синдром эмоционального выгорания

— я первым нашел его! — как заведённый, повторяет сокджин на одном из немногих, проведенном вместе с друзьями, шумном вечере. уже предостаточно выпив, он из раза в раз кладет руку на талию намджуна, пока тот придерживает его за плечо, боясь, что любимого понесет куда-нибудь в сторону, и размахивает последней на сегодня рюмкой соджу перед чужими носами. — я буквально притянул намджуна к себе. точнее... его кофе к своей рубашке, — и звонко смеётся, надеясь на румянец на щеках младшего, но намджуна перестала смущать эта история после четвертого пересказа. а это был... восьмой, наверное. — тогда я зашел на этаж самых крутых редакторов издательства и направлялся к своему начальнику, который сидел на совещании. я должен был получить повышение! представляете, каково идти к боссу перед сдвигом по карьерной лестнице, а в тебя у самого конференц-зала врезается шкаф с горячим эспрессо? помнишь, как я в тот день обматерил тебя? — да... — намджун вздыхает с улыбкой и облегчённо смотрит на экран телефона с назначенной машиной, находящейся ещё в шести минутах от бара. — ты мог бы быть и помягче со мной, я же сразу к тебе с салфетками полез. — ты хотел меня облапать! к тому же твоя салфетка только больше размазывала пятно. честно, я был на тебя так зол, что хотел придушить, — сокджин залпом выпивает соджу, морщит нос от жжения в горле и рюмку прикладывает к груди джуна; пьяный взгляд еле-еле поднимается выше его шеи, устремляясь в блещущие спокойствием глаза возлюбленного, и он наигранно, с ядовитой ноткой лыбится намджуну в ответ. — а ты продолжал улыбаться, словно ничего не произошло. ты влюбился в меня с первого взгляда, ведь так? — абсолютно. помнишь, я тебя три дня по всему издательству выискивал? даже в печать в другой конец района ездил. а ты, оказывается, всё это время от злости пыхтел в офисе на этаж ниже моего. ты же тоже влюбился в меня с момента, как я опрокинул на тебя кофе? — не-а, — джин вертит сильно головой на смех компании друзей, в миллионный раз слушающих одну и ту же историю, после чего лбом падает в его плечо, — я сошел с ума от любви только тогда, когда увидел твои ямочки. и, вообще-то, до сих пор без ума от них. — почему же тогда ты согласился на свидание только с третьего раза? — хотел помучить тебя! из-за тебя мое повышение отложили на полгода, идиот, — джин носом сползает с плеча, и тогда под талию подхватывает намджун, вновь смотря в телефон: ещё четыре минуты. — но ты же получил его. а в честь этого мы съехались и отметили сто дней. помнишь? — помню. как такое забудешь... — уже через силу мямлит сокджин, подчиняясь младшему, который наспех прощается со всеми и аккуратно ведёт его к выходу из бара. 'подышим немного, а потом поедем домой, хорошо? ты нормально себя чувствуешь?' — бормочет он, накидывая на плечи сокджина пальто и выводя на свежий воздух. вместо ответа сокджин говорит в уже влажное от его слюней пятно на свитере намджуна и прижимается крепче: — я всё помню так, словно мы впервые поцеловались вчера... а ты уже успел сделать для меня столько хорошего…я люблю тебя... а ты это помнишь? — да, детка, — джун смахивает мокрую челку со лба джина, убирая ее назад, и начинает высматривать нужную машину на дорожной полосе. — я тоже люблю тебя. сегодня отношениям сокджина и намджуна два года. вечер в баре, конечно, был посвящен дню рождения юнги, но и свою дату они успели отметить, утром этого же дня завтракая двумя шоколадными кексами и обещанием в воскресенье съездить в ресторан, где подают особенно вкусную говядину. у сокджина в планах сделать предложение ровно через год, у намджуна — через полгода, они смотрят друг на друга счастливыми влюблёнными глазами и никак не могут отпустить руки, чтобы элементарно надеть свои рабочие рубашки. как хорошо, что сегодня суббота и намджун может подольше полежать в кровати, рассматривая спящее личико своей любви. жаль, джин не может. пробуждение похмельем бьёт в висок, заставляя младшего подорваться с постели и побежать на кухню за аптечкой с нужными таблетками. сокджин любит приукрашивать историю их знакомства, выставляя намджуна катастрофой с кофе в руках. настоящий рассказ о том, что на самом деле это джин, словно сумасшедший, спешил на совещание и столкнулся с младшим, когда тот только-только отошёл от кофейного аппарата, затерялась в воспоминаниях о первом свидании, поцелуе на середине моста через реку хан, остались на камерах видеонаблюдения в издательстве, в коробках с вещами джина, что валялись по всей квартире намджуна, когда они съехались, и навсегда поселились в тумбочке возле кровати, в маленькой коробочке с полароидами, их любимыми шоколадными конфетами, заначкой с лакомствами для джангу и мона и припрятанными презервативами. начало любовь взяла в издательстве, где и так уже давным-давно цвели и пахли главные отношения сокджина — бесконечная, до какого-то момента взаимная любовь со своей работой. и сколько бы внимания намджун не получал, он знал, что выше нее джин его не поставит. это была слишком длинная и тернистая любовь, чтобы позволить младшему выкрадывать сокджина хотя бы на десять минут из этой суматухи. перенесемся, пожалуй, на год назад, когда нить, держащая всю жизнь сокджина в адекватном состоянии, начала понемногу надрываться.

