблуждение, чтобы виновник мучился, пытаясь понять, что же будет дальше, а затем действовал неожиданно. Оставалось лишь размышлять, что за козни строил для него вождь, и Ежов бы насладился раздумиями сполна, если бы у него было время это сделать. Двери открылись, пропустив Николая с охраной в кабинет, и тут же оглушительно захлопнулись. Бывший нарком полетел на ковёр из-за толчка двух пар крепких рук.       А еще совсем недавно с ним обращались более уважительно: здоровались, называли «товарищ Ежов»…       Стены давили со всех сторон, а наступившая тишина, подобная тишине в склепе, удручала ещё больше, но мужчина встряхнулся, выпрямился, поднялся. И тут же выдохнул: возле окна стоял Берия. Не самый приятный человек, но уже хоть кто-то. Сослуживец, однопартиец, товарищ — это не про него, не про Лаврентия. Война показала, кто есть кто, и расставила всех и всё по местам. Однако он, Ежов, тоже виноват… — Ну, здравствуй, — усмехнулся себе в усы Иосиф.       Николай Иванович был неглупым и здраво представлял, что в народе вождя некоторые боятся, некоторые уважают, а некоторые, наоборот, высмеивают и ненавидят. Образ грузина в байках, ходивших по стране, был почти везде одинаков: жестокий, порой добродушный, но любящий издёвки и имеющий ярко выраженный акцент, характерный для человека родом не из этих мест. Часто образ, созданный народом, не соответствовал тому, кому его приписывали, но только не Сталину, ведь он был именно таким… Как из тех самых баек. И Ежов его ненавидел до глубины души, в то же время боясь, ведь Иосиф отправлял в лагеря миллионы людей, приказывал расстреливать сотни и тысячи провинившихся, так с чего бы ему делать исключение для одного маленького, жалкого, уже бывшего народного комиссара? — Думаю, ты знаешь, почему тебя сюда привезли? Перечислять все «заслуги» не нужно?       Поскольку Николай на приветствие не ответил, говорил лишь один генеральный секретарь. Его голос излучал угрозу и опасность, отлетая от стен и растворяясь в сумерках кабинета. Бывший нарком мельком глянул на Берию. Тот стоял у окна, будто бы даже не участвуя в этом представлении, лишь смотрел на грязный снег, мёрзнувшего снаружи охранника и собаку, ищущую пропитание на серой окаменелой земле. — Может, будешь всё-таки отвечать, Ежов? — Буду. Но когда будет и суд. Сейчас имею право молчать.       Иосиф не изменил выражения лица, а вот Берия вдруг резко утратил всё спокойствие, оторвался от окна и подскочил к Николаю с видом того, кто очень долго терпел и копил в себе ненависть, а теперь получил возможность всё высказать. — Ты! — в ярости закричал он, захлёбываясь и сжимая воротник на рубашке бывшего народного комиссара, — приставал к моей жене! Ты опозорил, обесчестил её, а значит — меня тоже! Готовил заговор против всех, чтобы нарушить дисциплину и покой! Предал свою же страну! У тебя было всё: автомобиль, собственная квартира, должность, любовь и уважение граждан, но ты выбрал другой путь! Почему?! Ответь мне! Ответь же! — Спокойно, — глухо отозвался генсек. Его голос прозвучал как-то отдалённо. Сейчас почти всё утратило своё значение, и Ежову вдруг стало наплевать, что с ним сделают. — Лаврентий, подойди.       Руки Лаврентия Павловича разжались. Он с сожалением отпустил однопартийца и сделал шаг назад. Пока они со Сталиным говорили о чём-то на грузинском вполголоса, Ежов стоял, разглядывая кабинет. Здесь ему, будучи ещё в должности наркома, приходилось бывать нечасто, поэтому некоторые детали остались неприметными — не было времени их разглядеть… Сейчас же времени было более, чем полно, и Николай старался запомнить всё, ведь ненавистный кабинет генсека, возможно, — его последний мирный оплот на Родине и во всём мире. Портрет Ленина над столом безмолвно глядел на двух мужчин, тихо переговаривающихся между собой, и на третьего, стоящего неподалёку, будто пытаясь понять, почему всё сложилось именно так. За дверью и снаружи не было ни звука, помимо ветра, и если не считать непонятного разговора двух однопартийцев, можно было бы услышать даже свои мысли, замри всё хоть на секунду.       Они говорили недолго, но достаточно для того, чтобы Николай начал слегка нервничать. На первый взгляд всё просто — отправить его в один из концлагерей или расстрелять. Неужели во всём Союзе для бывшего наркома не найдётся одной пули? Дело не в этом. Сталин медлил. Ждал чего-то. Но чего?       Воздуха в кабинете стало катастрофически мало. Ежов старался не показывать, что боится, но вышло плохо. Голова закружилась, и Лаврентий с удивлением заметил, как его предшественник тяжело дышит, потирает виски и растерянно моргает. — Я признал свою вину, — наконец заявил он устало. — На предварительном следствии я говорил, что я не шпион, не террорист, но мне не верили и применяли сильнейшие избиения. Я в течение двадцати пяти лет своей партийной жизни честно боролся с врагами и уничтожал их… У меня есть и такие преступления, за которые меня можно и расстрелять, и я о них сказал, но тех преступлений, которые мне вменёны обвинительным заключением по моему делу, я не совершал и в них не повинен… — Ты… — со злостью начал Берия, но Сталин его прервал. В глазах наркома отразились ненависть и решимость, но со взмахом руки вождя он недовольно замолчал. — Я не отрицаю, что пьянствовал, но я работал как вол… — продолжал Николай. Его голос уже не дрожал. — А если бы я хотел произвести террористический акт над кем-либо из членов правительства, я для этой цели никого бы не вербовал, а, используя технику, совершил бы в любой момент это гнусное дело… Но сейчас я готов. Я понимаю, что совершил по отношению к народу и к вашей, Лаврентий Павлович, жене… Но прошу, не нужно издевательств.       Вот и всё, можно выдохнуть. Ежов поднял взгляд на Сталина и Берию. Генсек был спокоен, как и всегда, а вот на лице последнего было чётко выражено желание убийства. О, нарком задушил бы Николая голыми руками, если бы только мог. И сделал бы с его женой то же, что Ежов сделал с его. Но Евгения мертва — убита собственным мужем, а вдоволь поиздеваться над бывшем однопартийцем не представлялось возможности, как в прошлый раз наедине… Лунный свет недобро сверкнул в очках Лаврентия, а Ежова ещё больше распалило при взгляде на эту беспомощную ненависть. В ответ он слышал молчание, а чувство вседозволенности перед смертью захлестнуло его с головой, и Николай чуть ли не закричал: — Я мечтал когда-нибудь узнать что-то такое, ради чего вы убили бы меня или подвергли бы пыткам! Делайте что хотите, я уже рад умереть! Лгать себе о том, что всё будет хорошо, но на деле лелеять своё сломанное тело и бессильно кричать в небо! Но не секреты, нет! Единственное, что вы выведаете из моего твёрдого духа — общеизвестные факты, потому что я ничего такого не совершал!       