Почему Бог не поможет?

— Какой же ты всё-таки тяжёлый, блять, — произнёс тихий голос, одной рукой придерживая слабое дрожащее тело, а другой пытаясь бесшумно открыть калитку. Это получалось неплохо даже с болящими от недавней драки руками — привык, не иначе. — Ну так оставь меня. Только подальше от этой бездны боли и отчаяния. Какая разница, подохну ли от голода или от верёвки на шее, — ему ответили невесёлым смехом, прячущим океаны слёз. Венти, активный и оптимистичный парень, который учился только на «отлично» и всегда улыбался, уже в свои пятнадцать не видел в жизни смысла и пил по ночам вместе с друзьями — ровесниками, но выглядевшими намного старше. Альбедо же, его брат, всегда забирал его с таких попоек, готовый защищать от гопников и прочих неадекватов. — Я тебе подохну, блять. Венти снова рассмеялся. Приглушённо и сломанно, будто древняя пластинка. К ним выбежал тонкий женский силуэт. Высокий и взрослый, но не родительский. Мона. Она выскочила в холодный дворик в одной ночнушке и галошах — должно быть, беспокойство, отражавшееся в её серых глазах, заменяло тёплое пальто. Она всегда плевала на мороз, дождь, туман, снег, град и говорила: «Венти важнее». Венти для них действительно был важнее. Альбедо и Мона вместе донесли его до комнаты. Тихо, чтобы не разбудить родителей и Кли. Раздели, помыли гелем для душа с сильным цитрусовым ароматом, помогли окончательно протрезветь. Мона пихнула в рот Венти пучок петрушки и мяты, который всегда хранила втайне от родителей для подобных случаев. Все трое молчали, прекрасно зная, о чём думал каждый из них. Но Венти, прожевав зелень, всё же решил подать голос: — Если Бог такой человеколюбец, то почему мы должны терпеть всю эту жизнь? Почему мы должны лицемерить каждый божий день? Почему я должен скрывать своё состояние, свои предпочтения и быть таким прям мальчиком-лапочкой? Почему Кли должна делать то, что не хочет, и терпеть побои за неповиновение? Почему ты должна идти на этого их теолога и прятать во всякие закрома карты и алтарь? Почему Альбедо должен скрывать свою любовь к фехтованию и дракам и идти на химика, а не на врача, потому что «врачи нарушают замысел Божий». Тьфу, блять. Раз не верят врачам, то почему нас регулярно водят? Ах, точно. Чтобы соцслужбы не отобрали. Почему Бог не поможет нам? Да и почему мы сами не сбежим и не расскажем? Они все знали ответ на последний вопрос. Они боялись детдома. Хоть какая-то семья ведь лучше, чем никакая. Есть свой участок, нормальная еда, не нужно драться за право владения собственными вещами с кучей других детдомовцев. Нет буллинга, есть личное пространство (которое, правда, регулярно нарушается родителями, но всё же). Любви, правда, не было ни тогда, ни сейчас. В обмен на относительное спокойствие они получили ещё парочку психологических травм, ненависть к себе и к жизни, периодическое насилие и Бога. Но хоть какая-то семья лучше, чем никакая. Мона вздохнула, забирая шёлковый чокер с шёлковыми цветами и бантиками, клипсы с маленькими птичками и кожаный корсет. Вне дома их носил Венти, благо, в школе все привыкли, а на улице всегда были друзья или Альбедо. Дома же все эти вещи хранились у Моны. Конечно, родители всё равно разозлились бы, но тут хотя бы можно было свалить на мимолётное искушение и покаяться. Потому что Мона — девушка, а женская мода сейчас полна искушений. А вот Венти — парень, и в его случае такое стало бы клеймом позора на всю жизнь. — Слушай, — произнесла Мона, убрав вещи в дальний угол шкафа, и села совсем рядом с Венти. — Бог любит всех нас. Но как типичный родитель. Кого-то больше, а кого-то меньше. Ему в целом на нас всё равно, если мы не молимся ему искренне, не соблюдаем заповеди, не постимся и в целом не отдаём свою энергию. Потому что любой бог, монотеистический или языческий, складывается из веры людей в этого бога. Именно из веры он черпает силу и именно верующим помогает. Ему незачем помогать в пустоту. — Но ты ведь буквально работаешь с ним и на него, ты общаешься с ним чуть ли не напрямую, он помогает тебе в ритуалах. Неужели он не может тебе дать взамен чуть-чуть везения? — не унимался Венти. Мона улыбнулась. Альбедо усмехнулся. — Вы втроём — самое большое везение в моей жизни. После смерти родителей и нескольких лет пребывания в детдоме я уже отчаялась, — она крепко обняла братьев, не замечая, что по щекам текут слёзы, редкое для неё явление. — Мне скоро восемнадцать, и я обязательно заберу вас отсюда. Расскажу обо всём соцслужбам, оформлю над вами опеку, попечительство, да что угодно, лишь бы вы больше не жили под одной крышей с этими фанатиками. Альбедо глубоко вздохнул, а Венти заплакал. Им бы никто не поверил. Спросили бы сразу, почему раньше не сказали. Да и ведь при проверках никто ничего не находил. Приличная семья, религиозная, но не слишком, обеспеченная достаточно, чтобы прокормить четырёх приёмных детей, а сами дети здоровые и не жалуются. Выход у них был, но только один. — Я убью себя. Я устал. — Я убью их. Я тоже устала. Альбедо лишь молча обнял их крепче, кивком подзывая давно стоявшую на пороге Кли. Она тихо подошла и