О боевых сценах

      Как автору, добрая треть произведений которого носит метку «Экшн», мне бы хотелось поговорить о боевых сценах. Их мною написано много, удачных и не слишком, серьезных, юморных, реалистичных и возвышенно-героических. Сперва приходилось опираться на чужой опыт, потом появился свой. И все равно продолжается учеба, набивание руки, «воровство» приемов у хороших авторов, поскольку писатель учится всю жизнь. О том, что принес опыт, о том, что важно/допустимо в боевых сценах, а что нет, и пойдет речь.       Уточним в очередной раз, что подразумевает боевка. Это столкновения любого рода — с оружием и без; один на один и армия против армии; на земле, в небесах и на море; в нашем мире, в далеком прошлом или в фантастических вселенных. Если об одних видах боя мы имеем хотя бы примерное представление, то другие (те же фантастические) приходится изобретать самим. Поэтому писателю, берущемуся за боевую сцену, важно быть в теме.       Для этого нужны две вещи: хорошее знакомство с художественной литературой нужного жанра и с матчастью. Да, знаю: порой эти две дамы здорово конфликтуют между собой. Кто не слышал, как плюются некоторые ролевики от книжных/киношных боев? Да и сами читатели/зрители не слепые и не идиоты. Тут важен жанр. Скажем, для юмористической истории характерен гротеск, даже абсурд, поэтому всевозможные ляпы только на руку автору. Что хорошо в возвышенно-героической истории, не сработает в чернушном месилове, и наоборот.       Итак, сам тон боевой сцены зависит от характера истории, в которой она фигурирует. Даже в серьезном произведении автор может порой иронизировать над своими персонажами — но не во время сражения. Это сразу умалит важность и значимость битвы. Мне встречались такие примеры. Ощущение, что читаешь не приключения, заявленные жанром, а стеб.       Теперь о матчасти. Как ни крути, но определенные знания раздобыть придется — благо, в наше время это не проблема. Справочники, сайты, видеоролики, блоги — все для нас. Но, на какую бы пятерку с плюсом вы ни изучили матчасть, без художественного элемента вам не обойтись. Вы можете с реконструкторским мечом в руках отмахать все приемы или смоделировать любое сражение, а описать то же самое текстом не сумеете.       Описывать можно по-разному — это зависит не только от истории, но и от автора. Писатель Михаил Ахманов, на чью книгу «Литературный талант. Как написать бестселлер» я опиралась при написании этой статьи, выделяет три способа: фактографический, эмоциональный, иносказательный. И, разумеется, сочетание нескольких или всех сразу.       Фактографический способ подразумевает описание всех действий в ходе боя. Если поединок — кто куда ударил, бросился вперед или отступил, отразил удар, упал и т.д. Если крупномасштабное сражение — местность, решения полководцев и соответствующие маневры войск, моральный дух бойцов (или его падение). Здесь важна ясность и четкость. Как любезно сообщил мне один сетевой писатель, военный по образованию, следует сперва представить, кто из бойцов что делает, а потом просто записать.       При эмоциональном способе в центре внимания оказываются не сами действия, а мысли и чувства, которые ими порождены. То есть это взгляд на бой со стороны, возможно, глазами наблюдателя, который запросто может оказаться фокальным персонажем. Понятно, что такое описание будет гораздо короче фактографического: наш наблюдатель и испугаться-то не успел — а уже все кончено. Или поспешил улепетнуть, пока самому не досталось. Или просто дилетант, которому пофиг, хорошо ли у героев сбалансированы мечи и какой системы гранаты.       Думаю, читатели уже поняли, что сочетание нескольких способов гораздо интереснее, чем применение одного. Простое перечисление действий часто становится банальным «Я те бац, ты мне хрясь, я те в нос, ты мне в глаз». Да, в боевке нет места словесным простыням с кружевами, там все решает глагол — действие (хотя в приведенной мною шуточной поговорке — ни единого глагола). Но сухое перечисление действий тоже утомляет, замечаю это по некоторым своим работам. Вроде много действия, экшена — а читать скучно, текст пресный, нет яркости. Приходится думать, подбирать синонимы, чтобы разнообразить язык и не усыпить читателей.       