Максимум чувств

— Да что ты можешь знать о «неправильной» любви?! — Наверняка, меньше, чем ты, верно? — Верно. — И в этом ты, безусловно, прав. Что ж, я хотя бы попытаюсь тебя впечатлить одной историей, конечно же, выдуманной. И, поверь, она об очень неправильной любви. — Дерзай, меня уже не удивишь. — Но я все-таки попробую. Знаешь, а ведь они были рядом с самого начала. Хотя иначе и быть не могло. — Да уж, так рассказывая, тебя хер поймёшь. — Просто выслушай. Их разделял всего десяток минут. Десяток минут, который повлиял на их жизнь. Он был старше. И невероятно хитер. Он был умён с самых малых лет. А она… она была неповторима. Я могу описывать ее миллионами слов, но никакие слова не расскажут о ней так красноречиво, как его взгляд. Они всегда могли надеяться только друг на друга, всегда были одиноки в своих бедах, но они справлялись, потому что их связывало кое-что более важное и крепкое, чем кровь. Они не стали такими, нет. Они были рождены друг для друга. Оставшись одни в этом огромном мире в столь юном возрасте, им пришлось находить поддержку в этих странных отношениях. Знаешь, иногда мне кажется, что она этого и не замечала. Не понимала, что брат не должен спать с сестрой в одной кровати, объясняя это тем, что ему страшно одному. Хотя ему и правда было страшно. Страшно, что, не стискивая ее в своих объятиях, она убежит. Она ускользнёт из его рук, и он больше никогда ее не увидит. Это самое страшное, что только могло случиться в его жизни. Именно поэтому он и привязал ее к себе. Внушил, что она никому не нужна, кроме него. Что никогда ее не полюбит не один парень. Он делал это специально, ведь знал, что это гнилая ложь. Знал, как бы она была востребована среди парней, поэтому она не ходила в школу, все время проводя дома со своим братом. Но он же не мог обманывать, он всегда заботился о ней, и, если он сказал, значит, так тому и быть. Он знал, что иногда она слышала его тихие пошлые стоны, сквозь тонкие стены квартиры, но никогда не спрашивала об этом. Вероятно, она и не знала, отчего они могут исходить. Ведь она невинный непорочный ангелочек, уютно поселившийся в его чёрством дьявольском сердце. Она часто говорила с ним. А вот он болтать не любил, но слушать — это его призвание. Да и честно признаться, он особо и не слушал. Просто смотрел, как движется ее губы, как они кривятся в беспечной радостной улыбке, смотрел и запоминал каждую ее черточку лица, каждый миллиметр. А ещё больше он любил обнимания. Любил, когда ее хрупкое худенькое тело нежно прижималось к нему. Любил ее запах легкой лаванды, навсегда поселившийся в его голове. Я уже говорил, что это любовь неправильная? Настолько, что ты даже не можешь себе предположить, друг мой. Скажи, каждый ли брат дарит сестре гвоздики, которые продаёт старушка во дворе, только потому что она говорила, что без них она не сможет жить. А он не смог бы жить без неё. Он сделал все, чтобы у неё не было ни друзей, ни поклонников. Чтобы она была только его. Чтобы только ему она дарила свою светлую добрую улыбку, которая, как лучик солнца, освещала его грязную темную душеньку. — Идиллия, что тут ещё сказать. Похоже, ты не ту историю выбрал, старик. — Нет, я не ошибся. Она ещё заслужит твоего внимания. А бывали и те невыносимые дни, когда они ругались. Всегда был виновен он, ведь такая чистая девочка никогда не могла первой начать конфликт. Он пил крепкий алкоголь, чтобы забыться, а потом ругался на неё. Ругался, что она была столь глупа, что не видела очевидного. А потом рыдал, как девчонка, в подушку. Они не мирились. Просто на утро возле ее кровати всегда лежал букет гвоздик. И когда он возвращался с работы, они опять непринужденно общались. А ведь он до сих пор помнит каждое мгновение, каждое воспоминание о ней так плотно засело в голове, что его уже не сотрёшь никаким ластиком. — Он правда любил ее… так? — Определенно. А теперь вникай. Всех детей во дворе родители учили кататься на велосипеде, но их деду было настолько все равно на них, что он даже не удосужился купить им велосипед. Поэтому, заработав свои первые деньги, он сам купил сестре велосипед. Ради неё научился на нем кататься. Лишь ради того, чтобы в дальнейшем научить ее. А ты все ещё сомневаешься в его любви. Она точно в нем была. Жила в каком-нибудь тихом тёплом уголочке и ждала своего часа, пока он прижимал дрожащее от страха тельце к себе. Она боялась грозы. Боялась этого шума, ударов молнии. А он радовался грозе. Потому что знал, что она придёт к нему в этот негожий час. Он радовался ее страху, ведь он только сильнее привязывал ее к нему. Это тяжело понять. Кажется, что он просто заботился о своей маленькой милой сестренке, но цель его была другая. Он нарочно отгораживал ее от всего мира. Утром готовил ей вкусный завтрак и заваривал вечером чай с двумя ложками сахара, как она и любила, а ночью тихо дрочил на ее