обхватила маленькими ручками поясницу Венти, прижимаясь к ней щекой. Родители думали, что Кли ввиду возраста ничего не понимает, а потому бунтует, не слушается. Только Кли всё знала и понимала. Прикрывала, в нужные моменты прикидываясь глупой и невнимательной. Стояла на шухере в подобные вечера. Этот дом заставил её повзрослеть слишком быстро. — А я хочу, чтобы мы все сбежали. Вчетвером, — сказала она, выразительно смотря на Венти, без слов намекая, что он ей нужен живым. Венти впервые за день улыбнулся искренне. Он не считал себя достойным внимания тех, кто регулярно окружал его заботой и любовью. Жалкий безвольный мальчишка, который в свои пятнадцать уже алкоголик. Его нужно было только оставить где-нибудь в канаве бесконечно гнить. Всё равно уже не выдерживал. Ещё чуть-чуть — и готов был перешагнуть через тонкую грань, отделявшую верующего общительного активного отличника от петли. Но он старался жить. Ради Альбедо, Моны и Кли. Потому что остальным уже насрать. И на остальных тоже. Им было страшно, но они поддерживали друг друга дружной нервной кучкой. Обнимая, поглаживая, сжимая. Боясь коллективно. — Я не хочу ложиться спать, — прошептал Альбедо. Остальные кивнули. — Мы тоже. Но придётся, — ответила Мона. — Мне больно, — захныкала Кли, отодвигаясь от Венти к Моне. Альбедо взял прятавшуюся за горшком с большим кактусом в углу подоконника мазь и передал ей. Шесть рук аккуратно втирали охлаждающую мазь в синяки, усыпавшие маленькое детское тело. К своим они давно привыкли, да и их не было так много. Кли иногда тихо ойкала, тут же зажимая себе рот руками. Остальные хихикали. Её забавное поведение и солнечная улыбка всегда освещали тёмные будни. — Декарабиан и Эи хотят меня дома учить в следующем году, чтобы я в школу не ходила, — прошептала она, когда Мона закрыла тюбик с мазью, а Альбедо достал упаковку влажных салфеток, чтобы вытереть руки. Однако новость ничуть не удивила братьев и сестру. Они ожидали от родителей что-то такое. — Зачем? — спросила Мона. Вопрос, естественно, был риторическим, но это Кли ещё не умела определять, потому кинулась отвечать. — Они говорят, что в школе много искушений. Вы и так в опасности, они не хотят ещё и за меня волноваться. Но я не хочу. Я хочу тоже иметь укрытие от них. Её уж точно надо было где-нибудь спрятать. — А помните, — невесело усмехнулся Альбедо, — как мы все мечтали о доме? О семье, которая будет нас любить. О родителях, к которым нам захочется возвращаться. О безопасном месте. Где теперь всё это? «В пизде», — мысленно ответили все, кто мог материться. — Мона, может, у тебя получится хотя бы Кли к себе забрать, как только в универ поступишь? Эи с Декарабианом тебе доверяют, — Венти перевёл свой тоскливый, жуткий взгляд на Мону. Она закусила губу, чтобы не разрыдаться снова. Она не могла оставить даже одного из них наедине с этими двумя богохульниками. Она не могла допустить того, чтобы Венти покончил с собой, Альбедо попал в тюрьму, серьёзно покалечив кого-нибудь в пылу драки, а Кли навсегда попрощалась с небольшими остатками психики. Она каждого любила одинаково и каждого хотела защитить. — Я… что-нибудь обязательно придумаю, — еле слышно сказала Мона, покачав головой. Она решила, что будет говорить с Богом столько раз, сколько нужно, чтобы он помог найти выход. Он же столько раз помогал ей. Должен был помочь и в этот раз. В этой семье не было человека, который бы ненавидел родителей сильнее, чем Мона. Они лицемерили, откровенно лгали, нарушали собственные обещания, не следовали заповедям, даже не пытались бороться с гневом и гордыней, били детей. Они были позором Отца. Она бы кинула порчу, если бы не риск вернуться в детдом. — Я собираюсь в ближайшее время снова сделать нам передышку. Подкосить им здоровье на неделю-две, — добавила Мона спустя пару минут. Остальные довольно закивали. Если бы не такие небольшие перерывы раз в три-четыре месяца, они бы все давно сошли с ума. Кли улеглась на коленях Альбедо, Венти начал вполголоса петь какую-то очень оптимистичную песню, а Мона — поглаживать девочку по спине, убаюкивая. Все прекрасно знали, что, как только она, спящая, окажется в своей постели, в комнате Альбедо зашуршат коробочки и блистеры. Они втроём уже давно дружно сидели на снотворных. Потому что страшно спать. — Вы что тут все делаете? — едва ли не прорычал низкий голос со стороны дверного проёма. Кли вздрогнула и прижалась к Альбедо, беззвучно плача. Декарабиан выглядел скорее удивлённым, чем недовольным — скорее всего, сонливость играла свою роль на руку детям. — Ничего страшного. Аринке* страшный сон приснился, разбудила нас, попросила успокоить. Не стоит её ругать, — произнесла Мона под энергичные кивки братьев. Декарабиан прищурился, будто пытаясь определить по каким-нибудь признакам, врут ли ему, и вздохнул. — Арина, такая большая, а всё ещё боишься. Бояться только гнева Божьего надо, остальное неважно. Кли очень сильно захотелось ответить: «Так мне гнев Божий и приснился». Но промолчала. — Успокаивайте её и ложитесь спать, — Декарабиан покачал головой и ушёл. Похоже, снотворное этой ночью пригодится четверым.