Под полотном.

1

Вереница рутинных дней кинопленкой проносилась перед глазами Кавагути Кано. Молодой человек, чьи темные глаза устремились в звездное небо, распластался на белоснежном снегу и что-то нашептывал. По всей видимости, Кавагути просто не мог говорить громче, чем сейчас. Его посиневшие губы, которые он размыкал, подобно рыбе, лишь издавая нечленораздельное шипение, граничащее с «бульканьем», еле дрожали и слабо глотали колющий своей морозностью воздух. При каждом болезненном вздохе брови юноши сливались с морщинками, а сам он тихо скулил, как раненный бродячий пес. Длинные пальцы Кавагути загребали снег из последних сил, словно пытаясь припорошить себя пуховым одеялом, чтобы ненадолго согреться. Или, может, парень рассчитывал облегчить страдания? Но усилий хватало исключительно на то, чтобы подтащить к себе горстку и отпустить, едва слабеющая рука приподнимется над хаори. Ладонь, будто она принадлежала не человеку, а тряпичной кукле, тяжело откидывалась в сторону, хотя и продолжала сжимать маленькую часть от уже комочка снега. Он таял в алую пахучую жидкость. Из-под нарядной ткани, распускаясь кровавыми цветками ликориса, исходили узоры и пятна. Кавагути из последних сил потянулся к груди и нащупал сломанное ребро. Определенно, несколько других проткнули легкие, жить оставалось недолго. Однако, умирающий словно никак не мог поверить, что это случилось и происходит с ним. Палец осторожно притронулся к кости, что прошла наружу. Это было жутко и болезненно, но кажется, реальность всего происходящего даже несколько успокаивала беднягу, стоило ему нащупать кость. «Все взаправду», - проконстатировали ощущения. Кавагути продолжал смотреть куда-то сквозь небесную завесу. Во взгляде мутнело и крутило. И хотя Кано понимал, что это вполне естественно для человека, шагнувшего с большой высоты, и хотя Кано осознавал, что добровольный конец довольно близок, и хотя Кано знал, что он лежит где-то внизу, на снегу… отчего-то он начал забываться, теряться в пространстве. Сознание угасало вместе с жизнью обладателя. Но Кавагути отказывался закрывать глаза. То была не воля к жизни, не внезапное желание откатить время назад и не совершать ошибки. То было желание, нет… мольба, обращенная к небожителям. Кано не желает верить, что они существуют, ведь тогда, получается, его страдания – всецело их «заслуга». Все, что он пережил и из-за чего добровольно покидает мир живых – на их совести. Верить, что миром заправляют столь злые «боги» Кано не соглашался. И тем не менее, упорно выискивал их где-то вдалеке. Но не находил. «Я знал. Все это выдумки. Никто не присматривает за нами с небес. На все воля судьбы, не богов». Слова Кавагути сорвались с уст, и он, убедившись в своей правоте, блаженно прикрыл глаза. Стоило ресницам соприкоснуться, как тело пронял удар. Удар не боли, но удивления, какое испытывают ученые, чьи опыты неожиданно приобретают непредсказанный исход. Как если бы ожидания оправдались, но в последнюю секунду все пошло наперекосяк, не как планировалось. Сияющие вдалеке звезды несколько изменились. Они деформировались в нечто, напоминающее дыры в полотне, сквозь которые сперва что-то быстро промелькнуло, а затем… на Кавагути пристально уставился чей-то зрачок. Обсидианово-черный зрачок, за которым радужка, подобно солнцу при затмении, скрылась. Целиком, ясное дело, лица наблюдателя Кавагути не рассмотрел бы, да и не успел при всем желании. Но Кано пронял удар как раз таки от строгости этих глаз. Их холод был не сравним с тем, что испытывало тело в легких одеждах, будучи усыпанным снегом. Суровость их пронимала ударами, резала без ножа и протыкала, подобно копьям, насквозь и душу, и плоть. - Вы… Время вокруг Кавагути застыло, как если бы шестерни часов прекратили ход. Ранее смерть неслась бешеным бегом навстречу, затем замедлилась, теперь – и вовсе ползла. Боль притупилась, словно отошла куда-то на дальний план. Она более не имела значения и ощущалась тогда лишь, когда Кавагути начинал о ней задумываться. Кано мог поклясться, что чувствовал, будто его душа и сознание отделяются таким образом от тела. Зрачок в небе продолжал наблюдать за Кано. Юноша чувствовал это. Как по-доброму щурится лицо незнакомца, смотря на страдания жалкого человечка во все зубы. Словно ребенок, что от скуки давит пальцем муравьев у дороги. Так невинно и одновременно злостно смеялся глаз, прищурившись. С ним вместе засмеялся Кано. - Вот оно как, получается… так у этой Земли действительно существуют наблюдатели. Да?... Кавагути и сам не особо понимал, к чему он это сказал. Или (вернее будет выразиться) что он имел ввиду. Скорее, он просто хотел уйти достойно, не выказывая страх. Чувство эйфории и тепла накрыло юношу, когда время, наконец, обрело прежний ход. Грудь самоубийцы поднялась в последний раз. Веки окончательно сомкнулись.