***

теплое воскресное утро встретило их лица надоедливыми яркими лучами солнца — намджун забыл закрыть шторы ночью, но и как будто не был этому рад. на предложение о катании на коньках на закрытом катке сокджин ответил ворчанием в подушку, но уже через полчаса завёл машину и съехал с парковочного места, иногда поглядывая на довольные глаза возлюбленного. — ты чего остановился? — намджун подлетает сзади и одной рукой хватается за плечо джина, другой — за край бортика, кое-как тормозя. — уже устал? — по работе написали... — в миг зрачки джина, смотрящие в экран телефона, зажигаются миллионом огней, и он, забывая о надетых на ноги коньках и скользком льде под ними, подпрыгивая от радости, вцепляясь в плечи и так еле стоящего намджуна. — дали разрешение на перевод! помнишь, я тебе рассказывал про произведение о господствующей монархии в стране, в рамках которой сын короля и ярый оппозиционер влюбились друг в друга? — конечно! — с такой же заразительной яркой улыбкой соглашается младший. — я могу заняться переводом! и это даже попадет на печать! тираж, естественно, обещают пока маленький, но я точно сделаю из этой работы конфетку, которую будут просить печатать по десять тысяч копий! — он поднимает руки вверх и уже теряет равновесие, но джун ловит его под лопатками и поднимает обратно к себе. однако теперь руки джина снова заняты телефоном, голова — важным разговором насчёт дедлайна, и только губы продолжают бормотать о том, что лежит на поверхности: — это очень важная работа, потому что отправить на печать работы с гомосексуальной линией довольно трудно. я так рад, что всё получилось! — я уже горжусь твоим трудом. — я ещё ничего не сделал, чтобы мной гордиться. как же ты любишь баловать меня, — джин смущается, даже не поднимая взгляда на намджуна, который в свою очередь дырку влюблёнными глазами прожигает в нем. — когда приедем домой, я сразу же начну работать. не терпится сесть за это чудо. — о, сегодня? я думал, ты начнёшь в понедельник, а сегодня у нас будет ещё день. — ох, намджун-а... — наконец-то взгляд поднимается с чата с начальником на уровень глаз джуна. всё та же многообещающая улыбка, его руки почти неощутимо держат за локти, чтобы джин не упал. — хорошо. тогда сегодня ужином занимаюсь только я. или, может, в честь такого события закажем что-нибудь из твоего любимого ресторана? намджун и не пытался встать между джином и его переводами. ведь благодаря трудоголизму сокджина они и встретились? тот кофе, который он на него опрокинул? или джин на намджуна? ах, воспоминания и правда стали замыливаться спустя года. но всё же иногда он брал раунд. — хотя знаешь, — мгновенно заблокировав телефон, сокджин засунул его в карман и вновь посмотрел на намджуна. — и правда лучше начать завтра. на перевод дали четыре месяца, куда мне торопиться? а ты у меня один, — он берет его за руку, отталкивается от бортика и едет вперёд, крепко держа младшего, который — он точно знает — так мягко смотрит ему вслед и старается поспевать. выигрывал, да, бывало... но все равно гораздо чаще намджуна удивляла его особо крепкая привязанность к своим трудам, и также часто это доходило до абсурда. — где ты? — ах, джунни, привет... — щебечет джин, прикладывая телефон к уху и слушая гневное пыхтение намджуна. с той стороны слышно, как стрекочут ночные сверчки, доносится гул редко проезжающих автомобилей. он в одну стопку собирает бумаги на рабочем столе, берет нужную папку и хватает ключи, скорее направляясь к выходу из офиса. — я тут немного задержался… — третий час ночи, сокджин. — и что? засиделся, бывает... ты сам почему на улице, а? намджун гулко вздыхает. — я пришел с издательства очень уставшим и сразу лег вздремнуть, а проснулся только десять минут назад. сейчас выгуливаю мона и джангу. а как ты объяснишь своё отсутствие посреди ночи? — ну, ты же знаешь, что когда я работаю, то не считаю часы... — жалобно скулит джин в попытках выпытать из джуна хоть капельку понимания. — но нельзя же до такого позднего часа сидеть там. — не бойся, сейчас я уже убегаю! — слышно, как сокджин возится ключами в замочной скважине, после чего торопливо бежит по ступеням вниз, громко стуча подошвами ботинок в гробовой тишине здания. — мне дали несколько статей, и я хотел сегодня закончить их все! нашему издательству дали разрешение на публикацию интервью с одной очень известной американской писательницей, и мне, как самому ответственному переводчику, отдали большую часть! она просто невероятная личность, переводить её мысли было одним удовольствием! честно говорю, я даже не заметил, как прошло время! и ещё, кстати... намджун уселся на скамейку, мон и джангу — перед ним, с заинтересованностью наблюдая, как у хозяина глаза слипаются, он каждую минуту зевает и с неподдельным интересом слушает бесконечные восторженные рассказы второго отца. — почему ты решил заняться таким объёмом в один день, а не разделить на несколько? неужели тебе дали такой маленький