Васильки

︿ ﹀ ︽ ︾︿ ﹀ ︽ ︾︿ ﹀ ︽

      У Эрена Йегера из горла растут васильки. Проклёвываются вместе с острыми, длинными и сочными листьями, заставляя алые капли крови течь вниз, наливаясь в ключицах и пропитывая ворот цветастой футболки. Эрен вполне себе счастлив, и цветы у него яркие, живые, душистые, глянцево-фиолетовые с синим отливом, молодые и красивые, забирающие внимание даже у невероятно зелёных, как туманный лес, глаз. Тоненькие стволы переплетаются в витиеватые узоры, что виднеются под бледной кожей, не давая понять, где они, а где пульсирующие вены. Цветы у него такие же светлые и сияющие, как и он сам. Эрену тошно от того, как на него смотрят: с нескрываемой печалью в глазах, со слезами в их уголках, с испуганной дрожью опуская взгляд, чтобы не видеть этого ужаса. Не видеть того, как Йегеру больно, а он всё ещё, дурак, улыбается. Они думают, что он болеет, умирает, только вот сам Эрен так не думает. Сердце намного ощутимее греет мысль о том, что где-то совсем рядом есть человек, который идеально ему подходит. Его суженая или суженый, предначертанные судьбой. Самый лучший, самый любимый человек во всей Вселенной только для него одного. Он ждёт и искренне желает — эти ощущения заставляют тело жить, а душу — петь. Невзирая на цветущие васильки, превращающие его шею в кровавое месиво. А ведь Эрену и впрямь не больно. Совсем ни капли. Не больно и тогда, когда шершавый ствол цветка невыносимо зудит, раскаленным железом рассекая поцарапанную ногтями кожу, разрастаясь, набирая насыщенность цвета и плотность мякоти. Не больно и тогда, когда цветы вьются на шейных позвонках, рвут кожу на затылке и путаются в волосах, оставляя на подушке багровые пятна вместе с синими, как летние сумерки, тонкими многочисленными лепестками. Не больно и смотреть на таких же, как он — страдающих, захлёбывающихся в собственной крови, рыскающих глазами в толпе в поисках того, кто с другими цветами, не его васильками, на руках, ногах, груди и макушке, ищущих избавление от мучений — особенных. Как-то совсем не романтично получается: чем больше любишь и ждёшь, тем больнее и ощутимее это ожидание. Но у Эрена всё равно замирает сердце, когда сквозь пальцы он перебирает бархатные листья. Не больно ему и тогда, когда цветы распускаются прямо у него в горле, не давая возможности сделать хотя бы один-единственный вдох. Когда подобное случается в последний раз, он и сам не хочет дышать. Он замирает, во все глаза, такие же яркие и блестящие, как лепестки его цветов, смотря на мужчину с иссиня-фиолетовыми васильками на горле. Он уже мысленно благодарит своих сомнительных друзей, которые затащили его в самое последнее заведение — в такое, в котором он бы в жизни по своей воле не оказался бы.       Его васильки оказываются тусклыми, словно насквозь пропитанные дымом сигарет, ежедневно выкуриваемых чуть ли не по пачке на протяжении множества лет, собирая всю серость и сизость смога. Они были чахлыми, вялыми и чёрными по краям. Сухие листья загинаются, выцветая и истончаясь, а затем совсем опадая, где вальяжным жестом руки смахиваются с чёрного пальто на пол и тут же придавливаются лакированным ботинком. Вот она — его родственная душа. Наблюдающая за ним с холодной, покрытой кристалликами инея отстранённостью. Сигарета, наверное, навсегда ставшая частью образа и личности, слабо разгорается оранжевыми искрами, что становятся единственным светом в образе напротив. Ривай совсем не яркий. Он серый, как и края его цветков, блёклый и угрюмый, как и тонкие, скрючившиеся полупрозрачные стебли васильков. Он холодный, отдающий крепкими январскими морозами, по ощущениям такими же тёмными и синими, как и лепестки их цветков. Аккерман старше, суровее, неразговорчивее, полная противоположность своей судьбе.       