2

- Почему же ты решил умереть, Кавагути? Приглушенный свет, исходящий от одинокого светильника на столе, танцевал под неслышимое уху рондо. Кавагути обнаружил себя в небольшой комнатке, примерно в пять татами. Сгорбившись, он сидел за маленьким столиком с сакадзуки в руке. Чашка до краев была наполнена сакэ. В горле пересохло, так что он с трудом отпил самую малость и прокашлялся. Смутившись пробуждения в незнакомом месте, хотя казалось, что пробуждения более ему не видать, Кано попытался привести воспоминания в порядок. Голос показался больно знакомым… Мысли все никак не собирались в складный строй. Кано обратил внимание на собеседника, подняв глаза чуть выше. И не мог поверить им. «Чего же это я так жалко выгляжу?» - всполошился юноша и быстро выпрямился, хотя и неловко отвернулся в сторону. Он не очень хорошо скрывал эмоции. Хотя, как и многие японцы, не любил их демонстрировать прямо. Товарищ-собутыльник внезапно громко засмеялся, отчего Кавагути даже едва заметно дрогнул. Знакомые силуэт и лицо медленно приблизились к Кано, и теперь он мог во всех подробностях убедиться, что ему не чудится. Щуплое тело, хранящее в себе столь сильный голос, потянулось через стол, и рука этого человека похлопала Кавагути по плечу. - Да успокойся, я ведь не кусаюсь, Кано-кун. Выпей, да расскажи уже. Ты чего это помирать вздумал? – на последних словах мужчина заговорил потише, и можно было заметить, как его янтарные глаза блеснули в свете лампы. Слезы он поспешно утер рукавом хаори. – я тебя рад видеть, конечно, но грустно как-то…ты теперь тоже не жилец. - А что я должен сказать? Кано глубоко вздохнул, чтобы успокоить дыхание. Губами прильнул к сакадзуки и отхлебнул еще. Неведомо для себя он озвучил мысль и ненадолго из-за этого засомневался. Обидится ли собеседник несколько грубому ответу? Ведь этот человек… *** Напротив сидел Оба Эдо – некогда близкий друг, почивший несколькими днями ранее, до того, как сам Кано совершил самоубийство. Лицо Эды ничуть не изменилось – от него веяло аурой спокойствия и безграничной широты души. Великую задумчивость в глазах Обы дополняла несколько печальная улыбка. Вымученная улыбка взрослого человека, уставшего от тягот. Оба как всегда выглядел несколько неряшливо, но так уютно и харизматично, что казалось, будто неряшливость нарочитая. Даже легкая небритость не портила красивого лица. Глаза его горели мальчишеской страстью – самым ярким на этом свете пламенем, будто где-то в глубине души он сокрыл тайник неиссякаемой энергии и понемногу делится ею с другими, когда беседует о чем-то непринужденно. Оба Эдо был не просто лучшим другом, но и (в некотором роде) наставником для Кано. В недавние дни, когда Оба Эдо еще был жив, они с Кано постоянно проводили время вместе. Гуляли по барам, выпивали и там, и в гостях друг у друга, а главное – традиционно зачитывали друг другу рукописи. Никогда нельзя было этих двоих увидеть без листов, скрепленных нитями между собой. Как минимум потому, что Кано все никак не отставал от Обы и прямо-таки требовал его критики на произведения, за которыми проводил дни и ночи. Дело в том, что Кавагути, будучи пьяным (почти всегда) смелел, выпрашивая у Эды недостатки в работах. «Только давай честно, а не как всегда», - бубнил Кано, буквально впихивая в руки Эды исписанные с обеих сторон листы. А затем, заметно пошатываясь, отодвигался на стуле чуть дальше и сверлил друга взглядом. В такие моменты Кавагути напоминал маленького приставалу, который не может подождать и требует желаемого. А если не получит – тотчас расплачется. И возможно, так оно и было. Особенно такое впечатление создавало лицо Кано: он поджимал нижнюю губу и долго не моргал; ждал, пока «наставник» выдаст вердикт. Ведь если новелла не понравится Обе – будет беспощадно сожжена в ближайший момент