То есть боевая сцена, как бы странно это ни звучало, не должна быть всецело сосредоточена на одних бойцах и их действиях. Чтобы стало ярко и интересно, чтобы у читателя захватило дух, а перед глазами всплыла четкая, как кино, картина, нужно разбавить сцену боя. Чем? Тот же Михаил Ахманов предлагает такой термин, как переслойка.       Что она в себя включает?       • физическое и эмоциональное состояние бойцов (решимость, ненависть, страх, хладнокровие, усталость, прилив сил, боль от ран и т.д.);       • размышления автора или фокального персонажа о физическом или эмоциональном состоянии противников, тактике боя, оружии;       • воспоминания о прошлом (победы, поражения, обиды, нанесенные противником);       • реакция зрителей, если они есть (размышления, выкрики одобрения или брань, свист, молчание и прочие проявления эмоций);       • описания (места битвы, погоды, пейзажа и т.д.);       • обмен противников репликами (угрозы, оскорбления, брань, насмешки и т.д.)       В книге Ахманов разбирает в качестве примера сцену из романа Генрика Сенкевича «Крестоносцы» — а именно поединок Збышко с Ротгером (кто читал, поймет, о чем речь). В примере анализируется содержание каждого абзаца: где описаны только действия бойцов, где они сочетаются с вышеперечисленными элементами переслойки, а где она работает одна. Если интересно, можете прочесть, а потом попытаться разобрать так же что-нибудь свое. Заодно поймете, нужен вам этот прием или нет. Я, к примеру, только с ним и работаю, хотя не знала раньше, как он называется. Приятно додумываться самому до рабочих писательских техник!       Все мы читаем разное и пишем по-разному. Одним нравится так, другим — этак, третьи любят-обожают лишь то, что в моде. Поэтому дальнейшие мои разборы и примеры будут основываться на моих личных читательских и писательских симпатиях. У вас может быть иначе.       Как было упомянуто в шапке статьи, о современных писателях я говорить почти не буду — потому что мне их стиль не по душе. Я зачитывалась классикой исторического и приключенческого романа и по этим книгам сама училась писать. Ну и пусть, что немодно.       Готовлюсь ловить тапки, но я в восторге от битв, описанных в «Войне и мире» (с художественной точки зрения, о прочем пусть судят-рядят историки). Место есть всему — и действиям, и мыслям, и репликам. Переслойка налицо. А вспомнить описание боя при Ватерлоо в «Отверженных»? Да, Гюго — вот кто готов утопить читателя в своих рассуждениях и оценках к месту и не к месту. Размышления ничуть не мельче, чем у Толстого. А про сам бой читать интересно. Цитатами вас мучить уж не стану.       Здесь надо сказать, что боевая сцена зависит не только от жанра. Она зависит от своей значимости в тексте — вернее, от значимости боя в жизни задействованных персонажей. В качестве примера приведу еще одного мастера боевки — Рафаэля Сабатини.       О его морских баталиях, полагаю, слышали все. Автор не грузит читателя излишней терминологией и при этом рисует четкую картину происходящего. Кинематографичность высшей степени: ты все видишь воочию и, что важно, все понимаешь. Отсюда вывод: не выпендривайтесь, дорогие авторы, и не пихайте в описания боевки термины просто для того, чтобы блеснуть знаниями. На двадцатом слове читателю надоест лазать в словарь, и он бросит вашу историю. Ах, говорите, для колорита? Тогда пишите понятно — о непонятном.       Романы Сабатини сверкают не только морскими сражениями, но и множеством сухопутных. Честно, я не знаю, кто умел бы лучше описывать поединки. Он может написать так:       «Схватка закончилась очень быстро. Звериная сила Левасера, на которую он так надеялся, уступила опыту и ловкости ирландца» («Одиссея капитана Блада»).       Или так:       «Через три минуты все было кончено. Сэр Оливер тщательно вытирал клинок своей шпаги, а его хрипящий противник лежал на траве…» («Морской ястреб»)       А может уделить поединку целую главу, как в «Одураченном Фортуной».       