терпкое послевкусие пепла.

сажа на руках — едкие тёмные пятна; пепел в золотистых волосах — отвратительная картина умелого художника. прикосновения болью отдаются, стреляют в голову неприятным импульсом — Москве противно. он жмурится, открывая глаза, пытается разглядеть в блестящем хороводе образов хоть что-то (подсказку, быть может). ему кажется, будто он спал слишком долго; он надеялся, что не проснётся — не почувствует медленный яд в своей крови, останавливая нервно бьющееся сердце. Москва до сих пор чувствует жгучие поцелуи огня, которым отдавал себя всего; его колотит в смеси мыслей, а звучание собственного пульса приятной мелодией больше не кажется. до него пытаются докричаться — он будто не понимает; слышит лишь себя да дьявольские смешки внутреннего голоса. — Михаил Юрьевич, как Вы себя чувствуете? в горле колючий ком, лёгкие будто опутали липкой тиной. голубые глаза всматриваются в вязкую пелену света, вылавливая чёткую фигуру; Москве всё ещё кажется, что он спит — быть может, и умер там, в разгар войны, и не очнётся больше никогда. наверное, в воспоминаниях тонуть не так уж и страшно; наверное, желание оставить после себя хоть что-то не иррационально вовсе. и птичьи крылья расправить куда легче, чем выдержать на себе чужой пристальный взгляд. проще оторвать измученное тело от земли, чем протянуть руку навстречу голосу — жажда мучает иссохшее горло. а у Петербурга на устах улыбка — он, впрочем, имеет право выдохнуть с облегчением; он садится подле бывшей столицы и взгляда не отрывает, терпеливо выжидая ответа. он успокаивается, когда замечает, что Москва по инерции дёргается, освобождая место для своего посетителя. но всё ещё смотрит волком — не узнаёт, что очевидно, но понять старается точно. Петербург готов дать ему время, пусть даже в груди колотится в неволе сердце; пусть слов поток сдержать пытается с усилием, ведь рассказать хочется — поделиться с тем, кто ближе всех. но даже не коснуться, не стряхнуть со спутанных волос остатки пепла; поранить боится, причинить ещё большую боль неосторожным движением, потому и смирен так — до момента, когда ему вновь разрешат заговорить. — я горжусь Вами, Александр Петрович. губы трогает лёгкая улыбка, а от неё — тёплый свет; Михаилу, пожалуй, всё ещё больно, но он старается боль эту превозмочь — раны от ожогов кричащими спазмами отдаются, да только плевать, плевать, плевать. у Москвы внутри — гамма эмоций: ему хочется смеяться, ему хочется кричать, но — спокойно так, до дрожи в руках (осколки душевных травм). он молчит ещё секунду, прежде чем поднять руку и чужое запястье обхватить; вслушиваться в чужой пульс, ощущая ниточки реальности, просыпаться от ядовитого сна. спадает с глаз пелена, когда Петербург замирает и перестаёт дышать; у него, наверное, тоже всё внутри кипит — кажется, будто это можно почувствовать, если коснуться ладонью его груди. — расскажите мне всё, прошу, — почти шёпотом, хрипом (рвущаяся наружу искренняя просьба). — мы победили, Михаил Юрьевич. мы смогли. не сухое и высокомерное «я»; тёплое и гордое «мы». Александру нравится делить эту победу, ощущать, как в силуэтах событий появляется ещё один — важный и дорогой, искрящийся самыми правильными чувствами. «мы» — это как раз про них; «мы» — это про рухнувшие барьеры, капли слёз в уголках глаз и горячие касания рук. Петербургу правда-правда касаться хочется, мягко очерчивая уродливые шрамы; глазами бегает и дышит неровно, когда лицо чужое ближе становится. плевать, что видят их, плевать, что подумают — никому и дела нет до того, что копится внутри и рвётся наружу кипящей магмой, застывая лишь на полпути. — мне нужно так много Вам рассказать… — так не молчите. у Петербурга за спиной — шум голосов и запах крови; у Петербурга рядом — целое цунами с островками голубых глаз, и кажется, будто этот цвет в памяти отпечатается навсегда, вмажется выстрелом в голову и запахом дурмана. Александр не сразу замечает, что правда говорить начинает, не успевая делать паузы; когда он понимает, что его слушают — искренне, с желанием и интересом! — то начинает плавиться, путаться в собственных мыслях, теряя слова и захлёбываясь в потоке. он забывается, не переставая улыбаться, когда произносит три важных слова: — я люблю Вас. сгорает — моментально; сердце в бешеном ритме отсчитывает секунды, готовое броситься с обрыва — в сладкое варево из чувств. туда, где тепло очень-очень, туда, где стены не успели отрастить уши, а языки — обрасти колючими шипами. там, где можно не скрывать настоящее за притворством, где слова значат больше, чем простая вежливость; мир, где дозволено говорить «люблю» и не бояться осудительного взгляда, доверительно подавая на золотом блюде раскрытую грудную клетку. Петербургу хочется-хочется-хочется — всё ещё мечтательный мальчишка, за мгновение меняющий эмоции как перчатки. он настоящий только здесь, только пока на него смотрит этот человек. тот, кому Александр готов отдать пылающую юношескую душу и обменять её на признание; тот, при ком бесполезно казаться сухим и беспристрастным — здесь, вне душных кабинетов и палат, приговоры вершит лишь его рука. Петербург, пожалуй, безоговорочно влюблён в Москву, и это впервые ему кажется чем-то уместным. сам того не ведая, Михаил защитил эти чувства собой; отдал себя объятиям жадного пламени только для того, чтобы забрать в качестве благодарности абсолютно искреннее и самое живое, что может быть в этом мире — первую влюблённость. и поэтому теперь, забирая первый поцелуй, Москва старается вложить собственные потрескавшиеся чувства, оставляя терпкое послевкусие; он аккуратен, когда касается ладонью чужой груди; он настойчив, когда переплетает их языки и давит вымученную (спокойную) улыбку. это молчаливое «я знаю»; это абсолютно точно может значить только «я принимаю». и Петербургу ничего больше не надо — он отдаст огни театров и шумы светских вечеров, только чтобы почувствовать вкус чужих губ ещё хотя бы раз. — станцуете со мной, когда всё будет хорошо?