собственным создателем. Потому что автор рукописей безмерно восхищался талантом Эды и по-белому завидовал. А Оба, в свою очередь, привычно хохотал и до последнего отказывался высказывать замечания, даже если и находил таковые. Эдо очень дорожил дружбой с Кано, и по натуре своей был весьма мягким человеком, не желал никого ранить словами. Более того, Эдо был своего родом «фанатом» Кавагути: первый читал его новеллы, первый восхищался их автором. И никак не мог придраться к чему-либо, даже если сам Кано его заставлял, даже если бы он был первым критиком, от которого зависит судьба произведения. Даже не так, тем более, от него зависела судьба произведения. - Да все с твоими новеллами в порядке! Более того, я уверен, ты обязательно получишь за нее премию! – воодушевляющее восклицал краснощекий Эдо, передавая в руки Кано его творения. Тогда Кавагути начинал морщиться и громко вздыхал. В следующий момент он откидывал в сторону стопку листов, и пока она скользила по барной стойке обратно, в сторону Эдо, сам писатель расплывался по той же стойке, едва держась на стуле. Кано клал голову на деревянную поверхность и издавал звуки, похожие на скулеж или скрип старой двери. Так он выражал недовольство и безнадегу. - Ну вот опять ты начинаешь… значит, я просто выкину эти новеллы, и никому они больше не будут нужны. Да, да. Точно так и поступлю… это будет твоя вина, Эдо. Твоя… А после этих слов кулак Кано слабо толкал в руку Эдо и повисал между стульев. В ответ Оба задерживал дыхание и пытался не смеяться слишком громко и аккуратно клал новеллы к себе поближе. Он принимался за чтение, пока ворчащий товарищ не умолкал, проваливаясь в сон. И вот в одну из таких ночей Оба все-таки решился дать правдивый ответ… - Дурак здесь только ты, Кано… Я не позволю тебе сжигать собственные труды. Однажды… - чтобы не разбудить друга, Оба нежно подталкивал его в другую сторону и легонько хлопал по спине. - В скором времени ты станешь самым великим писателем. Честно признаться, я не нахожу в твоих работах недостатков. Эти работы слишком хороши. Не могу пообещать, что мы еще раз вот так соберемся вместе. Но я всегда буду приглядывать за тобой. Я клянусь тебе, друг мой, оберегать это достояние. Даже ценой собственной жизни. Кано продолжал сопеть. Это была последняя ночь, когда они виделись. Кавагути замолк, не выпуская из рук чашку для сакэ. В его глазах собирались слезы. Кано вновь отвернулся и требовательно вытянул посудинку вперед. Он повторил: - А что я должен сказать? Кавагути ненавязчиво коснулся щеки цветастым рукавом хаори. Но руки не убрал. Оба несколько опешил от странного «приветствия», но все же расслабился, расплываясь в ответ привычной усталой улыбкой и забрал у Кано сакадзуки. Чашечка с легким скрипом отодвинулась в сторону. К бутылке с алкоголем. - Не-а, с тебя, пожалуй, хватит. Только очнулся, а уже за чужой счет выпиваешь. - Но ты ведь сам предложил! – возникнул юноша. Он дернулся, но до сих пор не обернулся. Кано неподвижно сидел лицом к окну, за которым царила сплошная темень. - Это ты верно подметил… подумать только, мы не виделись всего две недели, а кажется, будто прошли годы. Я скучал по тебе, друг мой. Повисло напряженное молчание. Ни один, ни другой не сказали друг другу ничего особенно обидного или грубого. Да и Оба знал Кано достаточно, чтобы не обижаться на него за подобное поведение. Видел, что сейчас Кавагути молчаливо рыдает и с трудом сдерживает всхлипывания. И плечи бедного черноволосого юноши дрожат не от испуга или злости, а оттого, что страдания раздирают медвежьими когтями Кано изнутри. Эдо потянулся руками за спину. На стол с мягким шелестом опустились рукописи. - Я понимаю, сейчас не лучшее время… но я помню, как сильно ты хотел узнать, что я думаю о той твоей новелле. А в итоге, - Оба прикрыл