Как оказывается, в быту они такие же разные. Эрен неаккуратный, нерасторопный и совсем немного неуклюжий. Ривай же скряга–перфекционист, чистюля до мозга костей. В их доме из серого только дым сигарет, диван, кровать, стены, гарнитур, полы — всё — но только не пыль. Её существование в этой квартире вообще ставится под сомнение. Эрен верил бы, что она исчезает без следа сама, как только залетает за порог или раму окна, если бы не его теперь перманентно сухие, сморщенные от хлора и мыла, руки. Съезжаются, к слову, они почти сразу. Просто потому что так принято. Выпадает счастье найти свою судьбу? Так зачем же тратить впустую время, которое можно и нужно потратить на человека, который является самым подходящим лично для тебя во всей Вселенной? Предначертанным самой всевидящей и всезнающей судьбой? Самым лучшим и самым любимым? Серьёзно?! Эрен тоже так считает. Вернее, считал. Когда-то тогда, когда ночами, мечтая о суженом и глупо улыбаясь в подушку, пятна из которой уже просто не выводятся, тихо спрашивал: Ну где же ты? Я так устал ждать…       День, когда они — только Эрен — объявляет о начале отношений, запоминается надолго: отцом, ушедшим с бутылкой в кабинет, хлопнув дверью и заперевшись; матерью, что роняет на пол тарелку из неприкасаемого сервиза, зажимая рот ладонями; им самим, со сходящей с лица ухмылкой, превращающейся в жуткий оскал, гримасу сердечной боли; Риваем, молча вышедшим из дома, севшим в машину и пропавшим в очередном баре.       Приезжие родственники их поздравляют, натягивают улыбки, дарят подарки, что подарены и им самим когда-то, только они не оказались нужными, а тут такая хорошая возможность от них избавиться! Эрен улыбается. Ну, пытается. Так же притворно, совершенно так же неискренне. На вопросы о личной и совместной жизни лишь вяло отшучиваясь. Тяжелее всего становится врать маме о том, что всё хорошо и он действительно рад, да он вообще самый счастливый человек на всей планете! Видишь, мама, мне повезло найти свою судьбу, не то что вам с отцом. У матери подснежники на плечах — надежда, у отца — желтые гвоздики на левой ноге почти до колена — разочарование. Риваю было откровенно насрать. На нетактичных родственников пацана, на весь этот шум, гам — тем более. Только лишь глядя на Карлу, ему становилось немного не по себе. Она напоминала его собственную вечно печальную мать. Конечно, как тут не печалиться, когда судьба твоего единственного взбалмошного сынишки — почти что твой ровесник.       Эрен страдал. Страдал от того, что хотел веселья, прогулок, поцелуев под луной, жарких и страстных объятий, всего того, о чём мечтал! А получал по итогу лишь грубый перепих без дурманящих ласк, слюнявых вылизываний, долгих поцелуев и романтики, любви, как таковой. Конечно, откуда бы всему этому взяться, если чувств и в помине не было. Укус за загривок, до крови прокусанный след и саднящие от заломов руки — их максимум. И этого мало. И это несправедливо. Эрен срывается. Рассказывает обо всём: о несбывшихся надеждах, недовольствах, нехватке внимания и о том, что кружку за собой он может помыть в любое время, а не обязательно сразу же, об однообразности, серости жизни, что пропитывается вонью его фирменных сигарет, о том, как Ривай оказывается самым главным разочарованием в его жизни. Аккерман не кричит в ответ. Он смотрит пристально, уничтожая лишь взглядом и Йегера, и каждое его слово. Разворачиваясь на пятках — уходит, захлопывая дверь и не возвращаясь за вещами ни завтра, ни через неделю, ни через месяц. Эрен психует, режет его малочисленные рубашки на лоскуты, выбрасывает древние тапочки из окна, ночами прижимается к джемперу, утыкаясь носом и вдыхая полные лёгкие воздуха, в котором невесомо витает какой-то одеколон, скорее всего, уже не выпускаемый и не поступающий в продажу, — Эрен искал — кислым табаком и васильками. Пахнут тем, что стало уже родным. Горячие слёзы пропитывают наволочку подушки насквозь. Глаза наутро всегда невыносимо зудят. Ровно так же, как и горло. Ещё чуть-чуть и, кажется, Эрен раздерёт себе кадык. А цветы, зараза, всё такие же яркие и живые. А вот о нём так уже и не сказать.       Ривай вернулся к тому, с чего когда-то давно начинал. Наркотики, самокрутки с чёрт знает чем, походы в клубы один за другим, беспробудное пьянство. У него есть одно чёткое понимание — он не тот, кто нужен пацану. Да он и сам прекрасно об этом знает, а слова Эрена становятся только лишь жирной точкой в этом вопросе. Но отчего-то всё равно паршиво. Хотя после пары стаканчиков бренди — не так уж и плохо. Впрочем, подобный образ жизни не становится ему спутником надолго. Месяца полтора от силы, наверное. Точно сказать не получится — время для Ривая не существует. Конец приходит тогда, когда заканчиваются деньги. Все друзья, любопытные дамы, имеющие смелость водить руками там, где все остальные постеснялись бы, знакомые, состроившие впечатление вечных помощников в любой ситуации — все они испаряются и рассыпаются, как сизый пепел в его сжимающихся пальцах. Ривай берёт билет далеко-далеко на занятые у кого-то деньги. Подальше от места, к которому всегда тянутся лепестки иссохших цветов.       