Песнь барда

Таверна привычно полнится пьяницами. У Дилюка уже даже не дёргается глаз — или он просто не замечает. Сегодня загруженность огромная, ведь на своей лире собирается играть Венти. Местные его любят. Он прекрасный музыкант и собутыльник, а некоторые умудрялись разглядеть в нём ещё и любовницу. Но мужланы, распускающие свои руки редко выходили сухими из воды, точнее — никогда. Как-никак, если навлечь на себя гнев одного из семи Архонтов, можно и жизнью поплатиться. Особенно, если для этого Архонта свобода является высшей ценностью. Венти проходит мимо непривычно тихо, только вяло бросает Дилюку жалкое подобие приветствия. Бедняга выглядит разбито, сверлит глазами пол перед собой и мыслями навряд ли вообще присутствует здесь. Ближе к сцене он подходит так же угрюмо и вяло, может сложиться впечатление, что он не выспался, но мешков под глазами не наблюдается. Может быть, он наткнулся на монстров или похитителей сокровищ, а силы оказались неравны. Он выглядит настолько потрёпано, что в голову помимо прочих лезут мысли об Ордене Бездны. А от них даже Венти могло прийтись несладко. Но одежда цела, нет никаких следов битвы. Ничего. Бедняга напоминает лимон, которому не посчастливилось попасть в соковыжималку. Дилюк и рад бы предложить ему кофе, чтобы взбодриться, но такого в таверне нет. Из безалкогольного — только коктейли, которые расслабят мозг ещё больше. Да и навряд ли в усталости дело. Пока тот возится со своими вещами в углу, несколько сальных взглядов уже успело прилипнуть к его фигуре. Некоторые посетители, а вместе с ними и Дилюк, наблюдают за тем, как вещи валятся из рук Венти, как мелко дрожат его пальцы и как еле заметно трясутся плечи. Привычные косички слегка растрёпаны, как если бы он спал с ними всю ночь, а наутро забыл заплести заново. Венти стоит у столика на одного, зарезервированного на сегодня специально для него. Дилюк оставляет полуживого Кэйю за барной стойкой на совести Чарльза и подходит чуть ближе. Что могло заставить такого вечно весёлого и задорного Венти превратиться в подобие Безликого Бога Каонаси, разве что чуть более яркого? Можно сказать, он — Архонт бродяг, коим отчасти является и покровитель Монштадта. Может он болен или узнал какие-то неприятные жуткие вести, его что-то гложет, что-то... Но он поворачивается — на его глазах мутная пелена слёз. Ещё не покидает веки, но уже так близко. Сердце разрывается от такого вида. — Можешь не выступать, если плохо себя чувствуешь, — обеспокоенно говорит Дилюк, стискивая пальцами плечо Венти. Вокруг шумно, но он старается не переходить на крик. Мало ли, какой эффект это может принести. — Нет, всё хорошо, я спою. Не думай, что заставляешь, мне это нравится. Монштадт — город свободы, помнишь? — отвечает он с натянутой улыбкой и подмигивает, из-за чего одинокая слеза всё же выкатывается. — А это мой город. Дилюк остаётся рядом с вещами, а Венти тем временем смахивает влагу с глаз, подходит ближе к сцене, взбирается на неё, морально готовится и поправляет съехавший в сторону берет. Те, кто потрезвее, сразу его замечают и начинают орать, чтобы все, абсолютно каждая пропитая морда обратила внимание на начинающееся выступление. Некоторые выходят из отключки. Вот что творит с ними сила искусства. Даже Кэйа — Дилюк замечает это с другого конца помещения — приковал свой мутный взгляд к Венти. Ждать полной тишины бессмысленно, пока не начнётся музыка, она не наступит. Но вот на несколько менее взбалмошную аудиторию рассчитывать можно. Как только крики немного стихли, Венти с силой ударил по струнам и закричал сам. — Я не пойму, бля-ять, — слышно, как надрывается его горло в унисон первым аккордам. Таверна затихла, все взгляды были направлены на него. Ничего общего с былой мелодичностью, но никто не смеет снова поднять шум. Все и всегда ждут до последних нот, это негласное правило. — В начале сыр или котлета, бля-ять. Некоторые начали переглядываться, не рискуя пустить шепоток. Все встревожены, только Кэйа за барной стойкой сдерживает смех, зажимая рот рукой. Рагнвиндр даже понимает его сейчас — сам чуть не прыснул. Кажется, он догадывается, что не так с Венти. — Или лук, — ловкие пальцы быстро перебирают струны, пока он замолкает на проигрыше. Музыка льётся, как топлёное молоко, напоминает мягкий звон ветряных колокольчиков и пахнет монштадтским ветром. Можно спутать с лиричной песней, но Венти продолжает надрывно кричать: — Скажите, гандоны ебанные, что там в начале, сука, сыр?! Или лук, блять, или котлета нахуй! У кого-то из рук выпала кружка (снова непредвиденные расходы), звон вплёлся в мелодию, на звук превратился из стекляшки в чистый хрусталь. Захотелось послушать, каким калейдоскопом могут стать осколки зелёных, красных и янтарно-оранжевых бутылок. Наверняка окажутся россыпью рубинов, изумрудов и кор-ляписа. Может так Венти и зарабатывает? Собирает разные стекляшки и вместо того, чтобы сдавать бутылки, с помощью музыки превращает мусор в полезные ископаемые. Ни одной фальшивой ноты, ни капли смущения от своих слов, словно так и должно быть, словно всю неделю он репетировал именно эти строки. Кто знает, может так оно и есть. — Сыр, блять! — Венти резко ударяет по струнам, испугано оглядывается по сторонам. Хватаясь за голову и морщась, он продолжает тише, уже хриплым сорванным голосом. — Или лук... Звук прекращается внезапно, без финальных аккордов. Венти морщится ещё сильнее и растирает висок. Секунда — он оглядывает помещение и выцепляет взглядом Дилюка. Рагнвиндр понимающе кивает ему. Ещё секунда — Венти спешит к чёрному выходу, который располагается гораздо ближе к сцене. По пути он цепляется за столы, чьи-то широкие плечи и даже успевает снести пару стульев. Как только дверь захлопывается, единственным звуком прокатывается по таверне заливистый смех Кэйи. Дилюк тоже не может сдержать усмешки, и пусть окаменевшие мышцы на лице не позволяют этого показать, глубоко в душе он улыбается. Пьяницы начинают осторожно перешёптываться. Голоса взволнованные, и, хоть непонятно половины из-за заплетающихся языков, они все как один переживают и не могут понять, что случилось с Венти. Можно вырвать отдельные фразы с предположениями, но Дилюк не согласен ни с одним из них. Не сонный, не встревоженный, а в стельку пьяный — делает единственный вывод Рагнвиндр.