ладонью рот, когда голос дрогнул. – а в итоге ты совсем выбился из сил и заснул. У нас больше не было возможности обсудить ничего с тех пор… Кавагути все молчал. Оба решился продолжить. - Так вот, я как раз начал говорить, когда ты притих и перестал буянить. Но вот незадача, оказывается, ты уже спал и не слышал. Я тогда не сразу заметил даже. Довольно забавно получи- - Я не стал великим писателем, - наконец отозвался Кано. Шепот прерывался. Слова к концу едва можно было разобрать. - Не понял? – Эдо напрягся, но постарался скрыть беспокойство. – прости, Кавагути, мог бы ты повторить? - Ты лжешь, - красные от слез глаза Кано устремились на Обу. Губы Кавагути дрожали. Влажные от слез щеки прикрывал рукав одежды. – тогда в баре… ты подумал, что я заснул. И сказал, что однажды, совсем скоро, я стану великим писателем. Ты тогда сказал, что я получу премию! Я столько пота, слез и крови пролил над этими рукописями! Кавагути подскочил с места. Срываясь на истеричный крик, он вцепился Обу за грудки. - Ты сказал, что не позволишь моим трудам просто так сгореть! Ты сказал, - Кано кашлянул, давясь слезами, - ты сказал, что я твой друг… а потом покинул меня, ни слова не сказав. Это я должен спросить, почему ты внезапно решил умереть! Представить себе не можешь, что я испытывал, когда вместо твоего лица увидел холодное надгробие, Эдо! Хватка Кавагути ослабла. Но он не выпускал из рук наставника. Словно боялся, что он в ответ тепло улыбнется и тихо растворится, не оставляя за собой ничего. Кано был несоизмеримо зол, обижен, опечален и сломлен. Чувство одиночества и отчаяния, кои он в полной мере ощутил, узнав о скоропостижной кончине кого-то, кого уважал и любил всем сердцем – последняя дурная весть, которая толкнула и его в объятия смерти. Жизнь Кано и без того была наполнена только лишь страданиями и позором. Он так никому и не открылся по-настоящему. А когда решился – счастье ускользнуло из рук. И Кавагути вновь потерял то, что не хотел терять. Вернее, кого не хотел терять. Оба в очередной раз аккуратно накрыл своей ладонью плечо Кано. - Прости меня, друг мой. Пальцы Обы были холодны и ощущались как сталь, к которой вот-вот примерзнет кожа. Даже через одежду. Оба дрожал осиновым листом. Ненадежное «спокойствие», покоящееся маской на лице, дало трещину. Сквозь попытку вымолвить отчетливо еще что-нибудь, Кано мимолетно показалось, будто Эдо следом прошептал: «Это моя вина». Руки Эдо обвились вокруг худого тела Кано и прижали его поближе. Оба зарыдал. Навзрыд. Кавагути был шокирован такой реакции. Человек, который всегда смеялся громче каждого, кого Кано знал, сейчас кричит от боли. Так громко и протяжно, как тоскливо воет волк. Кано вздрогнул, вдыхая. Послышался еще один пронзительный вой…

3

Эдо и Кано сидели молча, на своих местах. Будто так и не извинились друг перед другом. Будто оказались друг перед другом впервые за долгое время, не рыдали в обнимку после мучительной разлуки…как злополучный час назад. Кано хрипло прервал тишину: - Тогда в небе… это ведь были твои глаза, Оба? Мужчина с заплаканными карими глазами прервался. Ранее он прокручивал в руке опустошенную чашечку для сакэ, но едва заслышал Кано – остановился. Оба не отвечал. - Тогда в небе, когда я умирал, это ведь твои глаза насмехались над моей кончиной, Оба? – настойчиво повторил сказанное Кавагути. Оба не отвечал. - Ответь мне, Эдо! Это был ты, я не ошибся? Почему? Тебе не хватило страданий, которые я испытал? Ну же, Эдо! Я поколочу тебя, если не ответишь, слышишь меня? Эдо! Эдо! Кано выкрикивал имя наставника. И с каждым новым выкриком ощущал, как жалит в груди обида. - Ты прав, - тон Обы ледяным дождем окатил с ног до головы Кавагути. Он ощутил, как строгий тон Обы Эдо металлическими прутьями пронзил его легкие, подобно сломанным ребрам. Когда