Мне сердце разбив, теперь уходишь…
14 октября 2021 г., 20:54
Вот так бы сидел и смотрел на тебя до скончания века. Пьеса «Фрэнки и Джонни при свете луны», 1987 г.
Поезда приходили согласно расписанию. Охристо-золотистая смола, содержимое чугунных фонарей, стекла на перрон, склеив мельтешащие тени. Вечер обозначил агонию слоистым пурпурным закатом. У Сириуса Блэка зуб на зуб не попадал от хлёсткого позднеосеннего ветра с дегтярным, истинно вокзальным запахом, к которому приплетался металлический, так пахли потускневшие соверены, сунутые в окошко кассы, — и съестной: ровные треугольники сэндвичей в целлофане, дешёвый растворимый пережжённый кофе в одноразовых бумажных стаканчиках. Перекидное табло вокзала Паддингтон информировало, что поезд прибывает из Ливерпуля через три минуты. Сириус протиснулся сквозь толпу, не придавая значения недоумённым и осуждающим взглядам нескольких сонных маглов, и наконец оказался возле правильной платформы, где уже копошились встречающие. Он отметил, что, вопреки бессчётным различиям, изрядно походил на них именно сейчас — такой же нервный, воодушевлённый, с обострёнными рефлексами, настороженно внимательный ко всему движущемуся. Ремус одолжил у кого-то сову (свою иметь было накладно, хоть он по-партизански не признавался в финансовых трудностях) и отправил письмо за неделю до приезда. Был бы рад встречи. Если не затруднит. Если только удобно. На втором абзаце Сириус хлопнул себя по лбу; он окончательно закопал надежду когда-нибудь перевоспитать Ремуса и излечить его треклятую «лунатическую» тактичность не без щепотки удушающего формализма, как будто они приходились друг другу шапочными знакомыми или кузенами, но никак не друзьями детства. О нарушении порядка «письмо — миллион «удобно ли?» — и сам приезд» речи быть не могло: Ремус до омерзения ненавидел доставлять окружающим дискомфорт и какие-либо хлопоты. Джеймсу, Сириусу и Питеру — первее прочих. Реакция Ремуса на выходки друзей, что бестолковые, что благородные, подчас не согласовывалась ни с какими законами милосердия: сохраняя голову холодной и рассудительной, он, тем не менее, не упускал шанса указать на прорехи в их грандиозных планах. Ошибки отыскивались всегда, без исключения, и тогда на смену дотошности являлось другое неоценимое качество Ремуса — жертвенность в извращённой форме: ни себе, ни людям, проще говоря. Стоило ему прознать, что друзья готовятся стать анимагами, он, двенадцатилетний мальчуган, пообещал сделать всё возможное, чтобы они в ответственный момент проглотили лист мандрагоры. «Если потребуется, буду вас смешить. До колик», — и вот это уже походило на угрозу, так как, когда Ремус не изображал тихоню-моралиста, у него, словно естественный акцент, прорезалось мрачное чувство юмора. Сириус отдавал должное его остроумию и отвечал по подобию: «Нас будет рвать мандрагорой, а тебя — сырыми опоссумами. Но нам, по крайней мере, зубы можно не чистить». Ремус редко чему-нибудь радовался без тени сомнения, без «всё это просто прекрасно, вы молодцы, но…». Сириус не жаловался. Хоть у одного из них доставало мудрости не лезть на рожон. — Ремус, ты можешь сказать мне всё. Я же свой. — Ты про общую любовь к вегетарианству? Шутит, поганец. Сириус еле терпит его. — Иди к косой горгулье. Но сначала скажи: мы заодно. — Заодно, — с осторожной полуулыбкой, не обнажающей зубы, но зато являющей миру маленькую морщинку-впадинку (даже и не ямочку вовсе) на левой скуле, отвечал он, будто потворствовал детской глупости. В такие нередкие минуты Сириусу до смерти хотелось приложить его обо что-нибудь твёрдое и методично вдалбливать с каждым ударом: «Не смей!.. вести себя так!.. Я тебе, зараза, не младший брат!» В течение семи лет Сириус прикрывал глаза, смакуя фантазию, а когда открывал — творить расправу его уже не тянуло. А всё они, они виноваты: шишковатые локти и худые согнутые коленки, и чуть торчащие уши, и неправильное, слишком узкое лицо, ни разу, однако ж, не покрывшееся воспалениями даже в подростковый период, когда весь молодняк бегал в медпункт за мазями от прыщей и фурункулов. Иногда на подбородке и пазухах Ремуса проступали шелушащиеся веснушки, и только. Фалды чёрного, с вкраплением кожи у ворота, пальто-кейп развевались на ветру. Издали доносился голос дежурного по станции: он призывал к бдительности, осторожности и доброжелательности. С тех пор как некая группа неизвестных устроила переполох на вокзале, в результате которого, по словам очевидцев, всё