Влюбиться в тебя было очередной неудачей

      Джин медленно моргает, не спешит вновь раскрывать кофейные глаза. На шее появилась испарина, которую хочется стряхнуть, но поднять с коленей свинцовые руки, кажется, непосильной задачей. Намджун, все время стоящий рядом, следит за взглядом расфокусированных глаз и поджимает губы, с непониманием смотря на белесую стену с редкими пятнами, в которых лишь Сокджин видит причудливые силуэты, от чего его губ касается вымученная улыбка, а их уголки вновь трескаются. — Намджуна. — При новом вдохе легкие обжигает раскаленный воздух, пуская такую привычную боль по всему телу. Сокджин не сопротивляется, дает ей окутать себя сполна, вот только кажется, на следующий вдох сил уже не будет. Так даже лучше. — Да? — пребывавший в своих мыслях Намджун мелко вздрагивает, переводя взгляд на чужой затылок с мокрыми от недавно принятого душа волосами, и из-за затянувшегося молчания сдвигает брови к переносице, так и не решаясь поторопить Джина с ответом. — Я не думаю, что стоит продолжать. — Что? — по огромной комнате разносится едва слышный шепот Намджуна, но даже от него становится слишком неуютно, в груди все сжимается до мизерных размеров, мешая вдохнуть необходимый кислород. Сокджин мечтает прикрыть уши руками, зажмурить глаза и больше не слышать и не видеть такого Намджуна, но не предпринимает никаких попыток, продолжая негласно впитывать всю ту боль, которая выливается из него через края. Пытается забрать ее себе, давясь собственной. — Джин…       Старшего передергивает от этого глухого воя полного отчаяния, побелевших губ, исказившихся в больном крике, от одного вида Намджуна, рухнувшего на колени у его ног. — Ты все правильно понял — я ухожу, — Сокджин сжимает край кремовой рубашки, слыша треск, как оказалось, не такой и крепкой материи, и со всей силы кусает нижнюю губу, чтобы самому не завыть раненым зверем. Берет горячую ладонь в свои руки и бережно сжимает, желая не причинять боль хотя бы физически.       Намджун не слышит ничего, кроме своего глухого сердцебиения — обессиленное сердце более не старается работать исправно. Не вырывает руку из захвата ледяных пальцев, продолжает стеклянным взглядом рассматривать бежевую плитку пола и задыхается из-за собственных слез, позорно склонив голову, но стыда от этого не чувствует, он все понимает. — Нет… — Усталый кивок, от чего прозрачные капли срываются с ресниц. — Это же мы, Джин… — Кожа под кольцом на безымянном пальце вспыхивает огнем. Символ их любви более не греет, как тогда, январскими вечерами, он сгорает вместе с кожей дотла.

flashback

— Уже можно? — Джин нетерпеливо переступает с ноги на ногу и жует внутреннюю сторону щеки до солоноватого привкуса крови на языке, но послушно ждет, стоя в самом центре комнаты с закрытыми глазами и замиранием сердца.       Остановившийся на пороге Намджун не сдерживает рвущуюся улыбку, позволяет щекам трещать по швам от переполняющих нежности и волнения. Сокджин, стоящий в паре метров от него, кажется ненастоящим, плодом его больного воображения, фантомом, пришедшим в самом счастливом сне, но даже если это и есть сон, Намджун не подумает просыпаться. Он счастлив лишь когда обнимает его плечи, когда в его глазах напротив видит свою улыбку и бесконечную любовь.       Уголки губ сами ползут к верху, когда за спиной слышатся приближающиеся шаги, после чего на талию ложатся широкие ладони, по теплу которых Джин успел соскучиться. — Не открывай глаза. — От шепота совсем рядом от уха щеки мгновенно вспыхивают пунцовым румянцем, а ноги подкашиваются. Все, на что его хватает — это быстрый кивок в знак согласия.       