прелестную фотографию в рамочке. И это пугало. Пугало то, что он знал о ней абсолютно все. У неё не было секретов от него, просто не могло быть. Он знал, что в тени ее глаза казались насыщено-синие, а вот на свету отдавали сероватым оттенком. Знал, что на ее прекрасном нежном теле не было ни одного шрама, ведь он защищал ее, не давал ни разу упасть, покалечить себя. Знал, что «Гарри Поттера» она прочитала целых восемь раз, а и всегда плакала над фильмом «Зелёная миля». Знал, что она всегда обещала, что не будет объедаться мармеладом, но потом ее все равно тошнило от количества съеденного. Знал, что всегда, когда она ела хоть одну мандаринку, у неё начиналась сильная сыпь на левом бедре. Скажи, приятель, разве это не устрашающе? — Не спорю, пугает. — Он страдал бессонницей, и никакие таблетки не спасали его. По крайней мере, так думала она и поэтому ложилась с ним спать, но, на самом деле, он выдумывал это, лишь бы подольше побыть рядом с ней. Она мечтала, что они вырвутся из этой нищеты, что совсем скоро встанут на ноги, а он и не рассказывал ей, что в финансовом плане у них уже давно нет проблем. Она желала поступить в хороший университет, а он не говорил ей, что она больше не числится в их школе, и что никто не допустит ее до экзаменов. Она переживала, что он окончательно загубит своё здоровье сигаретами, а он так и не признался, что губила его только она. А вот у неё никогда не было плохих привычек. Она не пробовала курить, так как даже не смогла бы достать сигареты, а алкоголь она попробовала в шестнадцать лет вместе с ним, а потом ее всю ночь тошнило, потому что она выпила слишком много, а он внушил ей, что после алкоголя всегда так, тем самым отбив у неё любое желание пить. — А он стратег. — О, да. Но превосходный стратег. Ему так нравилось, как она морщила курносый носик, когда злилась. Нравилась ее легкая морщинка на лбу, когда она не понимала математику, которую он ей объяснял. Нравилось, как она закусывала губу, когда была растроганна. Она сама нравилась ему до потери сознания. А ее смех было для него чем-то вроде райской песни. Чистый мелодичный и такой родной всегда заставлял нервно биться его грубое похотливое сердце. — Он осознал свою привязанность только, когда вырос? — Нет, не привязанность, любовь. Иногда ему казалось, что никогда и не был ребёнком. Почему его сестра в пять лет хотела стать знаменитой, а он лишь хотел жить в этой богом забытой квартирке с ней вдвоём? А ей как раз не нравилась их квартира. Она говорила, что все в ней напоминает ей о деде. На следующий же день они начали ремонт. Обои, цвет плитки, линолеум — все выбирала она. И она была так счастлива. Он сделал прекрасную видимость того, что она принимает какие-то важные решения в их жизни, хотя она никогда не могла даже определить свою судьбу. Они частенько ходили в кофейню, по типу той, в которой мы сейчас сидим, находящуюся в их доме. Она знала весь ассортимент практически наизусть, но все равно по десять минут выбирала, что она будет в этот раз. А он терпеливо ждал и никогда не торопил ее. За все эти годы он смог определять по ее движениям, мимике, интонации ее чувства, даже когда она не делилась ими с ним. В такие моменты он злился на неё, ведь она была обязана все рассказывать ему, хотя сам зачастую был нечестен с ней. Он отобрал у неё телефон, когда узнал, что она начала общаться по интернету с какой-то девочкой. Она его не понимала и очень долго дулась, ведь это был даже не мальчик, что плохого в том, что у неё просто появилась подруга. А он не мог сказать ей. Не мог объяснить, что боялся потерять ее. Боялся перестать быть единственным человеком, которому она уделяет внимание. Боялся, что она не каждую секунду будет с ним. Он не мог упустить ее, упустить то, что он так упорно строил все это время. А начал он рано, очень рано. Дед рассказывал им, что брат даже не отходил от своей любимой сестрёнки даже когда они были малышами. Дальше они стали подрастать, и им было пора ходить в садик, но дед не стал их туда водить. Так они были только друг с другом, у них не было ни единого шанса отдалиться друг от друга или завестись друзьями. Школа надломила его уверенность в том, что они так неразлучны. Остальные дети тоже хотели общаться с ней, они позарились на его сокровище. И тогда он осознанно начал действовать. Он уверил ее, что одноклассники не хотят с ней дружить, что они лишь издеваются над ней. Она расстроилась. Плакала всю ночь, пока он нежно убирал пряди с ее мокрого лица. Но они росли, и он все чаще стал замечать, как смотрят мальчики на его сестру. Она не должна ловить на себе хоть чьи-то взгляды, кроме его. И он пошёл на крайние меры — разговор с дедом о том, чтобы он перевёл ее на домашнее обучение. Дед был категорически против, ведь ему не нужна лишняя обуза в виде девчонки. Тогда он со слезами на глазах рассказал деду о том, как сильно