Ещё полгода отсчитывает его жизнь. Такое же серое, ничем непримечательное, монотонное, но спокойное время. Наверное, спокойствие стало единственным, что нравится ему в целом. Корабельный причал в одном из портовых городов — его нынешнее место проживания. Работа не пыльная: вытаскивай грязные сети, снасти, выгружай вонючую рыбу, а затем назад загружай уже чистые снасти, сети и пустые ящики. Только вот бесит неимоверно. Океаном. Сине-фиолетовым, как васильки на шее. Не его собственной, нет, а Эрена, мать его Карлу, Йегера. Невыносимо. Неправильно. Неясно. Ящик, доверху наполненный склизкой рыбой, скользит с мостика, громко плюхаясь, окропив Аккермана ледяной водой. Каплями иссиня-фиолетового океана. Чёрт! Чёрт-чёрт-чёрт! Руки трясутся, уши закладывает. Ривай, стремительно топая по причалу, скользя на мокром дереве и едва не падая вслед за рыбой, несётся прочь. Неважно куда, неважно как, только лишь бы подальше отсюда. Он хватается за васильки на шее, думая выдернуть их к чёртовой мамаше с корнем, сжимая их в кулаке — где-то на другом конце планеты Эрен заходится булькающим кашлем — но не может. Пальцы смыкаются, листья и лепестки опадают, оставляя редкий след за ним, что идёт, покачиваясь, вздрагивая, не имея сил сделать один-единственный рывок. Цыкнув и нервно убрав руку с шеи, всё же ещё несколько раз попытавшись вернуть её обратно, он садится в старенький арендованный пикап и заводит мотор. Громкое тарахтение — и ничего, пробует снова — так же. Сзади уже ближе доносятся ругань и вовсе не лестные комментарии в его сторону с ублюдским, таким ненавистным и осточертевшим до искр перед глазами аргентинским акцентом. С четвертой попытки двигатель заводится и урчит, как старый бегемот-инвалид, и Ривай вжимает педаль в пол, обрызгав следуемых бурдой из грязи и корочек льда. Куда угодно, но только подальше отсюда.       С Эреном уже всё в порядке. Относительно. Он попадает под отчисление, практически забивая на учёбу, всё чаще начинает посещать различного рода тусовки и впервые пробует совсем не аскорбинки. Ривай бы ему не простил — «Не бери пример с меня, малец, ещё молоко на губах не обсохло, чтобы подобного рода вещи в рот тащить. Ещё раз увижу — прибью». Но Ривая тут нет, поэтому в рот летят сразу две пилюли. Эрен наконец не чувствует ничего. Цветки всё так же душат, рвут, зудят, но всё ещё цветут. Суки.       Ривай глушит машину где-то глубоко в лесу. Из-за влажного климата ранним утром на город и близлежащую территорию опускается густой и вязкий, как кисель, туман. Вокруг зелено-зелено, пахнет пихтой и кедром и не видно ничерта дальше метра. Аккерман срывает ароматную шишку и закидывает себе в рот, разжевывая и морщась от терпкости и насыщенности сока. Плюхается под ель, ударившись затылком об чёрствую кору, зажмуривает глаза до цветных салютов. Йегером пахнет. Он сам не знает, что елью пахнет, вопреки тому, что растут у него васильки. У них растут, — мысленно поправляет себя. Мужчина сплевывает на холодную промёрзшую землю кашицу из хвойных семян, вытирает нос тыльной стороной ладони и, громко рыкнув, провожаемый эхом леса, рывком поднимается, скользя по жухлой траве, садится обратно в машину. Разъезжая по аргентинским дорогам, высвечивая фарами путь, застланный пеленой, походившую больше на мокрую вату, Ривай гоняет в голове лишь одну мысль — на билет должно хватить, а там будь что будет.       Эрен хнычет. Опять. Хотя думал, что уже точно не будет, что уже и ныть нечем — давно всё выплакано, ан нет. Васильки сжимают шею тугим узлом, вьются, коля острыми листьями подбородок и ключицы, заляпанные кровью. Как только Ривай, задрюченный таможней, что вполне справедливо посчитала его подозрительным небритым лицом, пересекает границу своей родной страны, узел на шее Йегера ослабляется и тот наконец-то падает в беспокойный сон. Ставший в последние полгода намного короче, чем был раньше. А снится всегда одно и то же: серые цветы и ядовитого цвета, как ртуть, глаза.       