Когда руки Намджуна нехотя отстраняются, от теплоты не остается ни следа, зато улыбка становится еще шире, когда любимый голос ласкает слух, обещая больше не отпускать. — Уже как два года я засыпаю с твоей улыбкой перед глазами, даже когда ты спишь в моих объятиях; два года, как моим смыслом стал ты. — Намджун не дышит, отдает так недостающий обоим кислород Сокджину и не перестает поглаживать атласную ленту на небольшой коробочке в своих руках. — Моя любовь…будь я художником — разрисовал бы каждую пригодную поверхность твоим портретом; был бы скульптором — все мои скульпторы отражали бы тебя; но знаешь же, я совсем далек от искусства, поэтому отдал тебе свое сердце еще в первый день нашего знакомства. — Замечая на чужом лице одинокую слезу, Намджун не тянется сцеловать соленую каплю, знает, что Джин с замиранием сердца слушает его, совсем не обращая на это внимания, и сгорает от нетерпения услышать продолжение. — Открывай глаза, но пообещай не ругаться за формальность.       Конец предложения Джин даже не слышит, ему хватает первой части, чтобы распахнуть веки и окончательно потерять способность говорить. Стоящий в шаге от него Намджун похож на принца из тех самых детских сказок, хоть на нем и были привычные синие джинсы и мешковатая футболка. Он не стоит на колене, на нем нет выглаженной рубашки и бабочки на шее, потому что это его Намджун с милейшими ямочками на щеках и застывшими слезами счастья в карих глазах. За такого Намджуна нестрашно умереть. — Что это?.. — Сокджин всхлипывает, трет покрасневший нос и огромными глазами смотрит на незамысловатую коробочку в его руках. — Не знаю, открой. — В душе разливается тепло. Этот день Намджун клянется запомнить навсегда, выделить для него самое важное место в сердце и прокручивать каждую секунду бытия.       Джин бережно берет в руки коробочку, кончиками пальцев задерживаясь на горячих подушечках рук Намджуна, и все еще не может поверить в действительность происходящего. Не верит, когда, развязав фиолетовую ленту и открыв крышечку, слепнет от красоты брильянтовых вставок в обручальных кольцах и собственных слез, хлынувших рекой.       Намджун сам не сдерживает слез и продолжает улыбаться от того, что видит в глазах напротив абсолютно все.       Сокджин за эти минуты испытывает больше, чем за свою жизнь. Радость, восторг, счастье меркнут на фоне этого переполняющего чувства — его ни описать, ни передать словами, но он уверен в том, что Намджун чувствует то же самое. Не зря смотрит самым нежным взглядом и беззвучно говорит: «Я тебя понимаю», — и Джин верит — Намджун всегда понимал. — Почему именно сегодня? — очередной раз всхлипывает Сокджин, и более не имея силы самостоятельно стоять на ногах, плетется в руки Намджуна, которые тот любезно раскрыл, приглашая раствориться в любимом запахе его парфюма. — Не мог больше терпеть, — Намджун зарывается носом в мягкую макушку, вдыхая заполняющий легкие аромат ванили, и в наслаждении прикрывает глаза.– Я купил их вчера, меня случайно занесло в ювелирный и, увидев там эти кольца, — короткий кивок на сжатую в кулак ладонь Сокджина, в которой упрятано от всего мира самое дорогое — их символ любви, — не смог уйти без них. А ждать какого-либо праздника вовсе смысла не имело — каждый день, в котором я могу любить тебя, уже праздник. — Ты невозможный, — Джин скулит, сильнее цепляясь пальцами за футболку Намджуна, и крепче вжимается в его грудь, не желая отстранятся ни на миллиметр. — Ты так и не ответил. — Намджун смеется — в душе бушующее море уступило объятому спокойствием штилю, но услышать из искусанных самим же губ заветное «я согласен» — последняя ступень, после которой он окончательно сойдет с ума, заболеет неизлечимой болезнью, и имя ей Ким Сокджин. — В этой и следующей. Клянусь, я найду тебя, ведь моя любовь так же вечна.       Намджун с облегчением выдыхает, берет хрупкую ладонь в свою и, склонившись, невесомо целует каждый палец, давая в ответ молчаливую клятву — беречь все отведенное время. — Никогда не отпускай мою руку, — шепот в самые губы растворяется в медленном поцелуе. Не отпущу, что насчет тебя?..