Однако Сталин лишь небрежно взглянул на бывшего подчинённого, и в груди у того тут же поселился липкий страх. — Мы не будем убивать тебя или пытать, — спокойно, даже как-то простодушно заявил генсек. — Нет, не будем. Вместо этого мы дадим тебе возможность послужить Родине ещё немного и исправить ошибки перед тем, как отойти в мир иной. Что ещё может быть лучше для тебя, Ежов? — Но товарищ Сталин! — встрепенулся Берия, поворачиваясь к генсеку. — Он же… он… — Молчи, Лаврентий! Дослушай сперва. То было вполне разумное решение, и для тебя глупо это отрицать. — И что вы сделаете? — со всё ещё напускным превосходством, однако и с долей тревожности спросил Николай. — Разденете и выставите на публику, на посмешище? Или прикажете пройти через строй, как в старые времена? — Что с тобой делать, это уже не мне решать.       Берия снова отвернулся к окну, и Ежов понял — он знает и сомневается в решении вождя, но не может перечить. Живот скрутило от неприятного предчувствия, а Иосиф, тем временем, невозмутимо продолжал: — Видишь ли, Ежов… ты человек неглупый, и кому, как не тебе, знать, что за всё нужно платить, — от этих слов у Николая резко вспотели ладони, — один из наших попал в плен. Обойдёмся без имён, просто знай, что это важный человек для нашей победы. Немцы выдвинули условие обмена нашего на их офицера, однако семьдесят вторая статья подразумевает обмен здоровыми военнопленными, а их офицер сейчас ранен и находится в одном из госпиталей… — Причём здесь я? — севшим голосом прошептал нарком. — Повторюсь, необходимо спасти нашего, а чтобы подтвердить всю серьёзность намерений, я предложил выслать им тебя под залог, чтобы того человека не тронули и оставили в безопасности. Он находится в плену уже двадцать дней, и с каждой новой датой его жизнь больше и больше ставится под угрозу. А ты… ты как раз послужишь отличной перестраховкой. Ведь никто не знает, что ты был на грани расстрела. По должности ты всё ещё секретарь и председатель Комиссии партийного контроля, а значит — влияние имеешь. — Товарищ Сталин, но если немецкий офицер умрёт от ранений? Тогда что? — снова вмешался Лаврентий. — Не умрёт. За ним приглядывает один из лучших врачей. Главное — чтобы состоялся обмен. А что будет с Ежовым — дело последнее. Всё равно он хотел умереть.       Николай тяжело сглотнул и перевёл взгляд на портрет Ленина. Тот спокойно смотрел на него сверху, широким жестом указывая на красное знамя. И на душе стало смертельно тоскливо и плохо. Не от того, что скоро, возможно, придётся принять пытки или казнь… не от положения страны, а от того, что он — как подстилка. Как балласт, который при первой же возможности выбросят, чтобы облегчить ношу введённого политического режима. Как запасной вариант, второй сорт, ненужная вещь, «перестраховка». А ведь Владимир Ильич хотел равенства для всех… «Глупости», — мотнул головой Николай и выдохнул. — «Сам виноват».       И дальше всё как в тумане. Его забрали. Слегка смущённый и растерянный Берия, спокойный Сталин, Ленин на портрете, кабинет — всё это стало удаляться от глаз. Как удалялся и его прежний образ жизни, состоящий из пьянства и разврата. Его ненавидели многие. Но то были те, кто знал, чем занимался предшественник Берии; народ же продолжал в неведении восхищаться наркомом и называть города в его честь… Иногда становилось совестно, и Николай раскаивался. Однако стоило ему увидеть бутылку алкоголя, как всё возвращалось на круги своя — забывались все грехи, и деятель полностью погружался в распутную жизнь. После домогательств Лаврентия всё это перестало совершаться, но в глазах Иосифа имело место быть. С мужчинами Ежов спать перестал и на жену даже смотреть не мог — теперь его психика была почти доломана, и когда чьи-то руки расстёгивали ремень, Николай испуганно отскакивал в сторону. Однако во время его нахождения на посту наркома внутренних дел было совершено много других непростительных деяний…       Кто же знал, что именно после последнего терпение Сталина лопнет?

***

      Снова вернуться к осознанной жизни Николай Иванович смог только спустя несколько часов от мощного тычка в живот, тут же застонав и скрючившись от боли. Перед глазами всё поплыло, размыто показались чьи-то сапоги, и Ежов понял, что лежит на земле, пачкая руки в пыли и спиной чувствуя мелкие камешки. Осознание пришло не сразу, но затем поразило хуже молнии. Нарком шумно сглотнул от страха. Его куда-то привезли. — Что происходит? — чуть ли не взвизгнул он возмущённо, но затем вспомнил слова Сталина и всё, что произошло в кабинете. Как его схватил Берия, и как ему стало неприятно и страшно.       Чужие люди. Чужой язык. Совершенно незнакомые лица: злые, недружелюбные, безразличные. Они не будут восхищаться им и уважать, а наоборот, не упустят возможности бросить оскорбление или ударить. Владелец сапог, которые Николай видел минуту назад, пребывая в состоянии непонимания, пнул его в бок и рывком поставил на ноги, не обращая внимания на то, что бывший нарком шипит от боли. Тело невольно задрожало. Ежов понял, насколько все эти немцы выше и крупнее его, и как легко они его убьют, если захотят или получат приказ. — С-сука, — выдохнул он, держась за ушибленное место. — Усатая мразь. Н-ненавижу!       Впереди, далеко-далеко, но на видимом расстоянии возвышалась громада многоэтажных величественных зданий, при взгляде на которую чужой в этом городе почувствовал себя ещё более жалким, уронив самооценку на дно. Кругом была ночь, и силуэты всё ещё виднелись смутно, даже когда зрение восстановилось.       Кто-то подошёл к Николаю и закрепил на его тонких запястьях наручники, затем посадил в машину. Обострённые в темноте чувства улавливали многое: скулёж собак, звуки шагов по пыльной дороге, разговоры и грубый смех. Он боялся. Ежов знал, что с ним никто не будет церемониться, и что он — груша для битья вместо пленённого русского офицера, которого должны были обменять на раненого немца. Всё же Сталин сумел придумать хорошее наказание. Когда-нибудь это должно было случиться, ведь в начале своей карьеры нарком понимал, что сознательно загоняет себя в ад.       Николая доставили к какому-то небольшому домику, где продержали около двух часов. Всё это время немец, который был с ним в машине, ходил туда-сюда и не стоял на месте. То и дело звонил телефон, он принимал звонки, разговаривал с кем-то, затем клал трубку, снова брал, пока не пришло время опять куда-то ехать. День сменял ночь, воздух пах свежестью, влажной землёй и лесом. Кругом были деревья без листьев, на земле лежал тонкий слой снега. Ежов, прибывший сюда без зимней одежды, дрожал, сидя в машине без верха, но старался не привлекать лишний раз к себе внимание.       