Левиафан

Ты видишь его впервые посреди узкой улицы Подземного города, скрежет метала — ваши клинки сталкиваются, и ты думаешь, что мог бы его укокошить — этого выебистого блондинчика с голубыми, как весеннее небо, глазами, а ты ведь почти не видел неба. И лучше бы никогда не видел блядского Эрвина Смита. У тебя бы получилось всадить ему в горло запрятаный в голенище нож, но его люди крепко держат Изабель и Фарлана, тебе приходится уступить, попался мальчик, Кенни за такую оплошность уже бы тебе по почкам дал. Хватают резко, один из разведчиков впечатывает тебя мордой в грязь, мечтая выслужиться перед своим командиром — пресмыкающиеся шавки, смесь воды и грязи, лицо становится мокрым. А Эрвин опускается на одно колено в своих светлых брюках, наплевав на лужу, чтоб заглянуть тебе в глаза. Ты тогда ещё думаешь: «Нахера?». Ты потом часто будешь задавать себе этот вопрос. Нахера ты не послал того толстосума в карете? Нахера ты разрешил Изабель и Фарлану пойти с тобой? Нахера ты привязывался, если под твоими ногами лежит оторванная голова девочки, которая называла тебя братом? Ты проебал свою семью, и сколько бы титанов не пало от твоих рук — ничто не исправит этого факта. Эрвин смотрит навылет под рёбра, и тебе настолько больно, что даже не стыдно за свои слёзы. Замахиваешься, всем сердцем желая отсечь ему нахуй голову, но он перехватывает лезвие голой рукой. Быстро течет кровь по ладони. Он даже не меняется в лице. И, конечно, он знает, что тебя подослали, чтоб ты убил его. Он говорит что-то про вину, что не стоит тяготиться. Поворачивается к тебе спиной, сразу видно, что он не жил в Подземном городе, там это сделать — верная смерть. Он уходит, а ты всё никак не можешь понять — кто же такой этот Эрвин Смит. Но теперь у тебя есть цель это выяснить.

^^^

У тебя не могут сложиться хорошие отношения с некоторыми идиотами из отряда, потому что ты в лицо им говоришь, что они тупицы, можешь запросто дать в нос с локтя, если тебя тронут. А еще потому что ты замкнутый нелюдимый циник, помешанный на чистоте. А еще, потому что Эрвин притаскивает тебя, как бродячую бешенную собаку и всовывает к ним — выбеленной разведке. — Плевать, что Смит вытащил тебя с помойки, коротышка! Ты так и остался мерзкой помойной крысой! Тебя подкараулило семь человек возле казармы, но они только толпой и могли — оглушили со спины, стали месить ногами. Ничего такого, через что ты уже не прошел в Подземном городе, уроки Кенни были куда более болезненные и изощренные, эти суки до них не дотянули. Скручивают по рукам и ногам чудище подземное, морского Левиафана, на голову мешок нахлобучивают, чтоб ты лиц не запомнил. Бросают тебя посреди коридора, их пугает громкий девичий крик: — Ну-ка свалили отсюда нахер, я охрану позову! Ты едва встаёшь, стягиваешь мешок с головы. Он в пятнах крови. Подставляешь ладони и красные ручейки текут из носа. Какая грязь. Потом отстирывать это с одежды. Пидарасы. — Да, не слабо тебя так, — хмыкает девчонка, которая и спугнула тех уродов. Ты вспоминаешь по очкам, её зовут Ханджи, и хоть она немного эксцентричная истеричка, помешанная на титанах, ты не относишь её к числу совсем невыносимых бестолочей. С ней можно было работать и говорить. — Если не перестанешь нарываться, Леви, ты не выйдешь в очередную вылазку, тебя просто ночью прирежут. Они боятся твоих навыков, и завидуют им же. Ты отличный боец, лучший из тех, что я видела. И разведкорпусу очень повезло, что ты в наших рядах. Хоть и характер у тебя, как я уже поняла, пиздец полный. Ханджи весело рассмеялась. — Что веселого? — Ничего, — она снова стала серьезной. — Тебе предстоит убить тысячи титанов и поучаствовать в спасении человечества, — она подошла вплотную, больно ткнула в ушибленую грудь. — Это станет невозможным, если ты умрешь в казарме, потому что, обделавшиеся от страха сосунки решат, что ты их во сне прирежешь, и захотят прирезать тебя первым! Ты ничего не отвечаешь и уходишь в свой корпус. Утром на построении Эрвин вызывает тебя из строя и при всех спрашивает, что с твоим лицом. — Ничего, товарищ капитан, — чеканишь ты. — Ничего? — холодно переспрашивает Смит. — В карцер его на трое суток за ложь своему командиру. Глаза у него пронзительно голубые — ты это помнишь. Сука, Эрвин. Тебя хватают за руки и уводят прочь. Ханджи недовольно кривится. Смит приходит в твою камеру глухой ночью, тихо говорит: — Так было нужно, чтоб защитить тебя. — Я не просил меня защищать.