Понимаете, почему? Описание боя, особенно поединка, напрямую зависит от значимости его для участников. Случайные, незначительные схватки описываются мельком, жизненно важные — подробно. Чтобы отличить одно от другого, требуется опыт и авторское чутье. Не лейте воду там, где не нужно.       Знатоки классики спросят: а как же Дюма? Вот у кого шпаги сверкают чуть ли не через страницу! Да, сверкают. Последний бой графа де Бюсси из «Графини де Монсоро» для меня — вершина. Но изложено порой так, что ничего не понимаешь, сплошная терминология вместо живого образа. Конечно, Дюма писал для своих современников, которые еще не позабыли благородное искусство. Нынешнему же читателю-дилетанту ни о чем не говорит «рипост» или «парада»; хоть беги читай справочники. Нет ясности, нет картинки; выручает все та же переслойка — реплики, мысли, чувства персонажей. И она отлично работает, помогая дилетантам.       Сабатини же терминами не сыплет. Разве что в «Скарамуше», но там это логично: герой занялся фехтованием профессионально, изучал трактаты мастеров, много размышлял над ними и начал применять на практике. Фехтование становится для героя важнейшим средством для победы над врагом, поэтому писатель заостряет на нем внимание.       Вывод: обращайтесь к своей целевой аудитории. Если пишете для профи, тогда без вопросов. Если для обычного читателя, который лишний раз не полезет в интернет за незнакомым термином, делайте свой текст понятным.       Когда речь идет о крупномасштабных сражениях, у многих авторов возникают вопросы: насколько подробно описывать, что освещать, а что опустить, с чьей точки зрения рассказывать о бое? Здесь стоит поиграть вариантами. Можно описывать фактографически, эмоционально, иносказательно или сочетая эти приемы. Мне встречался такой совет: разбить сражение на несколько «участков» и описать их по очереди; так читатель увидит все с разных сторон. То есть, многое зависит от перспективы повествования: первое или третье лицо; фокал или всезнающий автор; один рассказчик или несколько? Наконец, протагонист или антагонист? Взгляните на вашу битву с разных позиций — и вы непременно увидите нужную.       В качестве примера, где удачно сочетаются три приема описания, хочу привести отрывок из романа Г. Р. Хаггарда «Копи царя Соломона». Сражение здесь масштабное, гражданская война в африканском племени кукуанов. Повествование — от первого лица, рассказчик — Аллан Квотермейн, пожилой охотник. Цитировать и разбирать весь бой я не стану, приведу несколько отрывков.       «Тогда внезапным броском Серые с громким криком устремились вперед, подняв свои копья, и оба полка смешались в стремительной рукопашной схватке. В следующее мгновение звон сталкивающихся щитов, подобный раскатам грома, донесся до нашего слуха, и вся равнина, казалось, запылала вспышками солнечного света, отражаемого разящими копьями. Колеблющаяся, подобно морским волнам, масса поражающих друг друга людей раскачивалась из стороны в сторону, но это продолжалось недолго. Внезапно линии атакующих начали заметно редеть, и затем медленной, длинной волной Серые прокатились по ним, совершенно так же, как морская волна нарастает и перекатывается через подводную скалу. Цель была достигнута — полк нападающих был полностью уничтожен, но и от Серых осталось теперь только два ряда. Они потеряли убитыми треть полка».       Если здесь и можно к чему придраться, так это к работе переводчика. Слишком много причастий и причастных оборотов (в английском языке они не столь тяжеловесны, как в русском). Но перевод старый, лучшего не найти, так что просто поблагодарим. Достаточно, что перед нами разворачивается яркая и понятная картина происходящего, со всеми звуками и эмоциями.       «Что же касается сражения, которое последовало за этим, — кто возьмется описать его? Вновь и вновь массы воинов волнами устремлялись на наше ежеминутно уменьшающееся кольцо, вновь и вновь мы отражали их натиск. Мне кажется, что где-то очень красиво рассказано о подобном сражении:

Отвагу копьеносцев я пою! В непроницаемом, как лес, строю Они стояли. Тех, кто пал в бою, Живые заменяли в миг один.