срок? — нет, просто... — сокджин уже выбежал на улицу и с одышкой продолжил: — завтра у тебя выходной, так? босс сказал, что если я закончу сегодня, то в следующий день могу не выходить на работу и остаться дома. круто, да? — ого, ничего себе... — намджун снова зевнул и расслабленно улыбнулся. — ты это сейчас придумал? — именно, — старший засмеялся. — я и правда не заметил, как наступила ночь, а об этом подумал только сейчас. прости, что задержался. — всё хорошо. я знаю, какой ты трудоголик. привык уже. — вы сейчас в парке гуляете? если подождёшь пять минут, я к вам прибегу. — ещё чего удумал. вызывай такси, лучше поговорим дома. ты ведь ещё и не ужинал? или это уже будет считаться завтраком? сокджин прибегал после таких сильных опозданий, и тогда намджун вновь чувствовал себя победителем. но даже так ни один день в его жизни не был не заполнен любимой работой. и намджуну не давалось повода встать между любимым и очередным переводом. однако какие правила без исключений? и в отношениях они тоже имелись. намджун вполне мог выступить против, если дело доходило до самого настоящего бреда. и такое, к сожалению, бывало нередко. — сокджин-а! намджун, успев насупиться со злости, забегает в ближайший мужской туалет на одном этаже с художественной выставкой, куда они с сокджином пришли в немногочисленный в этом месяце выходной, чтобы расслабиться и хорошенько отдохнуть, и повышает голос настолько, что пара стоящих у раковин мужчин оборачиваются на него с вопросом в глазах. мгновенно покрываясь румянцем, он тихо извиняется и стремительно идет к помещению с кабинками, чтобы прикрикнуть ещё раз: — ким, мать твою, сокджин. я знаю, что ты здесь, а ну вылезай живо! — не смей трогать эту прекрасную женщину, иначе она больше не будет кормить тебя курочкой по приезде в квачхон, — слышит младший бубнёж с дальнего угла, за дверью самой широкой кабинки, предназначенной для инвалидов. в нем ещё и ни капли совести не осталось — с новой силой надувается намджун и наступает грозными шагами. — что за дела?! — намджун возмущается, прижимаясь плечом к двери. — я отвернулся от тебя на пару секунд, и ты тут же исчез. — вообще-то ты был настолько отвлечен рассматриванием каракулей, что даже не услышал, как я тебя предупредил о своем уходе. — ты не предупреждал. — ладно, это правда. — и ты ушел на двадцать минут! — что-то у меня сегодня много косяков, — неловко хихикает сокджин и подпрыгивает на крышке унитаза, когда намджун резко ударяет рукой дверь. — прости, мне написал хосок, что у него возникли проблемы с переводом и... — чт... нет, даже слышать не хочу! — вспыхивает джун, привлекая к себе ещё больше внимания вошедших в туалет мужчин. — у нас сегодня выходной. ты обещал посвятить его выставке, но в итоге что? я снова один, сокджин-а. — я взял себе пару проблемных абзацев, чтобы он не получил по заднице от начальника... прости, намджун-а, — скулит джин, одновременно с этим продолжая пялиться в текст. — он новенький, солнце, ему необходима моя помощь, понимаешь... — я всё могу понять, сокджин, я с тобой не первый день живу, но не те моменты, когда это превращается в цирк. прости, но сейчас я действительно не понимаю, почему ты не мог просто сказать, что тебе нужно время, а решил уйти и бросить меня одного, — резко голос намджуна холодеет, что ни на шутку пугает сокджина — последний вскакивает с круглыми глазами, но прикрывать работу не спешит, ещё раз пробегаясь взглядом по готовому переводу, беззвучно матерится под нос и приводит себя в порядок. — да ладно, малыш, я уже выхожу! — я больше не хочу здесь находится. я буду ждать тебя на парковке. — боже, намджун-а, подожди ты! ссорились, мирились — всё происходило быстро и с четким разбором мотивов, исследованием разных точек зрения (даже если вторая была по-детски глупа, она все равно имела место быть), раздачей крупных порций ответственности и саморефлексией ночью, когда после долгого разговора нужно было уткнуться в свою подушку на самом краю кровати, подальше от проблемы, в которой на самом деле души не чаешь. но это было нестрашно и в какой-то мере забавно рассказывать друзьям в офисе — представляете, мой парень сбежал от меня посреди выставки и двадцать минут в туалете переводил рецензию к детективу. страшно стало потом, когда сокджин прекратил улыбаться, ныряя в работу. 