Кошмары

Казнь — интересный способ умереть. Впечатляющий. Неправильная мысль, но другие Блейсделла не посещали. Головы Марии и Людовика уже месяц как отправились на свалку истории. Впрочем, эти два идиота полностью заслужили такой участи. Лафайет не заслужил, но шёл гордо. Он так воспитан: до конца быть верным принципам и Франции, жизнь без сожаления за неё отдать. И вот. Его Франция разлагалась вместе с пустыми черепами Их Величеств, его принципы больше не стоили и гроша — Жильбер поднялся на плаху, сверкнуло золотом шитьё на мундире, когда его заставили опуститься на колени. Блейсделлу тошно. Он не боялся умирать — за его плечами приличная и долгая жизнь, но смерть Лафайета, преподносимая как прелестнейший спектакль — не то, что он жаждал увидеть. Не то, что он мог вынести. К сожалению. Сглупил, привязался, полюбил — старый дурак. И стоял теперь среди толпы, окружённый со всех сторон стражниками, с замиранием сердца ожидая расправы над каким-то заносчивым маркизом. Если относиться к этому так, легче не становится. На солнце заблестел ручей алой крови. Тело Лафайета оттолкнули в сторону грубым пинком. Голова кружилась. Если смотреть — будет хуже. Блейсделл старался дышать полной грудью, чудом держался на ногах. В повседневности его выручали конфеты и крепкий чай — здесь и сейчас не было ни того, ни другого. Он покорно занял место Жильбера, встал на колени. Безумная толпа — его новый король. Безвольный кусок мяса в окровавленном тряпье — его любовь. Хотелось заплакать, но холодный голос отца звучал в голове плотным басом: «Мужчина твоего статуса не должен плакать». Ему было пять, у него сломался любимый деревянный солдатик. Иронично. Блейсделл повернулся. На него пялилось абсолютно белое лицо с бесцветными, мгновенно потускневшими глазами. Чужое. Не видеть бы этого. Он опустил голову, не дожидаясь приказа. Секунда, другая — не тишины, а безумного рёва тупого и слепого стада. Оно, как и любой другой выживший из ума палач, до отвратительного довольно, оно добилось своего. Блейсделл вздрогнул, услышав, как среди всего шума щёлкнул металл гильотины. Боли не было. Но он трясся, хватался за своё горло и не мог сделать и вдоха — тело сдавило паникой. — Всё хорошо, успокойтесь, тихо. Мягкие губы на щеке и тонкий запах духов. Которые он сам очень долго выбирал у одного безызвестного парфюмера. Тишина. Блейсделл почувствовал наконец, что стиснут в крепких объятиях убитого на его глазах Жильбера, и лежат они отнюдь не на грубо сколоченном деревянном полу. — Вам приснился кошмар? Блейсделл обернулся. Жильбер смотрел на него своими прекрасными голубыми глазами, короткие, некогда по-армейски остриженные волосы их едва закрывали. На его шее не было страшной кровоточащей раны. Он весь — румяный, горячий, живой. Народ не сожрал его. — Эммануэль, вы плачете. Что вам снилось? На лице Жильбера скромная улыбка. Он говорил тихо, словно боялся напугать сильнее. Зрелище, наверное, и так не из приятных. Поцелуй в уголок губ аккуратен и до безумия нежен — Блейсделл обмяк, вытер лицо рукавом сорочки и влажное пятно поскрёб ногтем. Солдатик не сломался. Он всё равно плакал. К нему, заметив небольшой переполох, беспокойно скакнул Министр — толстый и наглый серый кот, прохода Блейсделлу не дававший. Его хвост, с повязанной поверх яркой лентой, метался из стороны в сторону. Перед Блейсделлом он положил небольшой замочек, украденный у Людовика — самую ценную и любимую свою игрушку. Убедившись, что всё в порядке, Министр залез под одеяло и пристроился к животу Блейсделла, немного потоптавшись и укусив его за пальцы. — Его совсем ничего не беспокоит. Лафайет слепо потрепал кота по голове — Блейсделл чувствовал движения, — но его за это не укусили. — Нам стоит задуматься о побеге в Америку. Я нравлюсь народу, но это не на долго. — Это претит вашим принципам. — Король сбежал, меня ничто не держит. Мне некого защищать. Моя клятва больше ничего не значит. Я не смог защитить страну, но ещё могу защитить вас. — Я похож на мадемуазель, нуждающуюся в защите? — Сейчас — да.