      Это было великолепное зрелище. Время от времени отряды противника мужественно переходили в наступление, преодолевая барьеры из трупов своих воинов. Иногда они шли, держа перед собой тела убитых для защиты от ударов наших копий, но шли лишь для того, чтобы добавить к горам мертвецов свои собственные трупы».       Все на месте: и действия воинов, и эмоциональная оценка рассказчика (Квотермейн находится в засадном полку, который лишь готовится вступить в бой), и стихотворное сравнение. Четыре строчки — а перед глазами уже нарисован образ. Сама сцена боя, с подготовкой, речами полководцев для поднятия духа, самим сражением и финалом, занимает целую главу. Неудивительно — это одно из ключевых событий истории.       Мне скажут: «Это классика, а классика — по умолчанию скучно». Скажут: «Сейчас так не пишут, и вообще, кому нужна эта переслойка? Настоящим мужикам нужно другое, чтоб меньше мыслей и больше экшена». Ладно. Тогда как вам такое:       «Его корабли помчались к бухте Маракайбо, и город отчаянно оборонялся.       — Прорывайтесь во внутреннюю гавань! Да, под пушками!       Пушечные ядра визжали в воздухе и выбивали из стен фонтаны мусора, однако защитники держались стойко.       — Не сдаются? Тогда на приступ!       Через стены полетели горшки с порохом, разрывая на куски и калеча всех вокруг.       — Кто эти волки? — кричали защитники. — Братья, мы должны сражаться насмерть. И не просить пощады, братья. Если мы дрогнем, наш любимый город…       К стенам приставили лестницы, и по ним с ревом устремилась вверх волна нападающих.       — Святой Лаврентий, укрой нас! Спаси! Это не люди, а дьяволы. Услышь меня! Услышь меня! Пощады! Иисусе, где ты?       — Крушите стены! Не оставьте камня на камне!       (В Золотой Чаше живет женщина, и она прекрасна, как солнце.)       — Пощады не давать! Бей испанских крыс! Убивай всех до единой!       И Маракайбо лег к его ногам, умоляя о милосердии. Двери срывались с петель. Из комнат вытаскивалось все, что можно было вытащить».       Это отрывок из романа Джона Стейнбека «Золотая чаша» о жизни знаменитого сэра Генри Моргана, штурм города Маракайбо. Когда я дочитала до этого фрагмента, меня будто обухом по голове ударило: да ведь почти вся сцена боя — это переслойка! Не действия перемежаются репликами, а наоборот. Реплики сообщают читателю больше, чем действия. Заменить хотя бы одну — например, отчаянные крики защитников — на пересказ действий («Со стен летели отчаянные вопли»), и сцена потеряет половину красок.       В своей книге Ахманов поясняет за собственный термин: переслойка может вплетаться в описания схватки или идти отдельным абзацем. В первом случае действие не замедляется, во втором — замедляется. У меня, например, переслойки почти везде вплетены в действие. На мой взгляд, это лучший вариант возможной работы с боевкой.       И напоследок: не пихайте в боевку десятистраничное описание эльфийского меча, доспехов из мифрила или из шкуры с драконьего афедрона, автомата — последнего шедевра военных разработок, супер-мега-звездолета и прочего. Если вы совсем уж не в силах обойтись без словесных красивостей, наплетите их где-нибудь в другом месте — например, в сцене подготовки к бою. А то пока ваш герой вспомнит славную историю своего клинка, прежде чем вынуть его из ножен, враги уже нарубят его в капусту.