он умирал, лежа на холодном снегу… - Но… почему, Эдо? – Кавагути не хотел верить своим догадкам. Особенно сейчас, когда почитаемый им наставник так отстраненно и спокойно отвечает, что именно он (и никто другой) так умиротворенно, с некой игривостью наблюдал за агонией. - Скажи мне, Кано, кому больнее: тому, кто дает надежду безнадежному человеку, или безнадежному человеку, надежда которого после обречена разрушиться? Кому больнее: тому, кто слишком слаб, чтобы принять ответственность, или тому, кто слишком силен, чтобы переложить ее на других? Кавагути вздрогнул. Его глаза широко распахнулись. В груди кольнуло. Словно удавка, слова наставника затягивалась на шее, дышать становилось невозможно. Дальше глотки кислород не шел, как бы Кано ни пытался схватить его ртом. Ком в горле не позволял вдохнуть. Голос Обы «оттаял» и зазвучал как и прежде – успокаивающе бархатно. - Или может, больнее тому, кто вынужден ждать смерти своего друга, чтобы объясниться перед ним и доложить, что он виноват в том, что с ним случилось? – Оба сжал в руках чашку для сакэ. Она дала трещину в сильной хватке молодого человека. - Скажи, способен ли ты понять боль человека, который дал надежду и не сумел признаться, что надежда была ложной, Кано? – в полупустой комнате со стеклянным звоном что-то раскололось. Из ладони Эдо просочилась на стол кровь. Стеклянные черепки попадали на пол, сыграв последнюю свою мелодию. Как хрупкие прозрачные слезы Кано разбивались о деревянные доски, так и осколки чашечки разлетелись на еще множество осколков. - Я не понимаю Вас, наставник… погоди, Эдо! Ты хочешь сказать, что лгал мне? Лгал о моем таланте писателя, о том, что я получу премию? Ты соврал о нашей дружбе? Оба недовольно прищурился. Он медленно, но твердо и решительно кивнул, глядя в лицо Кавагути. Кано осел на пол. Он схватился за голову и прижал колени к груди. - Я не понимаю… я всегда считал тебя своим самым близким человеком. Я верил тебе, каждому твоему слову! Даже когда никого рядом не осталось, я продолжал верить тебе, даже если боялся, что в итоге и ты бросишь меня! Оба, не может быть ложью, чтобы все те ночи в баре, что мы проводили, чтобы все те единственные счастливые моменты в моей жизни были обманом! Прямо как в тот раз, за полотном звездного неба, зрачки Обы заслонили своей обсидиановой чернотой радужку ясных карих глаз. И эти зрачки наставника прямо сейчас смотрели на Кано испепеляющей ненавистью. Или с добро-ненавистной издевкой? - Мне больше нечего тебе сказать, Кавагути. Оба поспешил покинуть комнату. Послышался громкий стук гэта о доски. Это шагал не Оба. Он только почувствовал тяжесть в ногах. Молодой мужчина опустил голову. Кано, захлебываясь слезами, вцепился в подол сусоекэ. - Я не отпущу тебя, Оба! Не пущу, пока не скажешь, за что ты так со мной! Когда ты умер, я потерял веру; потерял волю к жизни! Не может быть правдой, чтобы человек, который значит для меня так многое в жизни… так многое, что я готов с ней расстаться… - Кавагути всхлипнул, и прерывисто вдохнул. – не может быть такого, чтобы ты лгал, Эдо! Ты просто не можешь лгать! Я не верю, что все те слова, благодаря которым я еще жил – были злой шуткой! Оба помрачнел. Подобно гневному божеству, он взирал на Кано сверху вниз. Как смотрят дети на муравьев у дороги прежде, чем раздавить. Эдо стукнул гэта по полу еще раз и присел на колено. Он сравнялся лицом с рыдающим Кавагути, который волнительно затаил дыхание. И руки Обы вновь обвили спину Кано. Кавагути не мог поверить тому счастью и спокойствию, которые испытал, когда руки лучшего друга, наставника, которым он восхищается и боготворит, коснулись его с такой теплотой и любовью. Точно… раз это наставник, может, так он проверяет Кано на устойчивость перед критикой?! Точно! Это определенно проверка, которую Кано