Будит его звонок в дверь. Йегер, вяло шаркая босыми ногами по холодному полу, плетётся в прихожую. Дверь открывает лениво, даже не смотря в глазок, на самом деле всерьёз не ожидая увидеть там кого-то важного. Вы дверью ошиблись, да, верно, та проститутка живёт сверху — уже приготовился промямлить он. Или это может оказаться только лишь галлюцинация, а за ней снова последует разочарование. Но то, что он видит, — на порядок хуже образов в его голове. Ривай, в застиранной куртке цвета мёрзлого болота, расшитой заплатками, в старых потрепанных штанах, подумать только — неаккуратно заправленных в хлипкие берцы, стоит и смотрит на Йегера. Последнему кажется, что совсем не тем равнодушным взглядом, что был почти год назад, но, скорее всего, и впрямь кажется, он же теперь самый настоящий наркоман, мало ли, что таким может померещиться. Замахнувшись, Эрен хлёстко проезжается по щеке, обросшей щетиной, и отстраняется, выпучив глаза. Фигура не рассеялась. Получается, что в этот раз всё взаправду? Он по-настоящему здесь? Поджав губы, он бросается к мужчине на шею и, к большому удивлению, сдавливается в таких же крепких объятиях. А затем поцелуй. Самый первый их поцелуй. Да, до этого случались другие, но они были в порыве, неискренними, просто чтобы выжать максимум из немногочисленных ощущений. А этот вышел другим. Чувственным, жадным, прерывающимся на откровенную нежность, затем снова набирающим обороты, сопровождающимся мягкими и не очень укусами, чужим языком и стекающей по подбородку слюной. Они смотрят друг другу в глаза и не могут поверить, кем же стали. Как раньше не получалось разглядеть то, что таится в чужих глазах. Какими слепыми они себя чувствуют. — Паршиво выглядишь, — отмечает хриплый и басистый голос, заставляющий табун мурашек пробежаться по спине. — Ты не лучше, — отвечает другой голос, хоть и сиплый, но всё ещё приятный, мелодичный. Он всегда таким был — певучим и приятным слуху. Почему Ривай тогда так бесился, когда Эрен много болтал, рассуждал или просто кричал? Да он и сам не знает. Просто привык. Не хотел начинать меняться. Зря — приходит осознание только сейчас.       Проходит совсем немного времени, а Эрен уже начинает замечать, что с Риваем в общем-то… не так уж и плохо. Оказывается приятно сидеть на диванчике рядом с ним в тишине, пока тот, до боли привычным жестом держа книгу одной рукой, второй поглаживает бедро, пока его обладатель безмятежно дремлет на крепком плече. Что кружку после кофе действительно стоит мыть сразу — потом отмывается с трудом. Что пыль действительно нужно убирать, ведь, оказывается, у Эрена на неё жуткая аллергия. Открытием становится и то, что простые прогулки где бы то ни было: в парке ранним утром, на набережной днём или в сквере под луной — это ни разу не скучно, не бесполезно и не бессмысленно. К примеру, Леви, — домашнее, тёплое прозвище, данное Эреном — узнаёт, что город вообще-то изменился до неузнаваемости. Конечно, какие там прогулки по улочкам, когда ноги несут только от одного бара к другому. Замечает, что у них в городе открылись и футуристические торговые центры, и высоченные офисы и даже целый зоопарк с ледовым катком. Они точно сходят туда позже. Эрену понравится. Аккерман даже даёт немое согласие на то, чтобы обставить их квартиру немного по-другому. — Добавим ярких красок, а то как будто у нас всё из бетона! — говорит Эрен и ставит со стуком на комод какое-то зелёное маленькое деревце, что напоминает маленькую трогательную ёлочку из леса в прошлом и яркие зелёные глаза в настоящем. Да, их отношения далеки от идеальных, прописанных в канонах сказок, миллионы раз показывающихся в фильмах и продаваемых бульварных романах, но они точно станут лучше, чем есть сейчас. Потому что теперь они готовы меняться ради друг друга. — Я думал, что тебе со мной плохо. — А без тебя оказалось ещё хуже. Неважно, кто из них бы начал этот разговор, ведь каждый побывал сразу на обоих местах. Дальше всё будет по-другому. Это точно. Хотя бы потому, что васильки на шее Ривая Аккермана тоже начинают цвести.

И теперь они не душат ни одного из них.

︿ ﹀ ︽ ︾︿ ﹀ ︽ ︾︿ ﹀ ︽