Ехали долго и молча. Редкий снег летел в лицо, заставляя щуриться и вертеть головой, ведь руки были больно скреплены за спиной наручниками. Автомобиль начал ощутимо подниматься в гору. Леса закончились. Начались горные склоны, где из-под тонкого слоя снега проглядывала прошлогодняя пожелтевшая трава. Ежова никто не держал, он мог попросту попытаться перепрыгнуть через боковую дверь и сбежать. Велик был шанс получить пулю в спину, но возможность оказаться на свободе, пусть и в непонятном месте, была лучше. Однако нарком просто не мог бежать и не хотел пытаться. Тоска и гадкое, сковывающее душу чувство страха поднимались изнутри к рёбрам, сдавливали лёгкие, сжимались цепкой хваткой на горле, приковывали к месту, вжимали в кожаные сидения. Он здесь один. Совершенно один, вдали от дома, брошенный на произвол судьбы, на скорую погибель, что бродит где-то рядом. Николай её чувствовал всем телом — оно дрожало (только от холода ли?) и начало дрожать ещё больше, когда вдали на горе показался дом.       При приближении странной постройки, не похожей на барак концлагеря или подвал пыточной, сердце бесновато запрыгало и забилось о грудную клетку как пойманная птица о стекло. Машина остановилась, его грубо выволокли наружу. Ноги подогнулись, и Николай упал в снег, уткнувшись щекой в ледяную землю и не имея возможности даже помочь себе руками. — Куда вы меня привезли? — возмущённо взывал он, зная, что никто не поймет и слова на русском. — Если хотите убить, то убейте сейчас! Я ничего не знаю, что могло бы вам пригодиться! Меня не допускали до важных документов последние два года! Я вообще был в тюрьме!       Всё происходило в глубоком молчании. Бывшего наркома никто не слушал. В предрассветных сумерках его небрежно подняли, поставили на землю и довели до дверей, которые зловеще открылись прямо перед носом и, скрипнув на прощание, захлопнулись за спиной. — Пустите меня! Немедленно!       Николай изо всех сил забарабанил по деревянной поверхности, в довершение пнул её сапогом, затем в отчаянии обернулся. И тут же застыл в удивлении.       Он ожидал увидеть что угодно: пыточную, крематорий, клетку с крокодилами или палача, готового казнить кого угодно, но ничего этого в незнакомом доме не оказалось. Нарком находился во впечатляющей комнате, коей являлся конференц-зал. Вокруг стояло множество уютных кресел, небольших столиков; стены были увешаны дорогими коврами и картинами. Мраморный камин, являющийся неизменной частью роскошного интерьера, придавал помещению некую помпезность, но тем не менее, в центре внимания мужчины оказалось огромное панорамное окно, которое открывалось и закрывалось с помощью электромотора. Внизу был горный склон и множество камней, но если спрыгнуть удачно, можно и остаться в живых.       На полу был расстелен ковёр, и только тут Николай обратил внимание на то, что в наручниках и грязных сапогах стоит прямо посередине комнаты. Неожиданно в отдалении послышались чьи-то шаги, и он тут же заметался, словно загнанный в угол дикий зверёк. Открылась дверь, и в зале появился солдат в форме СС, за ним — неизвестная девушка, выглядевшая решительно настроенной, а последней в дверях показалась… Ева Браун.       Неофициальную невесту рейхсканцлера Ежов видел лишь на фотографиях и никогда не считал привлекательной. Наоборот, она ему совершенно не понравилась. Ева была чуть полноватой, но при этом живой, вполне жизнерадостной, даже несмотря на войну, и энергичной. И врага-иностранца встретила с таким же необыкновенным дружелюбием и улыбкой. — Здравствуй, — поздоровалась она с ним как с ребёнком. Ежов мысленно закатил глаза. С ним вечно так обходились из-за роста, хотя этой Браун он мог сгодиться и в отцы. — Надеюсь, они не слишком плохо с тобой обходились.? Нам ты ещё нужен целым…       Немного отойдя от шока, нарком понял, что Ева говорила на немецком, а на русский всё переводила высокая немка, стоящая рядом с ней. — …Если плохо, то только скажи, я прикажу с ними разобраться! С тобой всё хорошо?       Голоса — приятный высокий и грубый низкий — двоились. Некоторое время мужчина всё ещё стоял в ступоре, пытаясь найти подвох в этом показном дружелюбии. Он ожидал побоев и пыток, но оказался в прекрасном доме, что определённо сбивало с толку. А теперь ещё и такое гостеприимство вместо ругани и издевательств. — Отвечай! — неожиданно рявкнула незнакомая девушка и бросила на наркома испепеляющий взгляд. — Всё нормально, — ответил ей Николай и попытался скрыть руки, чтобы не быть уличённым во лжи. От волнения он даже начал заикаться: — П-почему меня сюда привезли? Предупреждаю, я не знаю ничего важного о нашем вооружении, потому что долгое время был в тюрьме! З-зачем я вам нужен? — Не волнуйся, мы не собираемся тебя убивать. Ты здесь… как гость. — Мне слабо верится в вашу честность. С гостями так не обращаются.       Ева кивнула девушке, и та быстрым шагом приблизилась к Ежову. Тот рефлекторно попятился и вытянул руки вперёд, защищая голову, но удара не последовало. Через секунду наручники, звякнув, упали на пол. — Я забыла представиться, — как ни в чём не бывало продолжала пассия рейхсканцлера, пытаясь донести что-то через переводчицу. — Меня зовут Ева Браун. Может, вам и доводилось раньше про меня слышать. А это — Бригитта Гизе, моя близкая подруга. Также она — моя охрана и переводчик. Бригитта учит русский с самого детства и хотела даже как-нибудь побывать у вас в стране, но из-за определённых условий ничего не вышло…       Гизе была девушкой высокого роста и спортивного телосложения. Когда она встала рядом с Николаем, положила свою крепкую руку ему на плечо и устремила сверху вниз недоверчивый взгляд карих глаз, тот сразу же ощутил себя жалким, словно провинившийся ребёнок, готовящийся получить нагоняй от матери. — Вы хоть понимаете, как абсурдно это звучит? — всё же нашёлся он. — Я ваш враг, а вы называете меня гостем? Говорите как есть! И как… как вы вообще узнали про меня? Обмен военнопленными — это государственное дело, а вы не имеете права вмешиваться!       Ежову показалось, что пальцы немки после этих слов довольно сильно сжали его плечо, а ногти оставили заметный след на коже. Ева же не изменила выражения лица и, не скрывая, ответила: — Когда ты без пяти минут невеста фюрера, то перед тобой открываются такие возможности, о которых, будучи простой девушкой, не приходилось даже мечтать. А нужные связи и вовремя подслушанный разговор могут сделать ещё больше, стоит только мне попросить! Ведь никто не хочет расстроить любимую рейхсканцлера! — Что же мне здесь делать? По-вашему, я немного поживу у вас в замке, а потом вернусь домой?       