'насладившись' одиноким пробуждением, намджун наконец поднимается с кровати и вальяжным шагом бредёт на кухню, чтобы застать свою любовь за работой ни свет ни заря. мон и джангу кружат под ногами, заставляя следить за собственными шагами, чтобы случайно не споткнуться об одного из них, но эта суматоха вызывает только умиление, засовывает намджуна в террариум с комфортом и особенно домашней атмосферой, которую хотелось романтизировать до такой степени, чтобы потом вдохновиться на новую историю. а может, он уже? — доброе утро, сокджин-а, — джун зевает, оставляя псов с голодными глазами у своих мисок, взглядом пробегается по нескольким кружкам, окружившим ноутбук, и застревает им на макушке, решившей, что больше сил появится, если вздремнуть прямо за столом. сокджин молчит, лёжа на поверхности, и тихо от усталости сопит. намджун нежно спрашивает: — малыш, что я тебе говорил о большом количестве кофе? — это вредно и погубит мое сердце, — бессильно отвечает сокджин, не поднимаясь с собственных локтей. — я помню. — но все равно тебе не жалко свое сердце, в котором живу я, и за утро ты выпил три чашки. надеюсь, ты хотя бы молоко не забывал добавлять, — джун подхватывает кружки одной рукой, а второй проводит по мягким волосам своего парня. прикосновение проводит по пальцам электрический ток — внезапно намджун ловит тревогу, на секунду останавливаясь на месте. — после первой перестал. — сокджин. задумываясь и также быстро выныривая из потока мыслей, младший больше не медлит — он ставит кружки в раковину и спешит обратно к столу, садясь на соседний стул и беря руку возлюбленного в свою. — что с тобой? — он беспокойно спрашивает, как никогда чувствуя, что что-то не так. сокджин тоже чувствует, но отрицать до сих пор в состоянии, из-за чего резко подрывается, поднимая голову и глаза, чью роговицу яркий утренний свет из-за незашторенных окон сильно обжигает, с прищуром возлюбленному показывая, всем своим видом пытается дать понять, что беспокоиться не о чем: — ничего, солнце. просто решил пораньше начать работать, чтобы вечером пораньше освободиться и с тобой время провести, — старший кладет вторую ладонь поверх кисти намджуна и неуверенно улыбается, не веря ни единому своему слову. — ты выглядишь так, словно тебя мучили, — ужасно серьезно отвечает намджун — джин отводит взгляд, смеясь. — ну да, работа — это иногда то ещё мучение, — но улыбка слетает с лица в тот момент, когда пальцы оказываются сильно сжаты в теплых заботливых лапах, а взгляд застывает на зрачках, в которых пульсирует просьба, губами смело озвученная: — малыш, ты устал. может, сегодня возьмёшь выходной и как следует отдохнёшь? но сокджин не возьмёт. вообще-то было странно просить джина о такой услуге — намджун прекрасно знал, какой ответ его ждёт, но все равно надеялся на чужое благоразумие. конечно, падать ему в ноги или брать за ниточки, дабы сыграть качественную манипуляцию, он не собирался, ведь у сокджина всё под контролем. однако джин уже так не считал, каждое утро просыпаясь раньше намджуна и измученным взглядом считая лампочки в большой люстре над кроватью. не хотелось не то что начинать день — не было желания даже поднять руку, чтобы выключить будильник. очередной новый день ложился на сокджина пластом — неприподъемным и удушающим. нередко по щекам текли слёзы от одной мысли, что через пару часов придется начать новый день и без продыху заниматься бесконечными делами, которые, на удивление, больше радости не приносили. переводы были для него всем, но теперь, чувствуя, как работа вытягивает из него все соки, сокджин больше не контролировал свои эмоции — казалось, что теперь эта часть его души живёт от него отдельно, терпя какие-то метаморфозы, которые на пользу ему точно не идут. силы были на то, чтобы вовремя ощутить шевеление по левую сторону и убрать с лица влагу, позволив вот-вот проснувшемуся намджуну лечь на свою грудь. но ступить на порог нового дня, скрепя сердцем, отчего-то уже ненавидя его, — не было. все равно приходилось. — меня понизят в следующем месяце. — что? окружённый собаками, сокджин появляется в гостиной, словно призрак. да и своим внешним видом не напоминал никого живее тени — в какой-то момент, который намджун почему-то смог упустить из виду, его щеки стали в два раза меньше, губы побледнели, а свитер, изначально не являвшийся оверсайз, висел на широких плечах мешком. оторвавшись от книги, намджун серьезно взглянул на своего парня. ни о какой шутке и речи быть не могло — в свете прихожей, из которой ещё в верхней одежде вышел джин, потерянность на лице старшего была хорошо различима. на несколько секунд повисла тишина. — я даже не услышал, как ты вошёл, — сказал намджун. — не уволят, конечно, но до руководителя отдела я теперь вряд ли дослужусь. а надо ли мне вообще это всё? — перебил сокджин, обречённо заглядывая намджуну прямо в душу. огонь в глазах погас, и больше прикрываться яркими полотнами с лишь криво, детской рукой нарисованным пламенем смысла не было. — малыш... намджун не успел встать — сокджиново пальто полетело на пол вместе с ключами, с неприятным скрежетом царапая паркет и пугая псов, сам он — на диван, в объятия младшего. задницей плюхнувшись тому на бедра, не контролируя ни одно свое движения, он уселся боком, дрожащими ладонями накрывая чужие плечи и опускаясь на лопатки, чтобы там сжать в кулаки его футболку, а нос упал в шею, громко всхлипывая. было стыдно — всё-таки он взрослый парень, а плачет из-за выговора на работе за первый, на день просроченный дедлайн, и угрозы понизить до рядового переводчика статеек в дешёвых журналах. но