Пес для Элис

      Когда Чуя впервые защитил Элис от посягательств другого эспера, решившего уничтожить маленькую девочку-способность, блондинка едва сдержала ошарашенный смешок. Но зависшие перед ней скальпели, которыми управлял рыжий, не были плодом воображения и тем более галлюцинацией. Особенно если учесть, что через пару минут все эти острые предметы оказались плотно всажены в тело наглеца.       — Это было весьма недипломатично, — заметил Мори, однако в его голосе были слабые искорки веселья вместо ожидаемого укора, и Чуя позволил себе вскинуть непокорную рыжую гриву повыше, выпрямившись с упрямым вызовом во взгляде. — Мы вполне могли бы получить от него информацию.       — Он угрожал Элис, — голубой лед в глазах эспера обернулся взрывоопасным пламенем.        — Элис — способность. Он просто не мог ей навредить, — мягко заметил Огай, однако сама блондинка не удержалась от фырканья: уж кому, как не ей, знать, насколько сильно дорожил своей малышкой нынешний босс мафии, даже сам прекрасно осознавая, что единственным, кто мог хоть немного коснуться золотистой макушки, был Дазай.        — Он угрожал Элис, — упрямо откликнулся Накахара. — И он был наказан за это.       Даже Мори ничего не мог сделать, а возможно, что и не сильно хотел. Потому что ему почти льстила такая привязанность своего сильнейшего оружия — пусть и одноразового из-за кучерявого беглеца — к его маленькой «дочке», как он называл свою «Вита сексуалис», пусть ее истоки он сам понимал очень смутно. Все-таки область чувств для него была сложнее, чем мир логики, а Накахара явно не логикой руководствовался, выбрав под опеку бессмертную в определённых рамках девочку. Но когда Элис была рядом, Чуя становился спокойнее;  несколько раз Мори даже заставал свою способность сидящей на диване, пока на ее коленях лежала голова уснувшего от усталости и переутомления Исполнителя, и тонкие пальчики девочки перебирали играющие огнем на солнце пряди, расчесывая. Даже для босса Портовой Мафии такая внезапная привязанность оставалась загадкой, да только вот сама юная леди смотрела не по-детски мудрым взглядом и поправляла золотые локоны, улыбаясь тонко и горько на вопросы заинтересованного Огая.  Она не сдавала секреты своих избранников, даже настолько странных и сломанных, как владелец Смутной печали.       Дазай всегда объявлялся внезапно — громом на залитой солнцем площади, снегом в июле, бурей при полнейшем  штиле. И когда маленькая Элис увидела перед собой долговязую фигуру, метр восемьдесят личного кошмара, она едва сдержала тихий возглас ужаса: одного прикосновения забинтованной мумии было достаточно, чтобы «Вита сексуалис» стала лишь воспоминанием и вернулась обратно  к Мори. Однако Осаму поднял ладони вверх и не делал губительного для девочки шага.       — Мне нужно поговорить, я  тебя не трону, — вполголоса произнес парень, и Элис лишь тихо хмыкнула. Кажется, кучерявый очень сильно соскучился, не в силах добраться до своего бывшего напарника, если он решил пойти окольными путями через ту, кто стала ближе всех к владельцу Арахабаки. Она лишь махнула рукой, призывая своего врага следовать за нею. И — о чудо! — Осаму и не подумал возражать или острить, прекрасно понимая, что если спящий в соседней комнате Огай проснется, то проблемы у него будут похлеще, чем если бы он нос к носу столкнулся с разгневанным рыжим. А тот крови своего бывшего напарника жаждет похлеще, чем оголодавший вампир.       На крыше было прохладно, а ночью на самом верху небоскреба Портовой Мафии хотелось материться от холода. Но Элис не ощущала порывов ветра, трепавших ее иллюзорное платье, а Дазай в свое время на этой крыше бывал столько раз, то уже привык к беспокойному, яростному ветру, вымораживающему до костей. Место выбрано было совсем не случайно, и девочка подтвердила невысказанный вопрос, опуская в неприметной ниже неподалеку от входа, с которой открывался вид на Йокогаму, залитую неоном вывесок и золотом еще не потушенных окон. Образованная несколькими широкими трубами вентиляции, эта ниша было довольно теплой и там часто прятались, чтобы побыть в одиночестве от всех. А еще там лежала спрятанная пачка дорогих, тонких сигарет, практически дамских, если бы не их заоблачная крепость. С легким привкусом вишни у самого фильтра, если поплотнее сжать губами, чуть шуршащей бумагой, высоченным содержанием никотина, после которого горло драло слабой наждачной бумагой, а вязкая слюна отдавала привкусом вишни и табачных листьев с пропиткой, схожей на ликер.  Тонкая зажигалка была аккуратно всунута между сигаретами, и Дазаю не понадобилось больше, чем пара мгновений, чтобы осознать, чьи именно сигареты протянула ему юная способность. Он взял предложенный дар так аккуратно, как мог, чтобы не коснуться тонких пальчиков и не развеять своего единственного информатора в этом недружелюбном месте.       