На самом деле Николай тянул время вопросами, выискивая пути отхода. За дверью — неизвестный коридор, вход заблокирован снаружи, остаётся лишь окно. Он прикинул в голове — до земли метра два… — Не совсем так, — Браун ничего не замечала и продолжала беспечно щебетать. Наркому это было только на руку. — Мне ещё нужна будет некоторая помощь, но я уверена, что мы быстро со всем разберёмся! — Вот как? И какая же, простите, помощь от меня требуется?       Пока девушка подбирала слова, в голове у Ежова всплыл немой приказ «бежать!», и ему мужчина сопротивляться не хотел. Вырвавшись из цепкой хватки Бригитты, как вода утекает сквозь пальцы, он быстро (насколько позволяли короткие ноги) бросился к окну, надеясь, что будет не очень больно падать. За спиной послышался топот — Гизе среагировала мгновенно и почти дышала ему в спину, но прыжок с большой высоты её остановил. Разбив собственным весом стекло, Николай в окружении осколков долетел до земли, но приземление вышло не очень удачным. Внутри тяжело ухнуло. В руки впилось что-то острое — сначала еле ощутимо, но затем перерастая в нестерпимую боль, а колено, в которое его недавно пнули, мгновенно отказалось работать, отчего Ежов распластался на земле, скуля, как раненый зверь, не столько от боли, сколько от обиды и унижения. Земля была холодной и мокрой, ветер дул по самым низам, но ему было уже наплевать. Над головой огромным потолком раскинулось серое небо, и пусть он в плену, — умереть не стыдно. — Вот же гад! — кто-то приземлился рядом с Николаем и схватил за руки. Боль отрезвила упавшего — так он понял, что всё ещё жив.       Ева и Бригитта выбежали из запасного выхода. Нарком зажмурил глаза, опасаясь ударов, но никто не собирался его бить. После недолгой паузы вместо пинков Ежов почувствовал, как его, словно тряпичную куклу, поднимают, закидывают на плечо и куда-то несут. Тот, кто его нёс, явно обладал большей силой, поэтому вырываться было глупо. Гизе, плетясь сзади, о чём-то говорила девушке рейхсканцлера, но разобрать было ничего нельзя. Терять сознание после падения Николай не хотел, хоть и ощутимо ударился головой о землю. На затылке даже чувствовалось что-то влажное — кровь или снег — неважно. Он — ничтожен. Хотя бы потому, что позволяет себя вот так поднимать и таскать, хотя ещё тогда, после домогательств Лаврентия, поклялся, что не позволит никому притрагиваться без разрешения. Оказалось, что все обещания — пустые слова. И когда кто-то, положив его на кровать, начал стаскивать с ног сапоги, предварительно сняв пальто, нарком тоже ничего не сказал. Сквозь ресницы он видел потолок, красивую люстру со множеством стекляшек и часть стены. Старался бороться, не закрывать глаз, не засыпать. Твердил себе мысленно: «Не надо, не надо! Не спи, Ежов!», но в итоге так и не смог справиться с отяжелевшими мыслями. Глаза закрылись сами по себе, и Николай провалился в забытьё.

***

      Он пролежал около восьми часов так, как его положили сначала, раскинув руки и не шелохнувшись. Снов не было, только дурные короткие видения. Пару раз нарком силился открыть глаза, но ничего не удавалось, хотя в мыслях, даже почти спящих, всё ещё теплилась надежда на спасение. Когда мозг уже окончательно проснулся, мужчина, ещё не открыв глаз, почувствовал, как на нём кто-то сидит, к тому же стало весьма трудно дышать. После того, как Николай слегка поморгал, пелена перед глазами растворилась, и теперь он совершенно чётко видел лицо Евы Браун.       Она, совершенно не стесняясь, расположилась на его груди в той же позе, как при катании на лошади, и, видимо, очень ждала, когда «гость» очнётся. Ресницы Николая дрогнули. Он запаниковал, оказавшись под кем-то. С Берией в прошлый раз вышло также — он просто не мог сопротивляться, пока Лаврентий Павлович снимал с него штаны, наступив на руку сапогом… — Доброе утро! А точнее, добрый вечер. Ты ведь проспал почти весь день.       Оказалось, Бригитта была тут же, просто находилась вне его поля зрения. Её голос раздавался откуда-то со стороны двери. — Что вам от меня нужно?! — в очередной раз выкрикнул вопрос Ежов, надеясь получить хоть какое-то объяснение всему этому сумасшествию. — Я же сказал, что ничего не знаю про силы Союза! На кой чёрт тогда я вам сдался?! — Да никому не нужна информация о твоей стране! Глупый! Ты разве ещё не понял? Мне не нужны никакие данные, мне нужен ты.       Это прозвучало спокойно и без всякой угрозы, но Николай услышал только садистские намерения в этих словах и тут же задергался, пытаясь высвободиться из-под веса Евы. Взгляд упал чуть ниже её лица — туда, куда ранее нарком опасался смотреть. Девушка была одета в одну шелковую ночнушку, но вместо того, чтобы остановиться и поддаться соблазну, как сделал бы пару месяцев назад, Ежов принялся вырываться ещё упорнее. — Отпустите меня, я же ничего вам не сделал! — почти визжал он. — Я не хочу, лучше убейте!       Браун только сильнее сжала ногами его туловище и вдруг схватила за волосы, отчего нарком ойкнул и затих, боясь, что ему снова причинят боль. Всё и так ныло. Он ведь несколько раз падал… «Он боится, когда его трогают? — удивлённо подумала Браун, находя свою мысль логичной — «гость» так и выворачивался из её хватки, а как только она начала к нему прикасаться, затих. Но вместо того, чтобы продолжать мучить несчастного наркома, она только позвала по-немецки: — Бригитта, милая, погляди на него! Он довольно красив, ты так не считаешь? Для такого возраста определённо неплохо! — Что вы шепчетесь? — продолжал взывать Ежов, боясь незнакомого акцента. Вертеть головой у него не получалось, ведь несколько прядей могли быть вырванными сразу от резкого движения, выходило только судорожно дышать. — Слезьте с меня! У меня уже ноги затекли! — Может, и красивый, но не в моём вкусе. Да и мелкий какой-то, — ответила Бригитта, не обращая внимания на сопротивление пленника. — Не забывай, Ева, что он русский. Всё же водиться с ним — дело опасное. Я понимаю твои мотивы, но правда не стоит… Он тебя недостоин. Ты можешь завести любовника из наших, если захочешь. Ты ведь красивая, от мужчин не будет отбоя… — Ты правда считаешь, что я красивая? — девушка слегка покраснела от комплимента, и это не укрылось от Николая. Он всегда был внимателен до таких мелочей. — Пожалуй, ты права. Я не буду принуждать его к этому. Но, может… пусть тогда смотрит? — Ты уверена? — Да. Но только если ты хочешь снова… — Хочу.       Между немками возникла неловкая пауза. Гизе стояла около минуты, переминаясь с ноги на ногу и сжимая кулаки, но потом словно опомнилась и схватила «гостя» за руку, давая подруге возможность слезть. Ничего не понимающего мужчину грубо стащили с кровати. Ежов рефлекторно прикрыл голову, готовясь к избиению, но вместо этого Бригитта начала привязывать его руки ремнём к ножке тяжелого дубового стола. Привязывала торопливо, раскрасневшись, и даже не проверив узел, но стянула так, что Николай скрипнул зубами от боли.       