сокджин привык быть лучшим. волоча за собой по жизни синдром отличника, который получил ещё в детстве и который внутри него успел трансформироваться в огромную черную дыру, засасывающую в себя всё и не отдающую взамен хотя бы удовлетворение проделанной работой, теперь он чувствовал себя не то чтобы разбитым — он бродил где-то в своей пустоте, иногда прерываясь на плач. — из-за этого ты так расстроен, сокджин-а? — намджун целует в плечо, мягко ведя ладонью по позвоночнику вниз и пытаясь немного размять ноги, с которых джин не слезает вот уже десять минут. он спрашивает, когда старшего немного отпускает тряска, но, чувствуя, что его накрывает новая волна, начинает тараторить: — прости, боже... пожалуйста, прости, поговорим об этом позже, ладно? только попытайся успокоиться, детка. первая паническая атака не так сильно пугает сокджина, но в ужас и полное оцепенение вводит намджуна в ту же ночь, когда старший от усталости засыпает в считанные минуты у него на плече, держа за руку. намджун лежит ещё долго, думая, многого не понимая, но постепенно приходя к каким-то выводам, тоже пересчитывая лампочки в люстре над кроватью и засыпая только к четырем утра. через полчаса просыпается сокджин, оказываясь больше не в силах спать, принимает эстафету и типичным измученным взглядом исследует каждый миллиметр люстры. 'надо ли мне вообще это всё?' — не выходит из головы, противно давя на виски. джин потерялся где-то среди своих мыслей, не понимая, чему он действительно был расстроен. нет, прогоревший дедлайн здесь ни при чем. в сердце тонет и растворяется без осадка желание работать, которое двигало сокджина вперёд с первого курса. и эту боль терпеть было невозможно — ближе к семи утра глаза снова становятся влажными, приходится торопливо провести по темным кругам под ними запястьем и перевернуться на бок, чтобы носом уткнуться намджуну в спину. первая паническая атака ничему джина не учит, и младший не возникает, сам до конца не осознавая, что происходит. но с каждым днём картина становится яснее — сокджин больше не рассматривает люстру и до пяти утра листает тикток; сокджин просыпает всё на свете и завтракает ближе к шести вечера; у сокджина появляются страшные мешки под глазами, а все брюки становятся велики; сокджин приходит с работы поздно и садится рядом, за вечер не говоря ни слова, потому что рассказывать нечего — весь день был убит на попытку перевести хотя бы страничку; сокджин устал, и это написано на его изувеченном разочарованными вздохами начальника и тремя кружками кофе в день лице, сегодня ночью сокджин опять плакал, и последние разы намджун слышал, с разрывающей душу болью держа глаза закрытыми и притворяясь, что спит. на первой панической атаке они не прекращаются, и, предшествуя очередной, намджун решает больше не молчать. — добрый вечер, а офис переводчиков ещё не закрыт? намджун мило улыбается охраннице, терпя ее недоверчивый взгляд, изучающий его внешний вид. на замену домашних спортивных штанов хотя бы джинсами он решил времени не тратить, ныряя в зимний пуховик и беря с комода ключи от автомобиля, в итоге припаркованного прямо у входа в здание. часы показывали время далеко за одиннадцать вечера, а крупицы терпения, заключённые как будто в песочные часы, одна за другой падали вниз, отсчитывая время до нервного срыва. — этаж? — грубым тоном спросила женщина. — четвертый. — не закрыт, там, вроде, последний человек остался. — о, слава богу, — с облегчением вздохнул намджун. — можно пройти туда? мне кажется, там как раз мой человек сидит, забрать его надо. она одарила его безучастным взглядом. — пропуск. — конечно, — намджун полез в карман и уже через секунду рванул к ступеням, на четвертый этаж, ведь точно знал, кто его там ждёт. а может, и не ждёт — было кристально плевать и хотелось скорее преодолеть расстояние в несколько этажей и увидеть лежащую на столе макушку, никак не отреагировавшую на звуки шагов, а затем и возглас, который донёсся уже из коридора: — сокджин-а! — в голосе вели борьбу возмущение и беспокойство. намджун шел вперёд, про себя считая от одного до десяти уже по двадцатому кругу, чтобы хоть немного успокоиться и прекратить чувствовать злость. сейчас она была ни к месту, сейчас от него требовались совсем иные эмоции. — зачем ты пришел? — так же, как и охранница, безынициативно бросил сокджин, не намереваясь подниматься со своих локтей. на одной половине лица он лежал, другая была освещена одним только светом с экрана компьютера — весь офис пребывал во мраке, поэтому, собрав по дороге бедрами несколько кресел и под нос отматерившись, намджун остановился у него за спиной и на тяжёлом выдохе ответил: — издеваешься? уже практически полночь, твой телефон выключен, а нахожу я тебя здесь, хотя рабочий день закончился ещё четыре часа назад, — он рычит и снова набирает побольше воздуха, начиная считать по новому кругу. — и что? — сокджина было почти не слышно — казалось, что если сейчас заденет ком в