О профессионалах, мнимых и настоящих

      И самое-самое напоследок — обращение к возможным ролевикам и знатокам разного рода оружия. Дорогие друзья! Если в прочитанной истории вас что-то возмутило в техническом плане, это не значит, что ее автор — тупой и не изучал матчасть. Скажу по себе: я перелопатила гигабайты информации — и художественную литературу, и энциклопедии, и труды медиевистов, и авторские статьи, и блоги ролевиков. И мне стало ясно, что в среде последних согласия нет вообще, ни по одному вопросу. Что бы ни сказал один, другой обязательно найдет контраргументы и обольет оппонента грязью. И что, по-вашему, делать нам, дилетантам, кому верить? Вот мы и верим тем, чьи взгляды нам ближе. Да и не историческую хронику пишем, чтобы соблюдать все до мелочей. А уж про фэнтезийные бои вообще молчу.       Конечно, если ошибка уж совсем глупая, указать можно. Но осторожно.       Помнится, меня отменно повеселил комментарий одного «профессионала», который ткнул меня носом в тот факт, что реальные бои длятся по нескольку секунд и не обременяют противников никакими чувствами и думами. Этот же человек посмеялся над моими упреками в адрес словесных кружев в разгар боя. По логике этого товарища выходит, что чувства/думы — это низзя, а простыни, скопированные из википедии или придуманные ради большего объема, — здорово.       Да, в реальной жизни многое отличается от художественного изображения. Разговаривают люди тоже иначе, чем в книгах. И думают иначе. Но в книгах все — и диалог, и описание, и действие — работает на сюжет и раскрытие персонажей! Хотите реалистичное изображение — читайте учебники по боевому мастерству и наслаждайтесь (кстати, это правда увлекательно). Превращать же художественные произведения в сухое перечисление действий ни к чему.       Словом, господа ролевики, смотрите шире и не бойтесь учиться новому. Не все ограничено тем кружком, где вас учили махать дрыном.       А теперь к слову о профессионалах — настоящих, без кавычек. Не секрет, что многие современные писатели, работающие в жанре экшн, сами занимаются теми или иными видами фехтования или единоборств. Про Марию Семенову, думаю, все знают — хотя ей тоже досталось от критиканов, не знаю уж, насколько незаслуженно.       Возможно, поклонники Сапковского станут топить за него, но мне тут нечего сказать — не читала. Не смогла, не одолела даже одной страницы. Слишком уж сильную тошноту вызвал заглавный персонаж первым же своим появлением. Но, думаю, упреки в сьюшности во многом заслужены.       Вот вам профи — Роберт Сальваторе, тот самый, который с темным эльфом. Он же — автор новеллизации «Атаки клонов», второго эпизода «Звездных войн». Книгу эту жестоко убил, перед тем надругавшись, перевод, но я прочла в оригинале и могу сказать: да. Тяжело, длинно и громоздко, описывается чуть ли не каждое движение, особенно в поединках. Причем тем способом, который я лично терпеть не могу (но изредка прибегаю, когда иначе никак): «Х сделал то-то, но У ответил тем-то». И так через фразу. Разумеется, есть те, кому нравится такая манера описаний. Меня лично утомляет.       Зато не могу не отдать поклон другому профи — Себастьяну де Кастеллу, одному из немногих современных авторов, чья боевка мне зашла. Вот уж у кого шкалит переслойка: тут и мысли, и чувства, и воспоминания на пару страниц (да-да, в разгар боя не на жизнь, а на смерть!), и пояснения всяких хитрых приемов, и обмен репликами. Правда, на мой взгляд, его персонажи слишком много болтают, чего я не терплю в мужчинах. Но это в некотором роде следствие повествования от первого лица, да и не фатально. За качество боевки можно простить.       