^^^

Эрвин знает — ты не подчиняешься никому, кроме того, кого выберешь сам, поэтому говорит тебе после очередной вылазки, в которой ты выводишь из-под атаки свою группу и лично уничтожаешь девятнадцать титанов: — Я хочу, чтоб ты возглавил отряд особого назначения. Ты как раз смываешь засохшую кровь с лица. Ошарашенно оборачиваешься. — Кто даст такие полномочия преступнику, Эрвин? — ты впервые называешь его по имени, и это внезапно оказывается таким естественным, что тебя коробит. — Оставь это мне, Леви, — Смит протягивает тебе руку. Через несколько лет Кенни скажет: «Мы все выбираем то, от чего зависим», и ты с какого-то хера выбираешь Эрвина своей иглой, от которой сначала штырит, потом — корчит. — Хорошо. Ты сжимаешь его ладонь, и на ней до сих пор ощущается рубец от твоего клинка.

^^^

Операция по раскрытию Энни закончена, и тебе бы возрадоваться хотя бы на секунду, но ты проёбываешь этот момент, потому что Эрвин идёт тебе навстречу, и у него все лицо в синяках, губы — месиво, шаткая походка. Он держится за перебитые ребра, поверхностно дыша. А ты предупреждал его, что полицаи будут отыгрываться на нём, но он тогда отмахнулся. — Отличная работа, капитан, — говорит Смит, когда вы равняетесь. У тебя в глазах темнеет от ярости, непроизвольно сжимаются кулаки. Ты хочешь найти ёбаных тварей из полиции, что сделали это с ним, и заставить их расплатиться. Эрвин Смит не мальчик для битья, он, блять, начальник Легиона разведки. — Кто? — цедишь ты сквозь зубы. — Все закончилось, Леви. Это уже неважно. Он кривит рот в подобии улыбки. И уходит, едва зацепив тебя плечом.

^^^

Он тебе не друг, он твой начальник. И ты должен помнить об этом, потому что на войне субординацию следует поддерживать. Вот только ты забываешь об этом, когда влетаешь в больничную палату. Лицо у Эрвина серое от большой кровопотери. И у него нет правой руки. — Зато голова в порядке, вот где твоя основная ценность, — говоришь сам себе. Успокаиваешь. Потому что, когда проснется Смит, успокаивать надо будет уже его. Но он удивляет, принимая свою боевую недееспособность настолько стойко, что это ошеломляет. Конечно, его ценность для человечества состоит совсем не в этом — он прекрастный стратег, талантливый оратор, великолепный тактик. Лично для тебя его самая большая ценность в том, с какой видимой легкостью он набрасывает рубашку на плечи и встаёт с кровати. — У нас много работы. Походка его нетвёрдая, он ещё не восстановился, но никто не решается сказать ему об этом. Даже ты. Выходишь за ним следом, не оставая ни на шаг. Правый рукав телепает ветер.

^^^

— Поле битвы не место для инвалида. Я могу сломать тебе две ноги, и ты не поедешь ни в какую Шиганшину. Ты действительно можешь это сделать, и Эрвин не сомневается в твоих мастерских навыках костолома. Но он — блять! — просит не делать этого. Не приказывает. Не угрожает. Просто просит. Это бы все равно не сработало. Эрвин обьясняет насколько ему, мальчишке, сыну учителя, нужно добраться до подвала в разрушенном городе, чтоб выяснить правду о происхождении титанов. И ты понимаешь: у тебя нет права ему мешать. У тебя на него вообще никаких прав нет. Коробка со шприцом и ампулой неприятно оттягивает внутренний карман, а внутри в тугой ком сворачивается тревога.