Он не сразу понял, в чём дело, но когда Ева задёрнула шторы, а Бригитта закрыла дверь, начал догадываться. Ждать развязки долго не пришлось — девушки набросились друг на друга, словно готовясь убить, также решительно и быстро. Их души сцепились между собой голодным зверьём, но телам было этого мало. Сорочка Евы оказалась на полу, а сама Браун бесстыдно увлекла переводчицу в запретный поцелуй, блуждая руками по её телу. Ежов зажмурился, но, увы, всё ещё продолжал слышать стоны.       Он ненавидел себя, забившись в угол, и к тому же, слушая томные вздохи модели и переводчицы, привязанный к столу в полутьме комнаты, начал вдруг понимать, что постепенно обретает ненависть к своей стране, лично к Сталину и Берии. Первая мысль об этом ужаснула Ежова. Он не хотел становиться тем, чьи «заслуги» ему приписывали, — врагом народа, но потом, вспомнив всё, что с ним делали дома, успокоился. Лаврентий сломал его, а Иосиф отправил сюда, в эту обитель разврата и унижения. Прошлый образ жизни нарком пытался забыть, но безуспешно. Из-за бывшего коллеги, Берии, он теперь не мог спокойно воспринимать то, чем занимаются почти все взрослые люди, хотя сам когда-то жил от постели к постели, сегодня с одним, а завтра — с другим. Даже женщин стал бояться. Начинал нервничать, когда дело доходило до прелюдий. И эта своеобразная пытка в виде двух предающихся соблазну девушек была бы безобидной, попади он сюда на полгода раньше. Но не сейчас, нет. Теперь Николай уже не мог спокойно видеть и слышать их. Он прижался к холодной стене, зажмурив глаза и горячо шепча… молитвы? «Боже, товарищ Ежов, как и когда вы до такого докатились? Вы же всегда были атеистом, неверующим! Так что же случилось?» — возник в голове образ Сталина с характерным акцентом. На вопрос мужчина предпочёл не отвечать, прогнав видение ненавистного генсека.       Но Ева и Бригитта никуда не делись. Нет, теперь они даже стали стонать громче, совершенно не опасаясь быть услышанными, двигая бедрами навстречу друг другу, выгибаясь и творя самые что ни на есть развратные вещи. Так Николай понял, что никто, кроме него самого, ему не поможет. Бог бросил его ещё на границе с рейхом, даже если и существовал. В этом месте нет ничего святого. А ещё нарком понял, что начинает в какой-то степени сочувствовать Гитлеру, и уже почти не удивился. Он всё ещё продолжал ненавидеть диктатора за всё, что тот сделал, но Ева Браун казалась настоящим Дьяволом в юбке, хоть пока что не сделала для него ничего плохого. «Я ужасен», — мелькнуло в мыслях. — «С мужиками спал, пьянствовал, страну свою почти предал. Остаётся теперь только умереть. Я даже смерти от пули не достоин теперь, не то, что жизни. Сдохну от голода, холода или побоев, как последняя шавка.»       Ежов никогда не думал, что будет предаваться мрачным раздумьям в одной комнате с двумя стонущими девушками. Мысль о самоубийстве ясно встала перед глазами, затмив собой воспоминание о том, как после всего пережитого ужаса и обиды, он воткнул ручку Берии в бок и услышал крик — единственное приятное мгновение во всей той идиотской ситуации.       И только ещё прочнее засела в голове, когда Браун и Гизе со вздохом откинулись на подушки.

***

      По подсчётам Ежова прошло уже две недели с того момента, как он попал сюда. И с каждым днём ему становилось всё хуже и хуже от вопросов без ответа, психологического, бесчеловечного, умышленного насилия и унижения. Сможет ли он когда-нибудь отсюда выйти? Когда закончится война? Какова сейчас расстановка сил? Когда же, наконец, тот немецкий офицер вылечится и приедет на родину, чтобы его, Николая, перестали мучить? Знал ли Сталин, что его привезут именно сюда?.. — Наверняка знал, гнида усатая, — устало, даже в какой-то степени смиренно и отречённо шептал нарком, просыпаясь утром в мягкой кровати. Это были его первые слова, с них начинался каждый новый день.       Николаю дали комнату, пусть и с заколоченным окном. Дали новую одежду. Хорошо кормили, но он намеренно почти ничего не ел. Когда прислуга приносила поднос с завтраком, обедом или ужином, мужчина ставил его на середину стола, чтобы было видно, слегка притрагивался к еде, а затем садился у окна и разглядывал сквозь щели в досках уже въевшиеся в мозг виды: горные склоны, клочок голубого мартовского неба, прогуливавшихся по дороге солдат, от чьей формы рябило в глазах. Охраны здесь было около двух тысяч человек, и даже если бы он попробовал сбежать, всё равно бы не вышло. Расставаться с жизнью тоже не хотелось, пока в душе теплилась надежда. Маленькая, но всё равно надежда. Ежов похудел, осунулся и ходил бледный, молча выполняя все требования Браун и Гизе.       Об него тушили сигареты. Часто просто так, от скуки. Ева с Бригиттой часто проводили время вместе, пока рейхсканцлер был занят государственными делами, и никто не догадывался об их отношениях, поэтому можно было закрыться на верхнем этаже и спокойно курить, используя вместо пепельницы его, Ежова. И Николай терпел, не желая доставлять им удовольствие своими криками. Как партизан, попавший в плен, а затем — на допрос. После оставления множества ожогов на плечах и шее попавшего в опалу мужчины, Ева шутливо целовала того в щёку. Николай так и не понимал, зачем она это делала. А потом на него ставили ноги. Браун часто читала или вышивала, сидя на спине наркома, либо сложив на той же многострадальной, худой части тела свои ноги. Но всё же тяжесть пережитых унижений и ошибок была больше, и это нарком терпел.       Вечер теперь стал для него самым нелюбимым временем суток. Большинство людей из охраны и прислуги освобождались в семь часов. Некоторые уходили куда глаза глядят, бродя по окрестностям, некоторые засыпали, утомившись после трудового дня. Для Ежова же всё только начиналось. Ева часто уезжала в город, либо на прогулки, возвращаясь только под вечер. И тогда он выходил из душного круга собственных мыслей, открывал клетку предположений, в которой сидел весь день без воды и еды, становясь тем, кем хотела его видеть избалованная чёрная душа девушки.       Правда однажды Ева задержалась, а Николай об этом не знал. Как только открылась дверь, он вскочил с кровати, но вместо приветливого личика Браун увидел высокую фигуру Бригитты. И не успел опомниться, как получил мощный удар под дых, а затем и по лицу.       Медленно сползая на пол по стене, нарком успел отразить следующий удар, скрестив руки над головой. — Я ничего не сделал, клянусь! — на выдохе выпалил он. После удара в живот весь воздух из легких куда-то вдруг делся, и мужчину согнуло напополам. — Я знаю. И за это сейчас получаешь.       