Свет в цельнометаллической оболочке.

Люмин — свет. Свет в цельнометаллической оболочке. Каждое её действие высчитывается, каждое её слово подбирается очень чётко, каждый её жест не бессмысленный, а полный определенного смысла. Потому что она состоит из стали, пусть и кажется наоборот. Вот только сердце у неё человеческое, живое и пульсирующее усиленно, когда Паймон говорит вслушаться, даже если ей очень хочется спать. Они лежат вместе под открытым небом — она хороший спутник — и слушают песню, посвященную Люмин. Мечнице-страннице, одолевшей Ужас бури. И голос этот почему-то заставляет сердце биться сильнее, словно ему стало слишком тесно в железном теле. Поражает одно — как ветер так четко доносит его песню? Неужели голос Барбатоса может быть настолько громким? Но с каждой строчкой восхищение и воспевание её силы, ума и ловкости перетекает во что-то столь интимно-нежное, столь скрытное, что у Паймон уши краснеют, и она спешит растолкать Путешественницу. В своих мыслях она чувствует его прикосновения — лёгкие, как ветер, и в своих мыслях она чувствует его запах — сесилии всегда были его любимыми цветами. Столь отчётливый запах, что Люмин не хочет глаза открывать — он исчезнёт, стоит ей только очутиться в реальности. Но Паймон настойчива — и она открывает глаза. И поток ветряной касается её лица, усиливая запах сесилий — она зажмурится, а бедняга Паймон отлетит в кусты куда-то, не справившись с ветра буйством. Губ что-то касается — и она распахивает глаза, чтобы замереть. — Бродяжка! Да как ты смеешь... — берет Венти отлетает прямо в лицо лучшего компаньона, и намекает ей, что стоит исчезнуть — слишком личный это момент, не для её хитрых глаз. Поцелуй Барбатоса — самый обжигающий. Или Люмин кажется? Может, дело в её отношении к нему? Руками обхватывает мягкие щёки, углубляет поцелуй — так долго ждала. А бард и не против, улыбаясь уголками губ и упираясь руками в прохладную траву. — Испугалась? — прошепчет тихо, игриво целуя её в уголок губ, словно специально промазывает. Но ответа не услышит — его утянут в поцелуй, тягучий и желанный. Люмин — свет. Свет в цельнометаллической оболочке. И каждое её действие действительно высчитывается, каждое её словно и вправду подбирается очень чётко, и любой её жест имеет определенный смысл. Потому что она реально из стали выкована, пусть и кажется кому-то иначе. Вот только сердце у неё по-настоящему человеческое — и сейчас оно горит, сияет столь ярко, что Венти способен согреть холодные руки, если прислонит их к худой грудной клетке. И сияет оно так именно для этого — чтобы обогреть барда, преодолевшего этот путь. И этот свет распространится по всему телу, раздуваемое ветрами — а потом станет новым поводом для песни, которую услышит каждый житель Мондштадта. Для песни безымянного барда, полной влюблённости нежной и пылкой. Но это будет потом, когда запах сесилий вновь исчезнет из жизни Люмин ненадолго, давая ей двигаться дальше, следовать за своей целью. А пока что — пылкие поцелуи, пока губы не распухнут и не начнут кровоточить, да поглаживания нежные, пока кожу не сорвут, потеряв голову от любви. Ну, или пока Паймон вновь не объявится, и не начнёт зудеть о несправедливости бытия.