^^^

Все идёт плохо, даже, скорее, пиздец как плохо. — Эрвин, ты командовать собираешься? Ситуация патовая, они в кольце, отрезанные от лошадей. Их всех скоро перебьют, это вопрос времени. — Нам придётся погибнуть, чтоб дать тебе возможность убить звероподобного. Блять. Блять, Эрвин. Сердце готово нахуй расшибиться о грудную клетку, но твой разум понимает, что командор прав. Это единственный шанс, и он совсем призрачный. Мечты идут нахуй в топку. В детстве ты мечтал, что мама скоро выздоровеет и встанет с кровати. Ты мечтал, чтоб Кенни вернулся, хоть он и бывал невыносим. Ты больше не мечтаешь, но тебе жаль мечту Эрвина добраться до подвала, но в нём достаточно мужества и силы, чтоб отказаться от нее в одном шаге. Ты встаёшь перед ним на колено. — Откажись от своих желаний и умри, — вязнет у тебя в глотке. — Спасибо, — Эрвин улыбается кончиками губ. И глаза у него такие синие, что смотреть больно. Он садится верхом, толкает свою речь, возглавляет отряд смертников и пришпоривает лошадь. Ты хочешь не смотреть, но смотришь до тех пор, пока он не исчезает из виду.

^^^

Каждая секунда твоей блядской жизни вела тебя сюда: на крышу, с которой видно как убегает очередной разумный титан со звероподобным в пасти. На крышу, на которой лежат два, едва живых, тела, а у тебя в руках один шприц. У тебя нет сомнений, вообще ни капли. Разве что пальцы слегка дрожат. Ты замираешь, теряешь счёт времени. Эрвин такой красивый, умиротворенный, тихий. Вечная напряжённость сходит с его лица, оставляя покой и легкость. Ты готов нажать на поршень, но Смит бьет тебя по руке, в которой зажат шприц. Тебя с ног до головы прошибает болью от понимания: у тебя нет права ему мешать. У тебя вообще никаких прав на него. Вы попрощались, он выполнил свой долг, а тебе остаётся ещё убить звероподобную тварь. Ты делаешь укол Армину и оставляешь Бертольда перед его глазами.

^^^

— Я считаю, что следовало спасти Эрвина, — говорит Ханджи. И эти слова преследуют тебя до самих ворот. У тебя забирают его тело для подготовки к погребению, а когда вы с Зоэ остаётесь вдвоём она всаживает тебе кулак в живот: раз, второй, третий. — Сука ты, Леви! Он должен был жить! Он был нашим другом! Что нам теперь делать?! Ты терпишь. Её крики плавно трансформируются: она падает рядом и рыдает навзрыд, ведь ей нельзя больше плакать прилюдно, она теперь командор. У неё дохуя ответственности, и больше нет левого глаза. Ты гладишь её по спине, успокаивая, и предлагаешь сделать чай.

^^^

В комнате пахнет мылом и розами, Эрвин лежит на кушетке, готовый к захоронению. Ты подходишь близко, берешь его за руку: сухая и холодная. На ладони ощущается шрам. Тебя на части рвёт изнутри, как будто в живот напихали молний. Затыкаешь себе рот, пытаясь подавить рвущийся наружу вопль. Грызешь ладонь, что с неё капает, как у Йегера во время неудачных превращений. — Я не успокоюсь, пока не выполню твое задание, Эрвин. Я дал клятву, и не умру до тех пор, пока не выполню ее. Ты видишь его последний раз в гробу, прежде чем закрывают крышку, и ты думаешь, что мог бы его спасти — этого выёбистого блондинчика с голубыми, как весеннее небо, глазами — а ты вдоволь насмотрелся на небо в полетах на УПМ, и уже заебался смотреть на трупы своих товарищей. Ты мог бы его спасти, но он попросил не мешать поехать ему в Шиганшину, хотя если бы ты сломал ему ноги, он не лежал бы сейчас в гробу. Его светлые волосы треплет ветер, и он такой спокойный, каким ты не видел его даже, когда он спал. «Эрвин заслуживает покоя», — бьётся у тебя в голове. И это хоть немного помогает тебе держаться.

^^^

У тебя нет двух пальцев, всё тело в незаживших ранах, синяк на синяке, от боли в глазах темнеет, но когда Йегер показывается из своей звероподобной формы, ты в одно мгновение перебиваешь ему позвоночник и валишься на землю. Жёсткое приземление. Кругом предсмертные крики, жаркая агония, всполохи огня. — Эрвин, — шепчешь ты пересохшими губами. — Всё хорошо, Эрвин. Пронзительно голубое небо лежит над тобой, как громадный океан, и ты, впервые за долгое время, по-настоящему улыбаешься.