Девушка в последний раз пнула его, и затем, схватив за одежду, подняла вверх, да так, что ноги пленника оторвались от пола. — Значит так, слушай сюда! — без Евы оказалось страшно. Только её присутствие ограничивало сумасшедшую и жестокую переводчицу, а теперь она могла сделать с несчастным Николаем всё что угодно! Голос девушки оказался ещё грубее и ниже, чем представлялось раньше, но открыв глаза и смело глянув Гизе в лицо, мужчина заметил во взгляде неподдельную злобу и… ревность. — У меня мало времени! Ева — моя, понял?! Ты должен исчезнуть отсюда! Делай что хочешь, но чтобы в скором времени убрался! — Как я это сделаю, п-позволь узнать? — спокойно ответил Ежов. Гизе говорила на русском хорошо, с лёгким акцентом, и общаться он решил с ней на равных. Однако девушка сильно вжимала его в стену, и говорить становилось всё труднее. — Ты ревнуешь? — Самоубийство. Иначе я убью тебя сама. Считай, что у тебя есть шанс умереть с честью, от своей руки, а не от моей. И ревность здесь ни при чём, я просто не хочу, чтобы ты мешал нам. — Почему ты не позволишь мне с…сбежать? Подговори охрану, пронеси ключи, если тебе так хочется, чтобы я у-ушёл. Сам я почти ничего не могу. — Всегда найдётся крыса, которая расскажет, кто помог тебе с этим. Тогда я потеряю всё: честь, жизнь, а главное — доверие Евы. — Ты её л…любишь, верно я понимаю?       Гизе посмотрела на него, словно на идиота. Её хватка слегка ослабла, на щеках выступил лёгкий румянец, но тут же исчез. — Браво! Неужели ты догадался? А то, что мы кувыркались при тебе, ничего не значит?!       В ту минуту девушка показалась наркому слабой, временно растерявшей всю свою хватку. Но Ежов не перестал её ненавидеть. Наоборот, он мгновенно сообразил, что Бригиттой можно манипулировать с помощью её чувств к Еве. И надежда в душе вдруг стала больше, засветилась и заполнила грудную клетку тягуче-радостным чувством скорого освобождения и свободы. — Тогда, — нагло заявил Николай, перехватывая руки Гизе и немного освобождаясь от её оков, — попроси её меня отпустить! Если она тебя любит, то согласится. Ну, а если нет, то тогда любит меня. — Вздор! Для тебя роль пепельницы, тряпки для пола и подставки для ног — проявление любви? Да она же просто забавляется с тобой и в любой момент может приказать расстрелять! — Поверь, если бы она хотела, чтобы я умер, то давно бы убила меня собственноручно. Так что же ей мешает?       И без того тёмные глаза Бригитты потемнели ещё больше. Она с новой силой прижала Николая к стене и влепила звонкую пощёчину. Щека наркома тут же заалела от хорошо поставленного удара переводчицы, а девушка в бешенстве закричала: — Шантажировать меня вздумал, мелкий гад?! Да я же тебя прихлопну как муху, если захочу! — Прихлопни. Мне насрать. Всяко лучше, чем унижаться тут перед вами, — спокойно ответил Ежов, чтобы через секунду получить в глаз.       Вдруг снаружи послышался шум автомобиля. Гизе приподнялась, не отпуская наркома, и глянула в окно. Затем приняла прежнее положение и как-то быстро заговорила: — В общем, я тебя предупредила. Ты знаешь, что будет, если не сделаешь то, что я скажу. А чтобы убедиться в правдивости твоих намерений, нужно подписать документ кровью. — Ты с-свихнулась! Какой еще документ?! — вскричал Ежов в ужасе, что сейчас его будут резать. — Ты сумасшедшая, идиотка! Тебе лечиться нужно!       Бригитта ничего не ответила и торопливо извлекла из кармана что-то тонкое и острое. Николай побледнел, мельком увидев эту вещь. Шило. Маленькое, но весьма опасное. — Знаешь, почему из носа идёт много крови? — поднеся иглу к носу пленника, девушка расплылась в пренеприятнейшей улыбке. — Потому что там много капилляров. Зато запомнишь на всю оставшуюся жизнь, каково это.       Мужчина замотал головой, умоляюще глядя на Гизе, однако не произнося ни слова. Он рассчитывал, что немка не будет втыкать шило куда попало, если не сможет прицелиться, но та как назло повысила голос: — Прекрати вертеться, иначе я выколю тебе глаз! Остановись, кому говорят!       Спас Николая звук открытия входной двери. Из-за тишины, стоявшей в доме, было слышно даже то, что происходило на улице. Ева Браун вернулась с прогулки и первым делом позвала Бригитту. Её звонкий голос никак нельзя было пропустить, поэтому Гизе с сожалением схватила наркома за руку и коротко пригрозила: — Расскажешь ей — изобью тебя ещё раз. Пошли.       Она поволокла Ежова по лестнице и в прихожей небрежно отпустила так, что мужчина упал прямо в ноги к невесте рейхсканцлера. — Облизывай туфли, — властно приказала Гизе, стоя сзади, но Николай Иванович ничего не ответил и не сделал. Он не хотел быть униженным настолько. Это было для него самым дном — слизывать грязь с чьей-то обуви, как собака, готовая служить за обглоданную кость. И нарком поднял голову, выражая непокорность, уже приготовившись к побоям. — Бригитта, ну что ты, какое «облизывай»? Поднимайся, не надо ничего делать, — мягко сказала Ева, помогая Ежову встать, вместо того, чтобы подыграть спутнице. — Боже, что с тобой случилось? Какой большой синяк! — Упал, — мрачно буркнул мужчина, и Бригитта бесстыдно перевела это своей подруге. — Нужно будет приложить лёд. Все отметины на теле, что нанесла не я, не должны существовать, — не обращая внимания на упрямое ежовское «не надо», заметила Браун и поставила на пол пакеты, которые принесла. — А я выкупила кое-что у одной старой знакомой. Это «кое-что» — интересное! Нужно будет сегодня опробовать, как считаете?       О том, что лежало в пакете, Николай даже знать не желал. Ему вдруг стало всё равно и абсолютно захотелось наплевать на то, что будет. Надежда на спасение погасла с новой покупкой Евы, и мужчина решил, что больше нет смысла себя обманывать и лгать о светлом будущем, которого нет. Две, три, четыре недели он будет находиться тут, в обществе двух сумасшедших садисток, которые делают больно не столько физически, сколько морально, желая просто развлечься. Избалованная, окружённая роскошью, без пяти минут законная жена рейхсканцлера; её подруга-любовница, по совместительству переводчик и охрана, и он… скромный, уже бывший государственный служащий, осуждённый за всё, что только можно, и за что нельзя, наученный горьким опытом терпеть все нападки свыше. Маленький, слабый, как ребёнок, он больше не желал так жить, ясно понимая, что не сможет вытерпеть новую порцию издевательств. Но и что-то с собой сделать тоже не мог, ведь любовь и стремление к жизни были выше. Кем-то неведомым заложенная на подсознательном уровне программа работала вот уже сорок с лишним лет, и Николай шёл перед Бригиттой, всё норовя повернуть голову и посмотреть в незаколоченные