end flashback

— Все кончено, — Намджун кивает самому себе. От одного его вида Джин ломается, сыплется, как песок сквозь пальцы, падая у его колен, и тут же молит о прощении, поднимая несопротивляющегося Намджуна на ноги и отряхивая чужие колени от собственной грязи, давясь слезами. Хочется закричать, что это неправда, затянувшаяся шутка, самому опуститься на колени и крепко обнять, но сам себе не позволяет сделать еще хуже, ведь пока был рядом, забыл, что такое боль. — Почему ты молчишь? — Намджун не слышит сам себя — в ушах звенит молчание. Начинает казаться, что он разговаривает сам с собой, сходит с ума, раз впервые не может поверить в то, что Сокджин шутит. Не в этот раз. — Мне больше нечего тебе сказать. Почему ты не слышишь, как я умираю вместе с тобой? Услышь мою боль.       Намджун сильнее сжимает чужую ладонь, кости под напором ломаются, но он не выпускает, хватается за ускользающее тепло от родного тела и не может поверить, что перед ним все тот же Сокджин. От нереальности происходящего хочется убежать в другой конец земного шара, спрятаться от боли как ребенок и захлебнутся собственными слезами. Одновременно с этим вспыхивает нужда прижать к себе замершего статуей Сокджина, растопить лед в глазах, согреть вечно холодные пальцы рук и просидеть в глухом молчании оставшуюся жизнь, потому что слова ранят сильнее новых лезвий. — Ты никогда не врал мне… пожалуйста… соври теперь, скажи, что любишь.       Джин вслушивается в каждый сорванный вздох, запоминает последнюю мелодию, подаренную ему Намджуном, и до скрежета сжимает челюсти, прикрыв глаза. Он никогда не умел, не сможет и теперь. Врать не придется, жаль, что ослепший от боли Намджун не видит, как сердце Сокджина в его руках пускает последние удары. Впервые не понимает. — Закрой глаза, — Джин отпускает намджунову руку, встает, скрипнув кожаной сидушкой стула, и шумно сглатывает неприятный ком. Старается показаться сильным, но даже онемевшие ноги предательски подкашиваются. Из них двоих сильным был и остается только Намджун. — Что? — сдирая кожу лица вместе с мокрыми дорожками от слез Намджун теряется. Все происходящее кажется кошмаром, которые не снились уже давно. Так почему сейчас? — Закрой глаза, Джун, мне нужно уйти.       Сокджин возвышается огромной стеной, смотрит сверху вниз сверкающими глазами, и Намджун тонет в этом взгляде, не видит слез, замечает одну лишь ненависть. А Джин сам себя ненавидит, сгорает в своей же злости и беспомощности.       Свежие ожоги под бинтами вновь вспыхивают, обвивают болью каждый миллиметр бледной кожи. Намджун его тело боготворил, зализывал старые раны, любил каждый уродливый шрам и клялся, что тот боли больше не почувствует. Зря.       Смотря в потухшие глаза, Джин видит абсолютно все. В глазах напротив до последнего жалкая любовь.       Намджун, не моргая, смотрит всего минуту, а кажется, вечность, поджимает губы в тонкую линию и прикрывает веки дрожащими ресницами. Бесконечно доверяет.       С каждым шагом в пропасть жизнь рушится прямо под ногами. Сокджин послушно идет дальше — заслужил. Каждое мгновение — новое воспоминание, губ касается улыбка — здесь их бесконечно много.       По подушечкам пальцев бьет электрический ток, когда рука сама тянется к шершавой стене. Ее Намджун сам красил: часами выбирал краску в строительном, столько же ворчал в процессе покраски, но светился от счастья, закладывая частичку души в создание их дома. Поэтому сейчас врезается в широкие плечи, хватается за ткань рубашки на спине и обжигает шею горячими слезами. — Я тебе не верю. Никогда не поверю. Ты слышишь? — Намджуна трясет, сердце заходится в бешеном ритме, как при аритмии. Закрывать глаза страшно, Сокджина не хочется выпускать из виду ни на секунду, им хочется жить даже последние минуты.       