пространство заволокло угольным туманом, люди стали опасливо относиться к этому месту. Им было невдомёк, что в случившемся винить следовало отнюдь не хулиганов. Вещи пострашней происходили буквально под носом у немагического сообщества. Министерство стирало память зевакам да припрягало членов тайных организаций заметать чужие следы. Сириус был одним из таких добровольцев, однако, сколько себя помнил, никогда не выбирал безопасность. Джеймс Поттер, прознав о решимости Сириуса заняться делом Долохова — к нему не подпускали даже опытных мракоборцев — во всеуслышание объявил, что «надерёт Бродяге уши, если тот только попытается…». И он, конечно, попытался и выжил, едва не лишившись глаза из-за рассекающего заклинания. Держать Джеймса совместными силами пришлось Ремусу и Лили, чтобы тот не добавил Сириусу синяков. — Идиот, тупой, засранец, сволочь, да я!.. Лунатик, пусти! Лили, не лезь, я его предупреждал! — Давайте все выдохнем, — взмолилась Лили. В гостиной дома Поттеров не хватало места для драм. Сириус, уставший и рассерженный не меньше друзей, стоял у противоположной стены, скрестив руки. Вид его манифестировал, что он не станет оправдываться и как-то защищать себя. Когда Джеймс унялся и оставил попытки выбить из Сириуса «всю дурь», Лили, потирая виски, сообщила, что ей нужно отлучиться выпить воды. «Я с тобой. Если воды хватит», — вызвался Ремус; он говорил так же уравновешенно, как при любом другом положении дел. «Целый графин», — вполголоса ответила она и кивнула головой в сторону кухни, приглашая улизнуть и дать возможность двум строптивцам принести друг другу оливковую ветвь. — Говорил я тебе или нет?.. Говорил!.. — булькая остывающим гневом, бранился Джеймс. Из кухни донёсся июльский аромат заваренного бергамота; Лили и Ремус судачили о посторонних вещах, расставляя блюдца. Джеймс подошёл к Сириусу и сказал: — В погребе осталась банка апельсинового джема. Я тебе всыплю после того, как мы её прикончим. Джеймс, Джеймс… Лучший друг, брат, отец крестника. Сириус отговаривал Поттеров от сумасбродной прихоти связать его с Гарри. Крестины, как-никак, древний и сильный ритуал. Джеймс пресёк любые возражения. Новорождённый Гарри, сморщенный, хрупкий, с чёрным пухом на лбу, жался к Сириусу и цепко держал его палец в кулачке, — вначале малыш всё норовил стянуть фамильный перстень. Поверенный довершал заклинание. Из конца волшебной палочки тянулась золотистая нить: одно кольцо — на запястье Сириуса, одно — на смехотворно крошечную руку Гарри. Сириус приносил клятву: «Быть рядом до последнего вздоха, чтобы уберечь от невзгод. Быть рядом до последнего вздоха, чтобы печаль никогда не затуманила взор. Быть рядом до последнего вздоха, чтобы одиночество никогда не настигло». Когда сказали, что всё закончено, Сириус не поверил. Ни жив ни мёртв он смотрел на Гарри, которого на протяжении всего процесса панически боялся уронить. Гарри-то хоть бы что — спал, не подозревая о сакральном значении происходящего. Страх и нежность неотделимы в мгновении счастья. «Поздравляю», — первым шепнул Ремус, когда с обрядовой частью было покончено. Сириус выдавил «ага», пряча от Ремуса увлажнившиеся глаза. До последнего вздоха. И дольше, если потребуется… Сириус не забыл, как Ремус убедил его принять это обязательство. Они стояли, вдыхая свежий сумрачный воздух на балконе Поттеров. Лили и Джеймс приютили их после очередной миссии в Форт-Уильяме. Ремус и Сириус непривередливо легли на полу, на матрасах. Питер, на неделю отлучённый от дел Ордена из-за лёгкого ранения, сопел в раскладном кресле возле камина: осенью его привычно сражала простуда, поэтому друзья уступали ему самый тёплый уголок. Лили ночь напролёт шмыгала в уборную из-за беременности. — Крыша у них едет, Лунатик. Точно тебе говорю. Они ещё пожалеют об этом решении, когда я по ошибке налью в бутылочку огневиски. Ремус понимающе закивал. — Я до сих пор не могу забыть выпускной, где ты был ответственным за напитки. То есть я не могу его вспомнить. — Звучит как изысканный комплимент, дружище. Твой ход. Со времён школы и посиделок на Астрономической башни у Ремуса и Сириуса сохранилась неискоренимая привычка: когда обоим не спалось, они играли в tic-tac-toe, рисуя в воздухе волшебными палочками серебристые клетки. Они дождались, когда Лили вернётся в спальню, прежде чем возобновить прерванный разговор. — Нет, ну какого длиннобородого Мерлина? — в очередной раз возмутился Блэк. — Какой из меня папаша? — Просто