должен пройти. Иначе и быть не может! Эдо приблизился к уху Кано, и он ощутил больно-приятную щекотку щетины. «Сейчас он скажет, что пошутил. И может быть, тогда он расскажет, суждено ли мне стать писателем?» Кавагути ощутил легкое облегчение. - А я лгал. Лгал обо всем, что тебе говорил. И продолжаю лгать даже сейчас. Кано отстранился и отполз назад. Он ухватился за сердце. Его будто и его пронзили железными прутьями сломанные ребра. Снова, как в тот раз, когда его тело умирало. Но на этот раз, кажется, на кону стоит уцелевшая частичка души. - Я ненавижу тебя за то, что мне приходится лгать. Ненавижу всеми фибрами души тебя, Кано. Но ты так слаб и бездарен, что мне пришлось начать врать впервые в жизни. Шокированный жестокими словами Кавагути только и мог, что смотреть ввысь, когда Оба встал на ноги и прошагал к столу. Даже смотря в затылок старому другу-наставнику, Кано мог чувствовать ту ненависть, что излучали душа и выражение лица мужчины. Он узнал в Обе ангела смерти, что взирал с небес. Как тогда… Эдо вернулся к Кано и угрожающе навис над ним. В одной руке Оба держал скрепленные нитями рукописи, которые Кавагути отдал ему перед тем, как они оба умерли. Во второй руке – до побеления костяшек сжимал нож. Бледные пальцы, обняв мертвой хваткой оружие, взмыли вверх с невероятной скоростью. - И хоть я ненавижу тебя, наверное, ты имеешь право узнать, что я думаю о твоих новеллах на самом деле. В конце концов, ты проделал весь этот путь. Рывок. И листы с новеллами мелким снегом посыпались на Кавагути. Как вальсирующие снежинки, рукописи осыпались на пол, откуда ни живой, ни мертвый Кавагути смотрел, как образ Бога рассыпается на глазах вместе с сутками работы за письмом. Прекрасный ангел-хранитель обратился в демона, рвущего душу на куски. - Твои новеллы я ненавижу даже больше, чем тебя. «Стать великим писателем»? Честное слово, что за вздор?! Ты не станешь им, даже если переродишься и будешь писать дальше! Эдо закашлял. От криков в горле першило, из глаз хлынули слезы. Оба утер их и быстро отпил прямо из горла бутылки еще немного сакэ. Эдо откинул пустую емкость в стену, рядом с головой Кано. Но Кавагути не пошевелился. - Ну как, ты доволен моей «критикой»? Юноша окаменел. Глаза стали стеклянными. Тело потеряло всякую подвижность. Как тряпичная кукла, он мог только смотреть в одну сторону, не моргая и не шевелясь. - Почему, Эдо?... ты был тем, в ком я нуждался больше всего. Я писал только потому, что ты говорил, что тебе нравится, как я пишу. Скажи мне, Эдо?! – Кано подполз ближе и крепче прежнего ухватился за подол одежд наставника. Но наставник был неумолим. Эдо прошагал к двери, волоча по полу поверженного и плачущего Кано, пока он всеми правдами-неправдами тщетно пытался ухватиться гэта за половицы, но, естественно, не мог. Кавагути извивался и хватался то за подол, то за ногу. Поверженный ученик цеплялся за пол пальцами, сбитыми от попыток в кровь. - С меня хватит, - Эдо распахнул настежь дверь. Туманный ночной пейзаж с видом на реку открылся перед жестоким учителем и поверженным учеником. – выметайся. Бери лодку и уплывай вверх по реке. Мне все равно, где ты окажешься. Мне все равно, куда подашься. Но если утром я выйду к побережью, когда рассеется туман, и ты будешь скулить у меня под дверью… - Оба наклонился к Кано, держа в руке осколок бутылки. – я разрежу твою тушку так же, как разрезал нити твоих новелл. Буду убивать тебя до тех пор, пока не прощу за лживые слова, которые ты вытягивал из меня. Кано крепче вцепился в ногу Эды. Стекло у самого горла его не страшило. - Эдо, прости, прости, если чем обидел! Эдо, прошу, не выгоняй меня! Давай начнем нашу дружбу заново! Умоляю, кроме тебя, я больше никому ни в мире живых, ни в мире мертвых больше не нужен! Без тебя я ни на что не годен! – Кавагути