Раз уж вновь заговорили о думах и чувствах во время боя, хочу обратиться ко всем, кому нравится писать от первого лица. Этот прием — настоящее раздолье для любителей переслойки. Все потому, что при повествовании от третьего лица обо всех посторонних вещах сообщает читателям автор, а если от первого — то сам рассказчик. Да, многое будет зависеть от лица самого рассказчика. Но читатели должны быть в курсе происходящего, поэтому неудивительно, если главный герой такой истории уйдет в воспоминания в самый разгар боя — потому что нечто (противники, их оружие, брошенные слова, сама ситуация) пробудило его память. Это делается специально для читателей.       В связи с этим хочется процитировать Мэтью Стовера. Автора этого я уважаю и люблю за его книги по «Звездным войнам», особенно за новеллизацию «Мести ситхов», которая получилась на пять голов выше фильма, хотя ее тоже порядком попортил перевод. Язык Стовера ни с чем не спутаешь, эти рубленые предложения, аллитерации, повторы полностью погружают читателя в происходящее, а психология героев просто на высоте. Случайно мне попался его роман «Герои умирают» — сама история не особо впечатлила, но боевка отличная. Ее и желаю привести:       «Третий блюститель порядка хватается за меч и устремляется ко мне. Я выпускаю из рук поднос, он свергается с металлическим лязгом: голова катится прочь, пока я перехватываю запястье этого дурня, не позволяя ему вытащить меч; затем наношу удар, который отдается в голове глухим «бум». Нос его расплющивается, глаза съезжаются к переносице. Я разворачиваю тупицу и отбрасываю в сторону, впечатывая его прямо в умника. Подкладка внутри шлема не спасает третьего: шейные позвонки ломаются с сухим треском, когда я бросаю его через спину. Он дергается в конвульсиях, а я тем временем легко перескакиваю через подрагивающее тело Джемсона Тала, чтобы убить умного стражника.       Я уже касаюсь пола после прыжка, глядя при этом только на умника, пытающегося освободиться от тупицы. Но тут Тоа-Фелатон подкладывает мне свинью и так доволен своей местью, что его дух, должно быть, хихикает на небесах: мне под ноги попадает голова убиенного, и я качусь подобно клоуну.       Я едва успеваю перекувырнуться через плечо, вместо того чтобы упасть на спину, и только узость коридора спасает мне жизнь — умник замахивается на меня мечом, но острие застревает в деревянной панели. Я пытаюсь отскочить — и натыкаюсь на агонизирующего Джемсона Тала. На этот раз умник поступает правильно: он не просто размахивает мечом, а делает выпад и вгоняет мне в живот пару футов стали.       Меч в животе — факт весьма неприятный; боли почти нет, но зато чудовищный холод стали замораживает все тело, высасывает силу из ног. Так сводит челюсть от ледяной воды, только сведенная челюсть — мелочь по сравнению с тем, что ты чувствуешь, когда лезвие вгрызается в твои внутренности.       Кроме того, пара футов стали в животе развеивает ко всем чертям наложенное на меня заклинание, благодаря которому я выгляжу молоденьким евнухом. Магия рассеивается, от чего волоски на моей шее встают дыбом, а борода начинает зудеть.       Вместо того, чтобы повернуть меч несколько раз, стражник вытаскивает его — за такую ошибку он должен понести самое суровое наказание. В довершение всего он задевает ребро — возникшее ощущение можно сравнить разве что со скрежетом ногтя по школьной доске да сверлением зубов без анестезии. Перед глазами возникают черные туманные пятна. Я дергаюсь со стоном, и стражник принимает это за предсмертные конвульсии — еще одна ошибка.       — Это легкая смерть, хоть ты ее и не заслужил, ублюдок, — говорит он».       Ну как — много переслойки насчитали? Плюс отлично работает повествование от первого лица в настоящем времени, создавая реальность ощущений и полное погружение в историю. Это по плечу не каждому писателю.       Словом, вы можете признавать это или нет, но переслойка реально работает. Кому она по душе, ловите.       И помните: плохо написанная боевка не загубит историю, как и хорошо написанная — не спасет. Если ваши персонажи не интересны читателям, увы, ничто не поможет. Суровая правда писательской жизни.