они верят в тебя. Верят, что ты справишься лучше, чем кто-либо. Я тоже верю. К тому же это поможет тебе повзрослеть. — А, так вы в сговоре. Ускоренные родительские курсы имени Поттеров. Уголки губ Ремуса легонько дёрнулись, и Сириус не в первый раз сделал зарубку: ему не даёт покоя то, как преображается лицо друга от тонких мимических морщинок, ровно настолько же он ненавидит, что эта улыбка помыкает им самым бессовестным образом. Наверное, так оно будет и через двадцать лет. Улыбка — единственное, что остаётся в человеке прежним с годами. — Я же не в плохом смысле, — объяснил Ремус. — Ты сам знаешь, что тебе это на пользу. — На пользу? Я недостаточно ответственный? — Я этого не говорил. — Но подразумевал. — Ух, Сириус, умеешь же вывернуть. Нет, и не подразумевал. Я хотел сказать, что ты можешь направить свой неиссякаемый энтузиазм в семейное русло. — Ремус. Посмотри в глаза правде и мне: где я — и где семья? — Ты же не собираешься влачить одинокое существование до конца своих дней. Война рано или поздно закончится… — …Если я её переживу. — …война рано или поздно закончится, — упорствовал Ремус; тон его налился железом. — А когда она закончится, для тебя не составит труда найти себе кого-то, с кем ты будешь рад создать семью. — Унылая перспектива. — Почему же? У Роберта Бёрнса есть даже подходящие строки. — После чего Ремус прочитал по памяти: — «Тебя, мой друг, придя с войны, нашел я неизменной. Пускай с тобою мы бедны, но ты — мой клад бесценный! Она сказала: — Нет, вдвоём мы заживем на славу. Мне дед оставил сад и дом, они твои по праву!» Не соблазнительно? — Пастораль какая-то. Только овечек не хватает. — Возможно, тебе больше подойдёт: «Наша честь велит смести угнетателей с пути и в сраженье обрести смерть или свободу!» — Другое дело. — Прижав палочку большим пальцем к ребру ладони, Сириус похлопал. — А если серьёзно, Сириус, я бы не хотел, чтобы ты всю жизнь провёл вот так. Знаешь, жить в покое и мире тоже может быть приятно. Не буду лукавить, что я сведущ в простых радостях, но… одиночество тягостно. Тут у меня есть кое-какой опыт. — Я не одинок. И ты тоже. Сириус тайным чутьём определил, что Ремус ему не поверил. — Слушай, а если я… Допустим, — Сириус прочистил горло и небрежно повёл плечами, — если я стану крёстным. Ты мне поможешь? Станешь крёстным на полставки? — Если попросишь. И если Джеймс не будет возражать, конечно. Я же никто. Не воспитатель, не лучший друг. — Он вывел палочкой нолик в пустом окошке. — Даже не совсем человек, если уж на то пошло. — И премия самокритики тысячелетия первой степени достаётся!.. — Уймись. — А мы-то надеялись, что за семь лет выбили из тебя любовь к размазываемую со… — Прошу же тебя! — Нет, это я тебя прошу, — Сириус поставил крест, выигрывая, — и точка. И ещё… — Он на мгновение заколебался: говорить или нет? — Ты намного лучше. Смирись уже, придурок. — Гамлет. — Придурок-Гамлет. — Польщён. У Ремуса такой смех, что никакой жизни не нужно: война, смерть, багряные и зелёные всполохи, запёкшаяся кровь в прорезях одежды — на пару часов они превратились в мираж. Ремусу почти двадцать, а он украдкой, в темноте, запихнул за щёку дольку магловского горького шоколада, облизнул мизинец и протянул плитку: «Хочешь? В этих шотландских пустошах нормального не найти, хоть тресни, я чуть с ума не сошёл…» Блэк смотрел на его силуэт. Почему крёстный не он? «Просто они верят в тебя». Через сутки они разъехались по заданиям. По отдельности. Им не хватало крупицы: часа от минуты и столетия — от дня. Поезд прибывал на станцию. Блики света скользили по красно-чёрному глянцу. В это самое время, когда Сириус топтался среди маглов, в вагоне номер девять Ремус, заметив боковым зрением начало платформы, заложил книгу закладкой. Он качнулся вперёд от начала тормозного пути, встал, расправил плечи, помог соседке — пожилой даме с вязанием на коленях — достать убранные наверх вещи и выслушал благодарность. Ремус натянул свои серые, чуть-чуть изъеденные молью митенки и вдел болтающийся край шарфа в петлю, затянув тёплый узел. В последнюю очередь он перекинул через голову ремень уменьшенной магией дорожной сумки и вышел из купе. Проскользнув мимо проводника, Ремус ненароком взглянул в зеркало и не удержался — поправил пшеничные вихры; его подглазины так и не исчезли с утра после полнолуния — два дня назад. Сириус был верхом опрятности. Ремус не то чтобы хотел дотянуться до этого уровня, но скорее… «Фу ты! Какие