окна, чтобы увидеть небо, такое ясное и родное, — такое же, как и дома; увидеть природу, которой всё равно на войну и на людские проблемы, отдельную жизнь в виде птиц, летающих свободно, не то, что он; увидеть траву, пробивающуюся к свету через скалы, и ощутить себя поражённым этим жизнелюбием, пусть и бессмысленным, но упрямым. Вспомнить старуху-мать, племянников, однопартийцев, всех простить и не держать в себе зла, ведь осознание того, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на злобу, пришло, пускай поздно, но пришло в такой момент. Может, он просто был глупым, как те, что убивают друг друга просто так из-за слова «война». Может, он был слепым всю жизнь и не видел, как живут свободные люди, и что же такое жизнь во всех смыслах этого слова. Приказывал расстреливать, пил, занимался развратом и предательством вместо помощи своей стране. Жил сегодняшним днём, не задумываясь о будущем, и о том, что однажды его может просто не стать. — Чувствую, прекрасный будет вечер, — щебетала Ева, откровенно не стесняясь переодеваться перед Ежовым и Гизе. — Ещё я купила вина и новых книг. Понимаешь, что это значит?       О, да, он понимал. Девушка закинула стройные ноги на спину бедного Николая Ивановича, в одну руку взяла бокал, а в другую — книгу. Нарком до этого мог только морально чувствовать себя подстилкой или подставкой для ног. После разговора с Бригиттой всё как-то изменилось. Сейчас же он ощутил это физически, и данное положение, несмотря на свою безобидность, впервые являлось ужасно унизительным. Согнувшись в три погибели, мужчина упёрся локтями в пол и буравил взглядом блестящий лакированный паркет. Чтобы переключить своё внимание с очередного чувства позора и обиды на что-то другое, Ежов разглядывал шрамы и синяки на своих руках, застрявший между ножкой кровати и стеной гвоздь, разноцветные нити в ворсе ковра, оставшиеся после вышивки Евы. Будто бы всё это имело сейчас значение.       Неожиданно его взгляд, ранее блуждающий по низам, устремился вверх. Николай с трудом поднял голову и увидел вязальную спицу на краю стола. Она застыла в опасной близости от падения, но всё же держалась, балансируя в сантиметре от пропасти. Неожиданно в душе снова появилась маленькая надежда, и дело заключалось не в том, что он, маленький и худой, как эта спица, точно также балансировал на острой грани, а в том, что этот неприметный на первый взгляд предмет рукоделия мог бы здорово ему послужить орудием убийства. Ева читала, неторопливо отхлёбывая вино из бокала, и не обращала внимания на наркома. Для неё он и впрямь стал подставкой для ног. Бригитта была занята разглядыванием пейзажей Бергхофа, сидя у большого окна. Дотянуться бы только… дотянуться до спицы…       Словно спасение среди ясного дня, тишину дома прорезал телефонный звонок. Давление ног девушки на спину стало чуть меньше, и Ежов с облегчением вздохнул, когда она встала с кровати. Гизе всё ещё стояла к нему спиной и, казалось, была увлечена чем-то, происходящим снаружи, поэтому Николай решился действовать. Резко выпрямившись, отчего по телу прошла неприятная боль, он бросился к столу и успел схватить тонкий предмет, прежде чем Бригитта опомнилась. — Не подходи! — торжествующе воскликнул он и тут же застонал от боли. Немка без капли сожаления выкрутила его руку под невообразимым углом. Казалось, тонкое запястье вот-вот сломается напополам! Ладонь разжалась, и предмет самообороны с металлическим звоном упал на пол.       В следующую секунду в лоб Николая Ивановича упёрлось дуло неизвестно откуда взявшегося пистолета.       Перед Сталиным он отчитывался сотни раз; оказывался униженным — ещё больше, но под дулом пистолета фактически стоял впервые. Раньше Николая хотели приговорить к расстрелу, но в холодной камере Сухановской тюрьмы наркома несколько раз охватывало чувство, что это всё это — неправда, розыгрыш, шутка. Поэтому и сейчас, мелко дрожа от страха, мужчина с готовностью подался вперёд и выдавил: — Ну, стреляй, сука. Стреляй! Давай! Мне уже всё равно!       Вместо этого Бригитта приказным тоном рявкнула: — Открой рот! Открой, иначе я выстрелю тебе прямо между ног!       Послышался щелчок, и губ Ежова коснулось холодное и твёрдое дуло. Даже противный запах ружейной смазки ощущался. В следующий миг Николай почувствовал, как «Mauser» раздвигает зубы и упирается в нёбо, полностью проникая в ротовую полость и оставляя на языке отвратительный металлический привкус железа и пороха, отчего уже готов был раскашляться, если бы мог. — Попробуй, — издевательски протянула девушка. — Нравится? Не сомневайся, если ты хоть пальцем тронешь Еву без её разрешения, я обязательно угощу тебя свинцом. Или ты забыл наш разговор?       Глаза наркома наполнились слезами. К горлу подкатила тошнота, а из уголка губ вырвалась тонкая нить слюны. Он запрокинул голову, но Гизе даже не думала вытаскивать оружие. Вместо этого она начала двигать им туда-сюда, загоняя по самую рукоять. Ежов промычал что-то неразборчивое, похожее на «хватит», трясясь от страха. Он ясно представил, как от одного неосторожного движения ему разворотит череп и вышибет мозги, поэтому боялся даже пошевелиться. — Думаю, с тебя довольно, — Бригитта, заметив панический страх, удовлетворённо хмыкнула и вытащила уже мокрый пистолет изо рта бедного Николая Ивановича. — Смотри, не делай так больше. Я наблюдаю.       Ева вышла из коридора растерянная, на вид слегка утратив свой пыл. На вопрос Гизе о том, что случилось, она ответила: — Звонили, пытались что-то сказать, но на линии жуткие помехи. Надеюсь, скоро всё восстановят. Лучше давайте пока продолжим наш вечер.       Она указала взглядом Ежову на его место, но нарком был не здесь. Он глядел в окно, устремив взор вдаль, куда-то на горизонт, где садилось солнце. Казалось, что вот-вот, сейчас что-то произойдёт! Сердце так и прыгало, словно предвкушая нечто волшебное. Что-то, что должно заставить весь мир ждать, чтобы он не вставал на колени и не становился снова бездушной подставкой для ног.       И это произошло. Спустя минуту Николай увидел, как чуть выше солнца появилась точка. Сначала одна, потом другая. Две точки. Они постепенно увеличивались, приближаясь, причём стремительно, быстро сокращая расстояние в несколько миль. Самолёты-бомбардировщики. Нарком понял: это — его спасение или же смерть. Через несколько минут он уже будет свободен, пусть хоть так, всяко лучше унижений и неволи. Мужчина еле подавил улыбку и заставил себя развернуться к девушкам, отведя взгляд от окна, словно боясь спугнуть своё счастье. — Эй, — подала голос Ева, замерев в позе ожидания, — вставай на место. Слышишь? — Нет.       