Девочка слегка покачивала ногами, ожидая, когда Дазай скурит сигарету и наконец подаст голос. Прошел год с момента его ухода, и  блондинка была откровенно удивлена, что у бывшего мафиози хватило смелости снова появиться на пороге штаба, даже для столь очевидного. Если бы у Накахары снова была бессонница, проявления Порчи бы точно не удалось избежать. Несмотря даже на то, что сам Осаму пришел именно ради своей рыжей стервы.       — Я… — начал было Дазай, но Элис его прервала, грубовато и несколько устало, будто она действительно умела уставать:       — Ты ушёл. А у него в глазах небо умерло.       Дазаю было нечего на это ответить, и он лишь отвернулся, пряча взгляд,  в котором — Элис была уверена на все сто процентов — сейчас закатом горело сожаление. Выполняя обещание Одасаку и утоляя свою ненависть к Огаю за смерть своего ближайшего друга и кумира, кучерявый отчего-то совсем упустил из виду тот факт, что Накахаре будет совсем не плевать на уход своего напарника. А когда он очнулся и понял, что натворил, то идти на поклон к рыжей бестии уже было немного поздно.       — Я действительно не хотел… такого для него, — пробормотал Дазай, и впервые  за все годы их знакомства Элис видела его по-настоящему уязвимым, без маски холодного безумия или насмешливого равнодушия.  Если бы сейчас Чуя увидел свое беспутное черное солнце, то простил бы тому даже Рагнарок. Что уж про разбитое сердце говорить, это вообще было мелочью.       — Такого — это бросить его одного? — уточнила девочка, пнув носком неприметный камешек.  Дазай кивнул и затянулся поглубже, стащив еще одну сигарету.       — И это тоже, — согласился брюнет после короткого молчания.       — Ты понимаешь, что он чудом живой остался? — уточнила у него Элис, словно бы ей было в удовольствие ковырять незаживающую рану самого Неполноценного, оставленную им самим не только на душе рыжего. — Ты ему слова не сказал, не то что не попрощался по-человечески. Вы с Мори поругались, поцапались, разорвали все отношения и посуду побили друг с другом — и можешь не упоминать Сакуноске. И если уж Огай хоть немного озаботился тем, чтобы его подчиненный с крыши не сиганул, отключив свою способность, то ты своего парня толкнул практически с этой самой крыши. И то, что Чуя тебя потенциально может простить, может, даже посмертно, не означает ровным счетом ничего для меня.       Девочка громко, уничижительно фыркнула и притихла ненадолго, скрестив руки на груди и глядя куда-то в сторону с ощутимым раздражением, а Осаму достал уже третью сигарету, размышляя над словами «Вита сексуалис». В таком состоянии прошло почти полчаса, за которые блондинка вполголоса успела пересказать основные моменты жизни рыжего, прекрасно зная, что интересовало на самом деле шатена. Пьянство, почти беспробудное, встряски от Мори в попытках вернуть своего подчиненного в состояние стояния, адские тренировки, по сравнению с которыми их драки были просто возней в песочнице. Назначение Исполнителем, а потом и главой Исполнительного Комитета, пятым и далеко не последним по силе. Она умолчала лишь о том, что небо в глазах Чуи так и осталось далеким воспоминанием, отражением на глади воды, тусклым разбитым витражом, словно ничего уже не могло воскресить в них ту самую неукротимую высь, от которой щемило сердце даже у нее, иллюзии реального человека.       — У него кто-то был? — почти равнодушно спросил Дазай, и Элис фыркнула насмешливо. Однако бывший подчинённый был серьёзен.       — С боссом было… раз или два. Правда, Чуя тогда был настолько пьян, что даже Мори не понял, что там парень стонал, «Огай» или «Осаму». Но засосов пацан оставил столько, что они несколько недель не сходили… а ты сам виноват, — бросила девочка, заметив, как Дазай сжал кулаки от ревности, в один момент все же сдав ей всю подноготную своего интереса. Кажется, Мори был целиком и полностью прав, что делал ставку на Чую как на рычаг давления на самого непокорного из своих подчиненных — пусть даже пока что бывшего.       — Если я вернусь, это хоть что-то исправит?       — А ты способен собрать для него небо из осколков? Если нет — то иди к черту со своими сожалениями и извинениями.       