глупости», — отругал он себя, поскорее протискиваясь в тамбур. — Извините… извините… прошу прощения, — бормотал Ремус, огибая текущих к выходу пассажиров. Иногда в этой реке попадались камни: люди, которые обнаружили, что забыли какие-то вещи. Женщина чуть поодаль сидела на корточках и трясла свою дочь за плечи, пока та громко плакала: «К-кукла-а!.. Я не знаю-ю, где она-а! Правда, мамочка, правда-а!..» Ремус увидел, что потерянная тряпичная девчушка лежала на первой ступеньке. Он быстро, пока его не затоптали, поднял куклу и поспешил к раздражённой матери. «Спасибо» не последовало. — Ремус! Ремус, хэй, здесь!.. Среди толкотни на платформе вверх взмыла знакомая рука. Подошедшее к концу ожидание вспенилось; Ремуса затошнило от радости. Сириус прежний, отметил он. Да и с чего бы ему меняться? Прошло всего четыре месяца. Уже четыре месяца. Четыре месяца и в мирное время много, а уж в военное, когда ежедневно играешь со смертью, когда на кон ставится всё… Говоря откровенно, больше всего Ремус боялся в Сириусе других метаморфоз: того, что тот хоть как-то переменится внутренне или в отношении к нему. Вот от чего его бросало в холодный пот. — Сириус! Они налетели друг на друга. Первым порывом Ремус собирался тут же кинуться на шею Сириусу, но его что-то остановило. В итоге вышло ещё более неловко: ладони Ремуса замерли, удерживая Сириуса от рывка вперёд. Чтобы не выставить себя законченным сухарём, Ремус улыбнулся так широко, как мог, и похлопал друга по плечам. Слегка наклонив голову набок, Ремус сделал вид, что с изумлением рассматривает его. — Шрамов нет — как это тебя угораздило? Или один глаз стеклянный? — Кто бы говорил о шрамах. Выглядишь как покойник. — Сириус шутливо, но довольно резко — в своём стиле — отпихнул его. — Почему ты… вот так? — спросил Ремус. — Я уже настроился искать пса. — Поверь, разумный пёс, который ждёт поезд, зрелище более подозрительное, чем я. — О, ты себя недооцениваешь. На ремарку Сириус лишь жеманно закатил глаза. Завершив обмен любезностями, они двинулись к выходу. Проходя через турникеты и спускаясь по лестнице, Ремус и Сириус продолжали беседовать — о чём угодно, кроме Ордена. Им нравилось забываться в обществе друг друга. Сириус спросил, сильно ли магловские поезда отличаются от магических. Ремус признался: кормят скверно. Сириус предположил, что именно поэтому друг так похудел. Ремус немедленно оспорил: в поезде он ехал всего ничего, а похудел из-за другого. Сириус напомнил о готовности дать взаймы, на что последовало: «Не говори глупости, пожалуйста». В поведении Сириуса не содержалось ничего странного. Во всяком случае, Ремус не желал верить в обратное, но реальная загвоздка состояла в том, что — чёрт возьми! — Сириус предоставил себя к изучению, как ценный экспонат, ещё в одиннадцать лет. Ремусу ли не знать особенности его поведения при разном душевном состоянии. В настоящую минуту Сириус чем-то тяготился; обнаружить его смятение удавалось по сжатым губам и рассеянному, неприкаянному взгляду — тому самому, который подсказывал: жди, жди ещё немного. — Ремус, ты меня не прикончишь, если кое-что скажу? — Ты упустил свой шанс два дня назад, — провально, как и ожидалось, попытался разрядить обстановку Ремус. — Ну же, что такое? — Я подумал, мы… мы могли бы остановиться тут, неподалёку есть гостиница. Ты не против? — Мне много места не нужно, Бродяга. Хоть на коврике. Ремус не стал уточнять причину. Сам не выдержит, — сказал он себе, и Сириус, конечно же, не подвёл. — Просто дом Альфарда… все эти балдахины, золотые рамы… — Сириуса передёрнуло от отвращения. — Короче говоря, так себе местечко! Я благодарен ему за то, что он позаботился обо мне, но всё это как-то уж очень похоже на Гриммо. Знаешь, там мне как будто снова шестнадцать… До. Не после. Немного лучше, но всё равно паршиво. Ремус кивнул, разделяя позицию: он и сам предпочёл бы нейтральную территорию, чтобы никакие детали не напоминали о худшем периоде в жизни Сириуса. О принципах чистокровности в форме заунывного протяжного воя, которые запрещали ему общаться с такими, как Джеймс («Да падёт пра-а-аведный гнев на предателей крови!»), Питер («Да будут про-о-окляты те, чья кровь нечиста!») и Ремус — то было одно из самых омерзительных деяний («Да изничтожены будут все нечистые и про-о-клятые!»). Высокие стандарты в руках аристократии обретают гибкость: они сумели оправдать контакты с оборотнями и тот факт, что некий полукровка, выстроивший благородный образ и имя с