горле, то точно разрыдается, а объективных причин на это не было. вообще, никаких причин, чтобы проявлять хоть какие-то эмоции, он больше не видел. — я часто возвращаюсь домой поздно, потому что не могу оторваться от работы. — хочешь сказать, сейчас все твое внимание приковано к очередному переводу? — обретая хоть какой-то покой, намджун оглядывается, взглядом натыкается на соседнее рабочее место и идёт к нему, чтобы увезти оттуда кресло. — ну типа, — сокджин поднимает кисть руки и нажимает на рандомную клавишу. — работаю. — боже, сокджин, но ты же... — младший даёт себе секунду, чтобы подобрать нужные слова. — в таком состоянии ты не мог остаться здесь, чтобы продолжить работать. — не мог... — он спокойным тоном повторяет, нажимая клавиши дальше. — а в каком же я состоянии, намджун? — не знаю. но тебе точно становится с каждым днём всё хуже и хуже, и я не понимаю, почему ты это игнорируешь. — наверное, потому что пытаюсь что-то исправить, доказать самому себе, что я ещё на что-то годен. сегодня мне сказали, что переводы стали похожи на гугловские. они сухие и типичные, совсем изменились. но это ладно, я просто перестал стараться. лень и все такое, да? — джин слабо ухмыляется, чувствуя, как намджун садится рядом и кладет свою вечно теплую ладонь на его свободный локоть. комок в горле становится до жути большим, вызывающим на нервной почве рвотные позывы. — сегодня уже месяц, как я должен был закончить перевод романа об айдоле и его муже продюсере, чью любовь пытались рассорить. мне остались три последние главы и одна ночь, чтобы все закончить. но я не могу. почему не могу? это связано с моим состоянием? — он приподнимает голову и на намджуна переводит стеклянный взгляд, режущий душу младшего наживую. — так какое же у меня состояние, намджун-а? — щеклнув enter, сокджин привлек его внимание к экрану монитора, где среди беспорядочного набора символов было напечатано 'помоги мне'. — так больше не может продолжаться, — намджун бессильно прикрывает глаза и прикладывает пальцы к переносице, начиная усиленно массировать. — ты плохо себя чувствуешь, и я надеюсь, ты уже убедился, что перегрузка тебе не поможет вновь встать на ноги. пойдем отсюда. он берет сокджина за руку и резко поднимается, тянет за собой, чему джин, на удивление, легко поддается. но стоит им снова встретиться взглядами, стоит намджуну опять почувствовать на себе всю тяжесть, выходящую только через с болью смотрящие на него глаза любимого, и на несколько секунд остановиться, с ужасом представляя, что их ждёт дальше, сокджин говорит: — мне кажется, самая важная часть меня умерла. ты же не оставишь меня одного с этой трупной вонью? — ну, что за вопросы? — джун притягивает к себе, на плечо укладывая чужую голову и почти сразу чувствуя, как оно начинает намокать и заглушать чужие всхлипы. — я буду рядом. просто пообещай, что не сдашься. — у меня нет сил бороться. — ты самый сильный человек, с которым я когда-либо был знаком. ты справишься, сокджин, и я сделаю всё, чтобы помочь тебе с этим. и сокджин говорит ему спасибо. правда, не словесно, но показывает всем, чем может, — за руку держит крепко и, пытаясь с глаз стереть дымку апатии, на намджуна смотрит преданно всю ночь, вилкой скребя по тарелке с поздним ужином и наблюдая, как тот, сонно зевая, рыскает по сайтам в поисках лучшего психотерапевта сеула. это была первая ночь (почти утро, потому что лечь в кровать у них получилось только ближе к четырём), когда сокджин уснул... правильно, наверное? не потому что мозг отключился внезапно, не выдержав от усталости, не после таблетки снотворного, не с телефоном в руках и в сотый раз прокручивающимся тиктоком. джин заснул, поговорив с джуном обо всём, что терзало душу долгие мучительные месяцы, — впервые так честно и открыто. нет, конечно, врать друг другу они не привыкли, но и затрагивать такие душещипательные темы, обсуждать которые было тяжело, ведь от одной мысли, через какие душевные терзания проходит вторая половинка, хотелось пустить слезу беспомощности. они говорили, словно не были полгода в отношениях и узнавали друг друга заново, ощущали себя как парочка, обитающая на фикбуке в жанре hurt/comfort. намджун держал за руку, большим пальцем поглаживая костяшки сокджина и вызывая на его лице улыбку, которая теперь появлялась так же редко, как комета хейла-боппа над людским небом; намджун глядел так, словно сердце отдаст за покой сокджина не только душевно, но и материально — хоть сейчас подписывай документы на донорство главного сосуда в организме, гоняющего кровь; намджун молчал, но не потому что не знал, что сказать, — он понимал, что сейчас сокджину нужно выговориться. умение слушать — наверное, из-за этого сокджин тогда влюбился. садиться на уши людей он любил, но видеть в их глазах интерес и отдачу редко когда получалось. а джун, благодаря тому, что знал, какая его парень болтушка, в момент чужого затишья быстро определил, что что-то не так. но сейчас, вновь