кричал без отдыху, он цеплялся за призрачную, каким-то образом уцелевшую надежду – за Обу. – я стану лучше, я научусь писать! Я стану достоин того, чтобы держаться рядом! Прошу, Оба, давай поговорим еще хоть раз! Оба цыкнул сквозь зубы и отпнул Кано так, что тот куборем скатился по крыльцу и весь испачкался в мокрой земле, которую омывала река. Сквозь гаснувший в слезах мир, исчезающие в тумане очертания, Кавагути видел, как в ночном мраке перед ним захлопнулась дверь. И в свете ее исчезла последняя надежда, ради которой он лишил себя жизни. Кано остался один. Снова. Наедине с холодными камнями, лодкой, веслом… и канатом, за который цеплялась лодочка, чтобы не исчезнуть за горизонтом, уносимой рекой в тумане… чтобы держаться на плаву. - И даже мой наставник… - Кано заметил, как слабый свет окна исчез за занавеской. Тьма полностью захватила берег. – даже другу я противен. Теперь я остался один. Кавагути никак не мог отдышаться и перестать всхлипывать, хватаясь то за сердце, то за голову. - Нет. Я всегда был один. Юноша разулся и оставил на берегу гэта. Как зачарованный, глядя за пределы спокойной реки. Он уже не знал, что ему делать. Зато руки и изнывающая от слов-хлыстов душа знали. Лодка медленно отчалила. Туман сгущался. «Суденышко» исчезло за далеким горизонтом. Вслед за лодочкой неторопливо, с камнем в руках и на сердце, с комом в горле и петлей на шее… незримо исчез за туманом и Кано.

4

Эдо улыбался и плакал. Он топил печали в сакэ, пока алкоголь не закончился. Очередная бутылка. Окна его плотно были задернуты темной шторой. А за спиной мужчины парил синигами в белом одеянии. Бог смерти терпеливо ждал своего часа, чтобы унести писателя за собой. А прежде…пусть неупокоенная душа отужинает напоследок. До четырех часов оставалось недолго…именно в это время синигами сопроводит Эдо в истинный «последний путь». По радио крутили песню, которая прежде постоянно играла в баре… не «Люпин» ли он назывался? - Грубо ты с ним поступил. Перерождения тебе не видать… - произнесло божество. - Ах, Бог? – Эдо ничуть не растерялся, - да, это я понимаю…но ты ведь сам мог видеть, каков Кано. Он бы не покинул меня. Ни до рассвета, ни после… - Оба крутил в руке сакадзуки и многозначительно произнес, вкладывая ласку в каждое слово: - Хотя он и был человеком крайне эгоцентричным, скандальным и надоедливым…но лучшего друга я себе и пожелать не мог. Пропащий человек он, мой Кано… - Оба затих и дважды всхлипнул. Часы пробили четыре часа, – если бы он не уплыл по реке Сандзу до этого часа, то точно бы не смог переродиться. А я все еще верю, что писатель из него будет, что надо. И я надеюсь, что он переродится в мире, где найдет более достойного человека. Который не покинет его, как сделал это я. Который не погубит его, как сделал это я. И благодаря которому Кано не испытает той боли, которую принес ему я. Да… он точно успел уплыть. И теперь он переродится в новую, настоящую звезду, которая будет светить как писатель при жизни, и как бессмертные произведения после смерти. Так что… Оба пошатнулся и поднялся из-за стола, оборачиваясь лицом к сопроводителю. - Ради того, чтобы сдержать обещание Кано я готов претерпеть все муки Ада, Бог. Уж прости, что я такой пропащий человек. Синигами задумался. Он, как божество, отчетливо чувствовал, как еще одна душа, бывшая в этом домике ранее, и покинувшая его недавно, угасла в глубинах реки Сандзу. И ей не суждено переродиться. - Ну, уважаемый Бог. Ведите меня, пожалуйста. И если встретите душу Кано в следующем перерождении, прошу, передайте ему мои поздравления. Поклонился Эдо безликому белоснежному созданию и с измученной, но счастливой улыбкой, со всей страстью в несчастных глазах, проронил последнюю слезу. - Я лгал тебе только сегодня, друг мой. Прости, если можешь. И прощай, Кано.