нуля, сосредоточил в своих руках огромную власть. Подверженных ликантропии фанатики чистокровности ненавидели не так, как остальных — презрение не помешало им привлечь Фенрира и его подопечных для борьбы и шпионажа. Временами, в попытке отстраниться от предубеждений, Ремус задавался гневным вопросом: где же хотя бы толика гордости стаи? Неужели их не задевает такое высокомерие? — Я бы никогда не сражался на стороне того, кто не считает меня достойным жизни, — сказал Ремус как-то в гостиной Гриффиндора. Ещё на пятом курсе. Сириус сидел на подоконнике и лениво упражнялся в трансфигурации на бумажных самолётиках (они с Джеймсом собирались прогуляться до Хогсмида, однако тот бессовестно забыл об этом из-за предложения Лили сходить вместе с библиотеку). Отрешённый и задумчивый, Сириус обернулся. — Либо так, — проговорил он, — либо умереть. Вот ты бы умер за свои принципы? — А как же ещё? Чего они тогда стоят? — Я… тоже… — согласился Сириус. И невпопад добавил: — Maman сказала, что хочет, чтобы я все три месяца провёл дома. Вроде как очередные чествования богатеньких родственников. Все эти приёмы… Скукота! — Даже не знаю, как ты это выдержишь. — И не говори. Письмо от Джеймса тем летом пришло неожиданно, утром. Ремус проверял почту и одновременно чистил зубы. Текст, написанный большими округлыми буквами, путано сообщал, что Сириус перекантуется у Поттеров до начала учебного года. Джеймс — без ведома Сириуса, наверняка, — приоткрыл завесу тайны, черкнув в постскриптуме: «Они это сделали, Лунатик! И он ушёл! Извини, пока не могу написать всё, если он меня застукает, то я не жилец. Он просил ничего не говорить тебе и Питеру, чтобы вы не переживали. Извини. Слово есть слово. До встречи через месяц!» Зубная паста давно потеряла вкус; закончив с чтением, Ремус ещё некоторое время жевал щётку и прикидывал, насколько Сириусу плохо вдали от родителей. Также Ремуса, хоть он и не спешил сознаваться себе в этом, уколола ревность. В очередной раз Джеймс. Всегда Джеймс. Джеймс стал опорой и первым, кто всё узнал. Несправедливая вещью была компанейская дружба: между друзьями существовала та же иерархия, что и в обществе, потому оставалось довольствоваться отведённой ролью второго плана и хранить признательность уже за это. Прескверно, ужасно, непростительно, но в Ремусе жил собственник. Недостаток обретал телесность с Сириусом, и проблема кралась в том, что Ремус не знал, кому принадлежат его эмоции. Жадное ликование отравляла добродетель, когда Ремус оставался с Сириусом наедине, его лучшая часть бунтовала и покорялась. Полнолуние тем паче усугубляло ситуацию: другой пренебрегал мольбами Ремуса; другого не сковывали узы платонической привязанности или элементарные нормы морали. И что же прикажешь делать, если этот «окрещенный», самый жестокий и прекрасный человек, с тринадцати лет покорён их общим Джеймсом: по-детски, преданно, всем сердцем, без оглядки? Ремус понимал, положение его жалкое до крайности. Второй, не лучший, но друг. Им по пути сейчас, а дружба эта — что старый оловянный солдатик: и расстаться жаль, и хранить незачем. Всё просто. И пошло всё это «просто» к чёрту. Так не было никогда. — Это здесь. Сириус указал на вывеску трёхэтажного дома из красного кирпича; темнота перекрашивала его в коричневый. На ресепшене неказистой гостиницы сидела женщина средних лет с толстыми очками «кошачий глаз». Она пила кофе; её пальцы то и дело выуживали из мятой коробки печенье. В холле стояла духота и смутный запах обойного клея и кукурузной муки. — Раздельных нет. Остался номер с двумя комнатами и общей кухней. — Нас устраивает, — заверил Сириус. — Мы на один день. Ремус и Сириусу дали ключ и проводили на второй этаж. Прозвучали пожелания хорошего отдыха. Сириус повернул ключ в замке — и друзья остались одни. Кухня обладала до того скромными размерами, что можно было встать по центру, как следует потянуться в сторону — рука уже находила гудящий холодильник. Обеденный стол застелили тёмно-зелёной скатертью в пятнах; пыльная лампа с футуристическими, ни с чем не сочетающимися стеклянными шариками висела прямо над столешницей и мешала обзору. Казалось, её придумали специально, чтобы люди не терпели лица друг на друга на протяжении трапезы. Сириус и Ремус осмотрели одинаковые гостевые комнаты справа и слева от кухни — бежевые кельи с одноместными кроватями — и заключили, что никто не в обиде. Честь по чести. — Поиграем во что-нибудь? Сириус, почувствовав