беспрерывно слушая, как джину жаль, что, оказавшись на вершине, он резко полетел вниз и вот-вот был готов разбиться о голый асфальт и растечься по нему кровавой беспомощной жижей, если бы сегодня намджун не забрал его домой. он понимал — его сокджин всё ещё с ним. и он никуда не исчезал, а лишь выгорел. — звони. — намджун-а, ну, может, я ещё смогу... наткнувшись на суровый взгляд младшего, сокджин сглотнул и разблокировал телефон, сразу же зашел в телефонную книгу и нашёл в последних набранных номер начальника. — я понял, ладно, — он вздохнул, начиная считать гудки, и грустно ухмыльнулся, увидев на чужом лице улыбку. намджун поднялся из-за стола и отошёл к окну, чтобы из ящика под подоконником достать собачий корм и наконец-то покормить голодных псов, послушно сидящих у своих мисок. но сначала он раскрыл шторы и пустил внутрь кухни лучи утреннего солнца, которое впервые за несколько дней смогло выйти из-за туч и которое, правда, уже через пару часов вновь скроется за горизонтом. встать в два часа дня стало лучшим решением за последние дни. — здравствуйте, сонбэнним... — более бодро начал сокджин и тут же запнулся, услышав свежую порцию возмущений с того конца провода. голос затвердел, он внезапно перебил: — конечно, сонбэнним, я бы мог с этим разобраться, но позвонил я по другой причине. мне нужен больничный. на весь декабрь. намджун мягко улыбнулся, слушая разговор и заливая кипяток в обе чашки с заварочными пакетиками. солнце отражалось в горячей воде, символично ярко светило, ослепляя джуна, и обещало, что дальше будет лучше. сокджин действительно прекратил работать. точнее, как он понял потом, работу он забросил ещё пару месяцев назад и погрузился, словно в медленно убивающие зыбучие пески, в рутину, конца и края которой видно не было. конечно, сон не восстановился, а дурные мысли не вышли из головы в то же мгновение, когда он получил свой больничный, но, почувствовав на своих плечах чужие теплые ладони, на макушке — мягкий поцелуй, он понял, что конец (или, может, край) где-то вдалеке все же светится ярким синим огоньком, идти к которому, возможно, сил и не было, но желание вдруг появилось. а джин прекрасно помнил, как желание заполучить что-то двигает им, поэтому взглядом вцепился в него и от всего ослабевшего из-за мучительной апатии сердца пообещал себе, что вечер, когда намджун спас его, станет для него началом восстановления. новым началом для них.

***

— как прошел приём? январь оказался необычайно теплым и сухим для сеула. дождавшись, когда сокджин залезет на соседнее сиденье и захлопнет дверь, намджун взглянул в стекло заднего вида, приглядываясь, удобно ли выезжать с парковочного места, и повернул ключ зажигания. — всё отлично. — правда? прям отлично? аккуратно выехав и направив автомобиль к дороге, младший наконец-то обернулся к джину — всего на секундочку, но этого времени ему хватило, чтобы разглядеть очертания счастливой улыбки, скрыть которую ему было не по силам. подхватив ее, джун тоже улыбнулся и вновь обратил внимание на дорогу, готовясь пройти через контроль и выехать на проезжую часть. — правда, прям отлично, — передразнивает сокджин, приоткрывая окно и выставляя лицо навстречу прохладному зимнему ветерку. — на каждом приеме с ней мы обсуждаем слишком много тем, так что я не могу рассказать тебе что-то конкретное. да и я сам собирался сначала обдумать это. прости. — не нужно, если ты не можешь. я же понимаю, что вы копаетесь в твоей голове, чтобы привести тебя в норму. этой информации мне достаточно, чтобы беспокоиться о тебе меньше. — уо-о, намджун-а, — джин накрывает кисть младшего, лежащую на ручке переключения передач, своей ладонью и на момент встречается с ним взглядом. происходит столкновение с такой же силой, какая есть у двух врезавшихся друг в друга плюшевых медведей, которое приходится тут же оборвать, чтобы не отрывать его от дороги, и сокджин продолжает: — но есть несколько выводов, которые я смог сделать на нашем последнем приеме. — так, я слушаю. — во-первых, мне вряд ли хватит одного курса психотерапии. я хочу продолжить встречаться с психологиней. что думаешь? — он косится на младшего, не видя ни одной сомневающейся эмоции на его лице. джун кивает головой: — конечно, если тебе нужно, то ты должен продолжить посещать приемы. почему ты спрашиваешь моего мнения, если дело касается только твоего здоровья, м? — и кривит бровь, лишь боковым зрением оглядывая джина. — потому что тебе не повезло в отношениях и у твоего парня хронические проблемы с принятием решением. так что у тебя нет выбора — ты должен решить все за него, — старший складывает руки на груди, закатывая глаза, и на светофоре получает смазанный чмок в щеку. она в мгновение розовеет. — главное, чтобы тебе помогало. — мне помогает, — джин вновь отвлекается на сменяющиеся картинки за окном, выдыхает куда более спокойно: — спасибо, что нашел ее для меня. — это меньшее, что я мог для тебя сделать. и замолкает, оставляя