Вопрос не был риторическим, она все еще помнила, как нашла Чую на этой крыше, сидящим как раз на том же месте, где сейчас Элис, и раньше девочка совершенно бы не обеспокоилась, даже если бы парень стоял на краешке, невозмутимо покачиваясь с носка на пятку, и даже порывы ветра не могли сорвать с него шляпу. Но Накахара сидел без своей шляпы, и в тонких, удивительно цепких пальцах тлела сигарета, уже почти опаляя обнаженные, без перчаток,  руки. Именно тогда она обратила внимание на глаза рыжего Исполнителя, и даже ее, способность, пробрало это выражение: вместо сияющего неба она видела пустые синие стекляшки, под которыми растеклась ледяная стужа. Потухший океан эмоций, растоптанных и превращенных в ледяную крошку. И именно потому в голову девочки пришло сравнение с небом — обрушившимся на плечи тяжестью предательства самого близкого, родного, ненавистного до поцелуев и укусов, лишь бы заставить замолчать. Лишь бы на мгновение ощутить себя ненавидимым так же сильно.       Связь Дазая и Чуи была очевидна всем, кто только имел глаза, но связываться с Двойным Черным было больше похоже на попытку суицида, особенно когда обозленный на все рыжий высказывал Осаму, что тот слишком уж много времени проводит с Одасаку. Кто мог знать, что через год именно Ода станет причиной, по которой Накахара лишится своего неба, рассыпавшегося неоновым равнодушным мерцанием.       Когда Элис нашла его, Накахаре оставался только шаг. Он шутил, что слишком труслив, чтобы сделать такой шаг. Элис возражала, что он как раз слишком силен, чтобы его сделать. И только они  двое понимали, что именно скрывается за этими словами.  И поймавшая его на грани «Вита сексуалис» ожидала всего, включая упрямство завершить свою жизнь, но не того, что Чуя просто сползет по стене, как кукла с обрезанными веревочками, и даже не подумает закрыть лицо ладонями, пока по красным от слез щекам будут стекать прозрачные дорожки. Сначала она думала, что он пьян в хлам, но вряд ли можно было опьянеть от горя. Элис чувствовала, как намокает от слез ее платье, когда обессиленный рыжий просто сполз на колени девочки, присевшей рядом с ним. А она только и могла, что гладить спутанные, влажные от прошедшего недавно дождя рыжие локоны да слушать постепенно выравнивающееся дыхание. Чувствовать невыносимую нежность в груди от одного только взгляда на измученного подростка с глубокими тенями под глазами. И невыносимую ярость от мысли о том, кто именно стал причиной. Элис порой казалось, что даже по Козерогам и по своим милым Овечкам Чуя страдал в разы меньше. Возможно, потому что они не значили для него столько, сколько его первая настоящая влюбленность.       Прошло почти четыре года с того момента, как Дазай сбежал, растворившись в улицах Йокогамы, и Накахара продолжал его искать, как охотничий пес. А по вечерам выл в холодное небо, едва слышно, не зная, что будет делать, если все-таки поймает предателя. Элис сидела в такие вечера рядом, и ее молчаливого присутствия порой было достаточно, чтобы парень, взрослеющий и закаляющийся в реалиях Мафии, не совершал опрометчивых поступков. Они могли сидеть всю ночь, и когда новый день наступал холодным рассветом, Чуя лишь глубоко выдыхал облачка пара —  и совсем не от морозного воздуха на такой высоте. Момент откровения, когда в синеве его глаз отражались струнами солнечные лучи, касались мокрых щек, белой кожи, чуть заметной россыпи веснушек на носу, взрывались медью и золотом в распущенных, истрепанных ветром волосах, больше похожих сейчас на спутанную проволоку. Накахара в этот момент вздрагивал и почти стыдливо прятал глаза, потянувшись за очередной сигаретой и досадливо цыкнув, когда тонкая ладошка девочки протягивала ему пачку. Ему было почти стыдно за свою откровенность. И в то же время он знал, что Элис никому не расскажет и не покажет. Он был благодарен девочке за это, настолько, что попытка навредить маленькой способности приводила его в неконтролируемую ярость, от которой до Порчи было рукой подать.       За четыре года Чуя вырос, и его истерики становились все менее явными и все более спокойными. Да вот только небо в глазах потухло. Превратилось в холодный пепел, покрывший витражные синие осколки. Они часто оставались с Элис на крыше встречать рассветы, но слез давно уже не было, и они лишь едва слышно переговаривались о каких-то малозначимых вещах — парень, который не может контролировать свою способность, и слишком самостоятельная способность, обладающая своей личностью и сознанием. Момент откровения, тайна, энигма. Разделенная на двоих ночная тишина, наполненная едва слышным напевом детского голоса и запахом вишневых сигарет, и холодный рассвет в конце, будто большая точка.       В момент, когда новый глава Исполнительного Комитета нос к носу столкнулся с Дазаем, уже бывшим в тот момент  в Агентстве, у Чуи в глазах словно рассвет вспыхнул переливами холодной лазури. Небо в его глазах горело синим пламенем, будто чудовищный феникс, вырвавшийся на свободу из оков добровольной смерти.       Элис натачивала скальпели. Она не позволит этому небу погаснуть снова.