раскованность, одним взмахом опустил жалюзи на окнах. Ремус поставил чайник на плиту, беззвучно прошептал заклинание, «чиркнул» палочкой и зажёг газ; внезапно замер в умиротворении — вот бы так было до конца их дней: только захудалая квартира, он и Сириус. — Давай в Боггл, что ли. — Идёт. — Сириус послушно наколдовал в воздухе серебристый дым: он сам сложился в «Прискорбнейший». — Уже вижу, — похвастал он. — «Ирис». Воспоминания представляли интерес для Сириуса. Из них, как из кусочков смальты, можно было собрать дорогих ему людей. Сколько бы Сириус ни храбрился, ни выпячивал грудь и ни смотрел так торжествующе-надменно, как умели только Блэки, он долго оставался ранимым — и скрывал это, как мог. Свадьбу Лили и Джеймса назначили на август. В начале банкета невеста заперлась в комнате и не хотела никого пускать. Поговаривали, что нужна нюхательная соль и ей стало дурно. Мистер и миссис Эванс робко стучались к дочери и причитали: «Лиличек, ты в порядке? Тебя все ждут!» Дверь отворилась и — этого они ждали меньше всего — от Лили выскользнул Ремус. — Смотри-ка, Бродяга, — обратился Питер, тыча пальцем. С размером смокинга он прогадал, поэтому рукава пришлось подшить. — Я-то думал, она его послушает. Сириус выпил на удачу второй бокал шампанского и пошёл навстречу Ремусу. — Ну чего там?.. — Ничего, — осадил его Ремус, как делал всегда при необходимости. Сириус будто очнулся и обнаружил, что Ремус где-то оставил пиджак, теперь кремовая рубашка оттеняла цвет глаз, и, если уж совсем откровенно, он выглядел замечательно — для себя и для взыскательного взгляда того, кто знал толк в аристократическом шике. — Скоро она выйдет? — поинтересовался Сириус уже смирнее — десятилетняя дрессировка, чтоб её, действовала на него безотказно. — Да, но сперва она хочет поговорить с тобой. — Со… мной? — Сказать, что Сириус опешил — не сказать ничего. Вот уж кем-кем, а одним из свиты «лучших подружек» он никогда не был. В этом списке прочно обосновалась Марлин Маккиннон, которая теперь, как ни поразительно, тоже находилась среди стучавшихся, а не по ту сторону двери. — Сириус, — в голосе Ремуса улавливалось нетерпение, — не ломайся и иди к ней. Это её день. Хоть немного побудь не засранцем! Один раз! — Но… нет-нет!.. Лишённый права голоса, Сириус не успел отомстить за последнюю фразу: его практически насильно втолкнули в благоухающую розовой водой и парфюмом спальню. Возле зеркала стоял букет из чайных роз и ирисов. Лили сидела в пол-оборота у зеркала, на неудобном стуле, подогнув под себя пока ещё босые ноги; туфли, украшенные стеклярусом и бисером, она сжимала в бледных пальцах; тёмно-гранатовые волосы выбивались из сложной причёски и касались шеи у затылка. Подвенечное платье, скромное, без излишеств, с небольшим вырезом лодочкой, сделало из бывшей «старосты Эванс» предел женственности и чистоты. Сириус только сейчас — на долю секунды, пока вспоминал, как дышать, — принял и понял выбор Джеймса. А ещё обнаружил пиджак Ремуса — на плечах Лили. — Роскошно выглядишь. Лили вздрогнула и посмотрела на Сириуса: сначала рассеянно, точно не понимала, почему слышит то, что слышит, а после — утомлённо. Она без сожаления бросила изящные туфельки на пол. — Можешь расслабиться, — заявила Лили, — я же знаю, что ни одно платье не сделает меня твоим другом. Или как-то изменит твоё отношение к этому… всему этому… — Она неопределённо мотнула головой в сторону букета. — Я же в этой истории злодейка. Похищаю вашего Сохатого. Лили откинулась на спинку стула с молитвенно сложенными на коленях руками. — Полегчало? — Капельку, да, спасибо. — Я тебя не ненавижу, Лилс. — И непонятно, кого он убеждал — её или себя. Тишина заполнила пустоту, как цветочный аромат. Между Сириусом и Лили установилось смутное согласие и перемирие. Оба с охотой удерживали его. Алкоголь гулял в крови Сириуса, нагоняя благодушие и сентиментальность. Почему-то его посетила мысль, что Лили тоже малость выпила. — Замёрзла? — спросил он, намекая на чужой пиджак. — Ой… а я и забыла! Я… — Её взгляд пристально вперился в лицо Блэка. Вдруг она выдохнула: — Знаешь… как пахнет моя амортенция, Сириус? Сириус едва удержался от смеха; сомнения отпали — Лили точно пригубила шампанского. — Как раз шёл сюда, чтобы спросить. Как хорошо, что ты сама начала этот разговор. — Фицджеральда цитируешь? — Лили улыбнулась. — Мамиными духами. Это раз. — Она загнула палец. — Яблочным пирогом — мы с Туньей его обожали. Это два… Но больше всего — Джеймсом. Просто я знаю, что это его запах. Вот и всё. — Завидую, Эванс. Вряд ли меня кто-то полюбит так… — Откуда ты знаешь, что уже не?.. Сириус открыл было рот, но не издал ни звука. Лили сощурилась, затем решительно встала, скинула пиджак и протянула его Сириусу с просьбой вернуть владельцу. Он мало что запомнил с того банкета: сильно напился — сильней, чем за всю жизнь. За окном гостиницы расползлась осенняя пасмурная ночь. Чай ставили третий раз подряд. На середине стола лежал колотый шоколад на фольге. Они играли в Боггл до часу ночи: изредка произносились слова, но различные комбинации из букв заканчивались. Стеклянные шарики люстры отражали свет и покрывали затемнённые стены радужными кругами. Маггловское волшебство. На последнем варианте — «Риск» — Сириус обьявил, что сдаётся. Из-за возникшего так некстати молчания были слышны признаки бодрствования неугомонных постояльцев: снизу кто-то напряжённо говорил по телефону; тогда же из верхнего номера, к неловкости двоих, раздались тихие стоны и скрип — там, очевидно, придавались иным «играм». Чтобы не краснеть, Ремус взял их чашки и поставил в раковину. Открыл зачем-то кран и так же закрыл, почувствовав на себе взгляд Сириуса: особенный, сумасшедший — так он прежде на него не смотрел. «Идиот, очнись, очнись, тебе это только кажется…» — твердил Ремус про себя, не в силах совладать с просящимися наружу страстями; он задыхался от желания и невозможности сказать о наболевшем, о сокровенном и о том, что разделило его существование на «до» и «после». В расщеплённом пространстве этой ничтожной кухни он ясно узрел не только свою слабость, но и губительную зависимость. — На сколько ты уезжаешь? — выдавил Сириус. Они проходили этот круг раз в сотый. Долгожданная встреча, вырванная зубами у суматошной полужизни, разговоры, расставание, и всё повторялось с поразительной точностью, в постоянстве адовой карусели они то отдалялись, то сближались, причём до такой степени, что переставали общаться по-английски и вслух. Они сворачивали от прямолинейности к заросшей тропинке из намёков и недомолвок. — Ремус? — Наверное, на полгода… — Это долго. Прозвучало с укором, хотя и Сириус был повенчан со своими обязанностями перед Орденом. Он словно хотел, чтобы Ремус вернул ему невосполнимые месяцы разлуки или спокойствие безучастной души. — Мне будет не хватать тебя, — не владея собой, признался Ремус одними губами. Почему им отведено так мало времени? Хотя на эти редкие минуты наедине. Просто молчать. Просто быть рядом. Не лучший. Но друг. — Дамблдор ничего не говорил о… — начал Ремус. — Нет. — И у него даже нет предположений?.. — Он со мной не советуется, — съязвили в ответ. Ремус не видел, но знал, что Сириус встал и приблизился. Когда горячее дыхание стекло по шее, он не отпрянул в испуге, а наоборот — издал вздох, наполненный блаженством. Он уже не верил в свои принципы: если Сириус сделает шаг — сделает и он. Впервые за вечер они вернулись к реальности. Обнаружили себя потерянными, уставшими, одинокими. Время иллюзий закончилось. Ремус обернулся, чтобы взглянуть на Сириуса как следует. Прежняя щепетильность ненадолго вернулась с робким: — Что ты дел… — Рискую… Сириус уверенно взял лицо Ремуса в тёплые ладони. Притулённые чувства прорвались сквозь пелену постоянного вранья, и Ремус мысленно вернулся к седьмому курсу, когда он и Сириус сбежали после выпускного вместе, — поскольку Джеймс качался не в такт музыке с Лили, Питер наконец-то отважился пригласить Марлин на танец, а сам Сириус, по его признанию, устал отбиваться от назойливости некоторых барышень, пытавшихся выманить его на медленное танго. Ремус и сам был не прочь проветриться. Они пили сливочное пиво возле Чёрного озера, стараясь согнать лёгкое опьянение после коктейлей, смеялись над прозвучавшими в тот вечер шутками, подтрунивали над торжественными словами и понемногу, неизбежно становились серьёзными. «Что будет дальше?» — думал каждый. В какой-то момент они, от головокружения и возобладавшей над ними чувствительности, потянулись друг к другу в совершенно однозначном желании; вернее, Ремусу показалось, что Сириусу хотелось того же, чего и ему, судя по взгляду, остававшемуся на губах. Одна дурная идея, что причина порыва состояла в тоске по потерянному для мужского общества Сохатому, заставила Ремуса воспротивиться. Сейчас дело было в другом. Он боялся, что, отдавшись во власть Сириуса этой ночью, он не только перечеркнёт что-то стабильное в своей