гнобят в классе его внучку, хотя на деле ничего такого не было. Может старик и не показывал особой любви к детям и даже мог ударить кого-то из них и довольно-таки часто приходил домой пьяным, но он все равно послушал его. Теперь она была все время дома. Ждала, когда он вернётся со школы, чтобы узнать хоть какие-то новости внешнего мира, который был закрыт для неё на множество замков. Он учил с ней уроки, объяснял сложные темы и готовил, как она думала, к экзаменам. — А дед почему ее не обучал? — Полагаю, ему это просто не интересно. Когда они учились в десятом классе, умер дед. И они остались совсем одни. Он больше не ходил в школу из-за работы, о которой она ничего не знала, ведь он так и продолжал ее учить по вечерам. Он всегда говорил ей, что у них все будет хорошо, пока они вместе. Но они по разному понимали смысл этих слов. Он видел, как она выросла, как ее фигура стала более женственной, как ее грудь стала невыносимо сочной, а бёдра плавно раскачивались в такт ее ходьбе. Он хотел ее. С самого рождения. В тот день он не купил ей гвоздик. Не приготовил завтрак. Не забежал после «школы» домой. И пришёл довольно поздно, хотя на улице была гроза. Он знал, что она совсем одна в квартире в ужасную грозу, и не пришёл. Хотя, наверное, лучше бы и ее приходил. Для него эта ночь стала лучшей в жизни, а для неё самым страшным кошмаром. Он запомнил все в мельчайших деталях, все ее участки тела. Он был с ней грубым, впервые в жизни. Ему нельзя было касаться ее так. Там. Это был первый раз, когда после его пальцев на ее теле остались синяки. Он любовался ее нетронутым никем телом, знал, что всего через каких-то пять минут он порвет плеву. Она сначала ничего не поняла. Не осознавала, что ее родной брат может это сделать. А потом начала кричать, вырываться, но у неё ничего не получилось. В ту ночь она стала окончательно его. Как говорила она, ее жизнь превратилась в настоящий ад. Она никогда даже не мастурбировала и никак не была готова в ежедневному сексу. Зато он был готов. Он пользовался ее ласковым телом. Пользовался грубо, нежно, быстро и растягивая удовольствие, стоя, сидя и лёжа. Брал ее всегда и везде. Он больше не дарил ей гвоздики. А она больше не любила мармелад. Но все равно, когда он приходил с работы она нежно и чувственно обнимала его, ведь где-то в глубине понимала, что он — ее единственная надежда на дальнейшую жизнь. — Неужели, он… он правда сделал это? — Не перебивай и скоро все узнаешь. Она узнала, что не сможет сдавать экзамены очень внезапно и больно. Он, в порыве гнева, за то, что она расплакались прямо во имя соития, выплюнул ей эти слова в лицо. В ней что-то сломалось. Нет, она по прежнему была его любимым ангелочком, но теперь со сломанным крылом. А он ей каждую ночь шептал на ушко о том, что любит ее. Она никогда не отвечала, но, как она призналась после, где-то в душе чувствовала, что не смогла разлюбить даже такого монстра. Его мир оборвался, когда он понял, что может окончательно и бесповоротно потерять ее. Он застал ее с лезвием около запястья. Он не знал, что делать. У него никогда не было таких истерик. Он понял, наконец-то понял, но уже не смог остановиться. Любовь — хуже любого наркотика. Она также убивает, но мучительно больно и долго. А он уже не мог отпустить, не мог бросить. Слишком долго к этому шёл. Он уволился, но накопленных средств хватало на будущее. Он не отходил от неё ни на секунду, переживал так, что не мог унять дрожь в руках. Он любил ее. Любил так, как не может любить ни один человек. Он пытался вернуть ее к жизни, и вроде бы у него что-то получалось, по крайней мере, она хотя бы поклялась, что не покончит с собой. Все время они проводили вместе. Он не мог перестать наслаждаться ее компанией. Теперь она была абсолютно вся его — и телом, и душой. И он поклялся себе, что не потеряет этот шанс судьбы, что сделает все, чтобы она была счастлива. Ведь она уже не сможет жить в этом мире без него. Он сделал ее беспомощной, привязанной тугой веревкой к нему. Через полгода ему все-таки пришлось вернуться на работу. Он звонил ей каждые пять минут, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. А она смеялась, говоря, что он излишне переживает. Но, как показало время, эти переживания были не случайно. Ты видел, сколько уже время? Мне, наверное, уже пора бежать. — А продолжение этой истории? Неужели она просто смирилась? — А этого ты уже никогда не узнаешь, приятель. — Но ты же обещал рассказать! — Я соврал. Мужчина поспешно встал со стула и направился к выходу. Он казался таким странным и загадочным, но, на удивление, хорошим выдумщиком и рассказчиком. Идя по солнечной улице, темноволосый мужчина улыбнулся сквозь слезы, увидев пожилую женщину, продающую прекрасные гвоздики. Сейчас он купит их. А там и до кладбища недолго. И вновь, как и каждое утро, у ее «кровати» будут лежать свежие цветы…