Это прозвучало неожиданно уверенно. Настолько, что Бригитта угрожающе положила руку на пистолет и нахмурилась. — Быстро делай, что сказано. — Я сказал «нет»! Вы не слышите меня?       Услышав перевод подруги, Браун, не изменив выражения лица, приблизилась к стоящему у двери пакету и успокаивающе произнесла: — Ничего, милая. Может, он просто хочет поскорее увидеть то, что я принесла? Тогда пусть посмотрит и испытает на практике.       Она рывком вытащила что-то чёрное и длинное, завёрнутое в прозрачную плёнку. Зашуршала упаковка, и внутри у наркома всё похолодело. Ежов увидел хлыст — такой, каким обычно пользуются при любовных утехах. В голове замелькали картинки бордово-фиолетовой кожи, рассечённой в мясо вдоль и поперёк, но он знал — спасение близко, поэтому гордо вскинул голову, стараясь утихомирить бешено бьющееся сердце. — Этим, — с отвращением выплюнул Николай, бросив небрежный взгляд на хлыст, — погоняют лошадей и рабов. А я — ни то, ни другое! Я — человек! У нас в Союзе все равны: и простые рабочие, и партийные деятели, нет никаких слуг! Поэтому убери эту погремушку и прими поражение достойно.       Он словно вырос на целую голову, как бы иронично это ни звучало. Выпрямился, оправился, выдохнул и теперь смотрел прямо, уверенно, с некоторой долей уверенности и превосходства. Теперь это был уже не загнанный в угол зверь. Никто не знал всей правды, все обвиняли его, Николая, унижали, били и не воспринимали всерьёз. Но он будет выше их хотя бы по духу, если не вышло физически. — А ты не охренел случаем?! — Гизе в мгновение ока оказалась рядом и ударила мужчину в колено, заставляя плюхнуться на пол. — Оглох что ли?! Делай то, что она тебе говорит! — Да пошла ты, сволочь…       Пару секунд немка стояла в ступоре, не понимая, откуда нарком набрался смелости, чтобы так ей ответить, но потом опомнилась и замахнулась, готовясь обрушить мощный удар на спину и плечи пленника. Ежов закрыл голову руками, успев увидеть, как Ева, заслышав шум приближающихся бомбардировщиков, подскочила к окну. — Бригитта! — в ужасе закричала она. — Самолёты! Господи, там самолёты! Не наши! Нужно бежать! Скорее!       Переводчица неожиданно отпустила Ежова и бросилась к двери, дрожащими руками судорожно пытаясь открыть замок ключом из большой связки. В панике она совсем растерялась и теперь уже пыталась выбить замок с ноги. Браун распахнула окно, что-то крича находившимся снаружи солдатам. Обстановка разрядилась. А Николай, лежа на полу, вдруг засмеялся. С многочисленными ссадинами, шрамами, гематомами, ушибленным коленом и синяком под глазом он впервые ощутил радость и искреннее, дурманящее удовлетворение от того, как же испугались девушки. Забыв все обиды, унижения и побои, нарком вдруг понял, что не боится смерти, ведь его жизненное предназначение казалось уже выполненным. И сердце забилось пуще прежнего, лёгкие наполнились воздухом — он дышал полной грудью как истинно свободный человек. Без всяких забот, комплексов и страхов, стыда за свой нелепый рост и несуразный, неподходящий для такого роста голос, Николай вдруг закрыл глаза и запел. «Интернационал» как гордость за себя и свою страну зазвучал громко, уверенно, в точности так, как он, Ежов, отдавал приказы на расстрел людей. И одному небу известно, почему в критический момент этот «Кровавый карлик» вдруг вспомнил о Родине, которую до этого начинал ненавидеть. — Да здравствует наша держава, отчизна великих идей, страна всенародного права на радость и счастье людей! — пел он уже другую песню, думая о том, почему не стал певцом при таком хорошем музыкальном слухе.       Постеснялся низкого роста. Какой же глупец!       Тем временем, гул самолёта всё приближался и ощущался почти как материальный объект, совсем близко. Только руку протяни, и сможешь дотронуться до него и до бескрайних лесов, горных склонов, до чистого, как душа мужчины теперь, неба, и до криков людей внизу.       Бомба разорвалась где-то совсем рядом, как раз тогда, когда Гизе смогла открыть дверь. Уши сразу же заложило от мощной ударной волны. Основная часть дома оказалась полностью уничтожена. Троицу не задело только потому, что комната, в которой мучили Николая Ивановича, находилась слегка в отдалении от других, в выступе с другой стороны резиденции. Прикрывшись руками от летящей пыли и обломков, Ежов понял, что почти не слышит и не видит. В ушах звенело, а кровь стучала в висках маленькими молоточками, испуганно выстукивало сердце. Капилляры в глазах полопались от взрыва в осязаемой близи, и нарком поначалу даже подумал, что умер. Но когда один из камней прилетел ему по голове, время вновь пошло своим чередом, вернув мужчину в настоящее.       Бомбардировщики, судя по всему, решили развернуться и пойти на второй заход. Пока пыль медленно оседала на одежду, Николай поднялся, не желая терять время. Ева и Бригитта забились в дальний угол, закрыв уши руками и прижавшись друг к другу, напуганные до смерти. Наплевав на них и на выживших солдат, что бегали внизу, нарком подбежал к краю, едва находя дорогу среди обломков своим невидящим взглядом. Теперь ему ничто не мешало.       Внизу виднелись острые скалы и среди них была маленькая полянка, слегка припорошенная снегом. Долететь бы до неё, в аккурат упав на прошлогоднюю траву, а потом побежать или уж поковылять в лес. «Выжил под бомбами, так выживу и сейчас!» — подумал Ежов воодушевлённо и без всяких раздумий прыгнул, упав прямо на камни. Сначала даже не ощутив боли, он приложил руку ко рту и увидел на ладони что-то алое, а потом понял, что лежит просто напросто на острых скалах, тут же уронив голову набок. И времени на эффектные слова не было. Николай умер молча, но не в плену, а на свободе и с честью, без долгих мучений. Пусть эта свобода была секундной. — Умер и умер, что уж теперь делать, — осторожно придержав любовницу, произнесла довольная переводчица. Её желание исполнилось, и глупо было отрицать то, что она совершенно не расстроилась. — Нужно бежать скорее, Ева! В безопасное место!       Но сердце Браун дрогнуло, когда «Подставка для ног», опьянённый страстью к жизни, сделал шаг с огромной высоты. И как только внизу послышался удар, она, отпустив руку Гизе, бросилась к краю, пристально вглядываясь в обломки, среди которых распласталось раздавленное и окровавленное тело бывшего наркома. Самолётный гул, напоминающий жужжание разъярённых пчёл, удалился, и модель ещё пару минут стояла и завороженно смотрела куда-то в одну точку, пока переводчица звала её уходить.       Прежде чем бежать в безопасное место, Ева опомнилась, отступила, однако последний раз всё же глянула вниз. И тут в её искушённой избалованной душе впервые забрезжила догадка о том, что же, собственно, такое — эта жизнь, которой мы все служим, радуясь, страдая и борясь.

1944.