жизни, но и сделает себя уязвимым. Этого допускать было нельзя. Только не в период полной неразберихи и жестокости. Сириус не навещал раненых в больнице Святого Мунго, Сириус не понимал, что бывает ещё и так — не смерть героем, а бесконечные страдания, Сириус — перегорал от эмоций, как спичка. Как доверить такому человеку, пусть и безмерно дорогому, свои тело и душу? — Нет, — Ремус замотал головой, — нет, Сириус. Это просто так не может… нет… Это будет не по-настоящему… Сириус смотрел на него в замешательстве. — Да почему? Что ты такое?.. Ремус, это будет самое настоящее из всего, что я делал! Это плохо, только если ты этого не хочешь, а тогда скажи — и я отстану, клянусь! Зачем… ты сказал, что будешь скучать? Чтобы я ответил, что тоже буду? Ты это и так знаешь, и у меня нет лучше способа это выразить! — Давай мы поговорим об этом позже… — Когда? — взвился Сириус. — Через полгода?.. А если кто-то из нас умрёт, об этом ты думал, умник? — Чего ты хочешь? — Тебя. Ремус понуро усмехнулся. — Вот ты и озвучил проблему. Я хочу нас. Именно поэтому сейчас я скажу, что мы разойдёмся по разным спальням. На этом — всё. Притворяясь глухим, Сириус потянулся вперёд, точно желая переубедить действием, но Ремус упёрся ему в грудь ладонью. Уловка могла и сработать. Сириус сдался и отстранился. — Ты трус, Ремус, — бросил он. — Очень глупый трус. Я же… — Он сбивчиво хохотнул. — Ладно. Забудь!.. Надо выспаться. Доброй ночи. Сириус рванулся к двери своей комнаты. Ремус нервно откликнул его: — Сириус, стой! Сириус обернулся, ничего не ожидая и ни на что особо не рассчитывая: он так тщательно собирался с мыслями, так долго готовил себя к отчаянному рывку, к этому отложенному десятки раз поцелую, что не мог не злиться на Ремуса за его холодность. А ещё — это всплыло как-то само собой — ему не давало покоя то, как Ремус не стал обнимать его на вокзале. Неужели проклятущие чувства — или их иллюзия, кто знает, — не были взаимными? — Ну чего? — буркнул Сириус. — Я… обещаю, что — если ты, конечно, это всё всерьёз — я смогу перебороть это. Клянусь. Сейчас… Сейчас столько всего происходит — кошмарного, жуткого. А Лили и Джеймс… господи, как подумаю, что они сейчас переживают! — Сириус не отводил от Ремуса уже не злобного, но встревоженного взгляда. — Ты же знаешь, что, хотя я и не крёстный, я переживаю за Гарри — я ведь его почти не вижу из-за этих разъездов!.. — Так я тоже! Ремус пропустил это мимо ушей. — Сириус, — вздохнул он, — ты же прекрасно знаешь, как я к тебе отношусь. Только слепой бы не заметил. И больше всего я хочу уехать и поскорее вернуться, чтобы могли… ну, решить это. — Зануда, — сказал Сириус. — Как будто это новость для тебя. Сириус слабо улыбнулся. Он постоял неподвижно ещё пару минут, а затем подошёл к Ремусу и всё-таки поцеловал его — нежно, целомудренно — в уголок губ. Касание не обожгло, но оставило след. И этого оказалось достаточно, чтобы уничтожить рубеж. — Как пожелаешь. Твой выбор. Я буду ждать столько, сколько потребуется. Просто помни об этом. — И Сириус добавил: — Пожалуйста. Вскоре за отправившимся спать захлопнулась дверь. Ремус подождал, пока перестанет колотиться сердце, вымыл чашки, сел за стол. Светлячки плясали по стенам. Где-то шумел приёмник; парочка наверху уже смолкла; Ремус вертел в пальцах ключ от своей комнаты. Постучаться сейчас к Сириусу или нет? Постучаться или нет? Они, быть может, запомнили бы эту ночь навсегда — сожжённые мосты и пепел столбом… Нет, нет, лучше не стоит. На это ещё будет время.Любовь моей жизни, мне больно, Мне сердце разбив, теперь уходишь, Любовь моей жизни, посмотри; Вновь верни, вновь верни, Оставь мне, прошу…
Песню из радио он раньше не слышал. Сириусу бы она понравилась так же, как и Ремусу. И каждый узнал бы в герое себя. Злая ирония.* * *
Через полтора года он вернулся в больницу Святого Мунго. — Да-да, они в девятой палате, — наведя на бланк пенсне и просмотрев его, сообщила целитель; на беду она — с изрядным опытом, знавшая, почём фунт лиха, — подняла голову, и по коже её пробежал мороз от выцветших, иссушенных, выеденных огнём и дымом глаз посетителя, выдержать взгляд которых удавалось единицам. Алиса беззвучно шептала: «Никогда, никогда, никогда…», порой сбивалась на имя сына и бессмысленно глядела сквозь Ремуса, точно он был призраком, как и врачи, и только она разгадала это. Алиса щипала его щеку и говорила: «Мокро, мокро…» Фрэнк вытянулся на койке. Молчал. Все они однажды лягут рядышком.