Джин одними губами шепчет «спасибо», отшатывается от Намджуна, как от огня, с которым уже давно подружился, и все же уходит.       Намджун не сопротивляется, без лишних слов отпускает, сам закрывает глаза и почему-то улыбается, не прекращая верить. Спасибо, спасибо за то, что веришь в нашу любовь.       Из вечно затянутого грозовыми тучами неба, пробиваются обманчивые лучи солнца. Намджун никогда не любил Великобританию, тем более не хотел переезжать в Лондон — город дождей. В отличие от Сокджина — тот испытывал к небесной влаге особую любовь, мог часами сидеть у окна с кружкой остывшего кофе и чиркать в блокноте новые эскизы, поэтому после расписки сразу же потянул Намджуна за билетами на ближайший рейс. Тот противиться не мог, когда рядом его личное солнце, просыпаться каждый день под удары дождя об карниз не так страшно.       Именно поэтому, когда с дуновением ледяного ветра ускользает и солнце, Намджун лишь безразлично хмыкает. Дождь будет вечен.       Намджун не смотрит по сторонам, идет по одинокому парку, забывшему о радостных детских криках и сладком запахе сахарной ваты на следующие полгода, и затаптывает тяжелой подошвой желтые листья, вбирая в легкие побольше ментола. Горький табак щекочет неба, разнося приятное тепло по телу.       Намджун раньше никогда не курил — как бы ни хотелось из-за старой привычки, сжав зубы, терпел, ведь на то была причина. Малейший запах табачного дыма вызывал аллергию, Сокджин страшно кашлял, жаловался на боль в горле и отдышку, но старался терпеть, пил всевозможные медикаменты, понимал, что бросить сложно. Из-за этого Намджун злился в первую очередь на себя, говорил, что бросит, и сдержал обещание, хотя внутри сходил с ума от зависимости.       Сокджин ушел, вместе с ним ушла и причина. Вместо них пришла забытая горечь.       Самому сопротивляться боли стало невозможным. Целый букет таблеток, выписанных психотерапевтом, действовали по-разному. От некоторых элементарная утренняя рутина стала непосильной задачей, от других — каждая мелочь вводила в гнев, тревожа нервозностью и без того шаткую психику, от третьих страдал сам организм, от чего кожа на щеках стала впалой, под глазами появились темные дыры. Тогда на помощь пришли холинергетики в форме забытых сигарет. От выкуренной за день пачки мальборо становилось хоть чуточку легче.       Не прекращая слоняться по одиноким улицам Лондона, Намджун склеивает мельчайшие осколки разбитого сердца дорогими воспоминаниями в тех местах, где были вместе, там где была необъятная любовь.       Поначалу терпеть было невыносимо. Капилляры лопались от напряжения, заливая глаза кровью, раздраженная кожа щек не просыхала от слез, а глубоко в сердце пожар сменился потухающими углями.       «Боль со временем притупляется» — от этой травильной фразы Намджуна выворачивало по-новой. Разве может стать легче, когда от него осталась одна оболочка, а к ногам толстыми цепями прибиты кандалы — ноша своего существования? Но горькие слезы иссякли, вместо бессонницы пришел спокойный сон, хоть и под действием снотворного, но раньше даже оно не помогало, а время возобновило свой счет. Сделать вдох стало легче.       Думал ли Сокджин о нем? Не спал ночами от всегда присутствующего страха? Бился в истерике, вырывая волосы клочками? Намджун надеется, что нет. Даже если остался один, брошенный тем, кто клялся не отпускать руки ни на минуту, тем, в ком был бесконечно уверен. Все равно остается собой, тем, кто будет любить все отведенное время. — В этой и следующей. Клянусь, я найду тебя!       Найди меня и в этой, Ким Сокджин. Я буду ждать, даже если больше не придешь. Буду тем, кто бесконечно верит.