второй пункт на потом и давая им возможность преспокойно насладиться ужином, прогулкой с собаками, во время которой было так прекрасно бродить по заполненному людьми парку, держась за руки и обсуждая недавно начатую намджуном работу; завершить вечер должен был долгий душ, секс, с момента начала лечения джина ставший куда нежнее и больше удовлетворял их хотелки, снова душ и недолгое молчание в постели, данное намджуну для прочтения книги, а сокджину — для строгих двадцати минут тиктока. а иначе снова плохо спать начнет. — и, наверное, во-вторых, — вдруг продолжает сокджин, откладывая телефон, — я хочу уволиться из издательства. он переворачивается на бок, под щеку подкладывая подушку и взгляд обращая на намджуна, который от внезапности заявления сменяет пару тысяч эмоций и в итоге вставляет в книгу закладку, закрывая ее и отвечая: — если ты до конца уверен, то я тебя готов поддержать. — в этом и дело, намджун-а, — досадно стонет старший, носом зарываясь в пахнущую лавандовым кондиционером наволочку, не сразу замечая, как намджун тоже ложится на бок и ладонь кладет на его крепко сжатый кулак. — я не знаю. нет, то есть, я понимаю, что мне будет лучше, если я уйду оттуда, потому что больше... больше не смогу заниматься этим как раньше? моя сильнейшая мотивация находиться там и целыми днями переводить страничку за страничкой очередного бестселлера умерла. я довёл себя до такого состояния, и кроме как оставить в покое эти угольки и пойти дальше, пытаясь найти себя в чем-то другом, я не могу ничего сделать. мне жаль, но я выгорел. полностью. до конца. попытался высунуть нос из подушки сокджин уже тогда, когда оказался в объятиях намджуна. и снова младший мягко гладит его спину, снова его сердцебиение успокаивает и заставляет ураган непонятных, серых мыслей уняться; снова он оказывается в нужное время в нужном месте. а конкретно — в душе джина, бережно проводя там генеральную уборку. — я понимаю тебя. — но сейчас увольняться с работы... разве я уже не слишком стар для таких решений? — услышав смешок, сокджин вздохнул: — ты знаешь, что я имею в виду. — знаю. нет, никогда не поздно уйти из места, в котором тебе плохо, чтобы начать новую счастливую главу своей жизни. — какое-то время я буду безработным. — ты проходишь реабилитацию, сокджин-а. естественно, тебе нужно будет время, чтобы найти себя и начать заниматься тем, что тебя действительно радует. ты боишься, что я не смогу дождаться тебя? — боюсь, — внезапно затрясся джин. — я стану твой обузой, тебе придется обеспечивать нас обоих, потому что я однажды не справился со своими эмоциями. — ты человек, сокджин. со своим спектром эмоций, набором чувств, без плана, как их использовать. сегодня ты чувствуешь себя хорошо, завтра — плохо, послезавтра хочешь покончить с собой, а на следующей неделе — планируешь поездку в италию на лето. мы хаотичны и влюбляемся в чужие хаотичные совокупности настроений, зная, что начало каждого дня решает, насколько сегодняшние переживания будут отличаться от вчерашних. думаешь, я смогу разлюбить тебя, если сегодня и, возможно, ближайшие дни твой страх остаться без любимой работы окажется сильнее, чем остальные чувства? — думаю. — не думай. помимо хаотичности настроений в нас есть и стабильные установки характера. я знаю, что ты сильный, что ты не сдашься, куда бы страх не завел тебя. ты уже столько сделал, чтобы не потерять себя. я горжусь тобой, люблю тебя и хочу, чтобы ты чувствовал к самому себе то же самое. ну, солнце... — нахмурив брови и мягко улыбнувшись, намджун слегка приподнял голову, чтобы губами зарыться в волосы старшего и оставить там поцелуй, — я всегда буду рядом. помнишь? я же обещал. — спасибо, намджун-а, — уже спокойнее выдохнул джин, на его лопатку уложив руку, и без желания высовывать нос из чужой футболки продолжил: — я тоже люблю тебя и даже готов посоревноваться, что в разы больше, чем ты меня. — этот спор будет вечен. — и почему я так редко говорю, что ценю тебя? намджуну потребовалась всего секунда раздумий, чтобы дать ответ: — потому что ты доказываешь это поступками. и порой это бывает ценнее, чем просто слова. джина это заставило задуматься настолько, что на следующий приём он принес эту тему на обсуждение с психологиней. на протяжении всех отношений с намджуном его не отпускала мысль, что он недостаточно внимателен к своему парню. сначала это было удобно спихивать на занятость. но что теперь? с работы он уволился на следующий день после разговора — позвонил обсудить этот вопрос с начальником прямо в аптеке, в очереди за своими препаратами — и теперь целыми днями сидел дома, читая всю коллекцию книг, написанных намджуном и принесенных им из издательства, смотря научпоп на ютубе и пробуя готовить на кухне некогда двух трудоголиков, которая раньше никогда не дымилась чем-то вкусным. саморазвитие и попытка в кулинарию стали для джина отвлечением, результатом которого он всегда пытался порадовать намджуна. хотя бы немного, чтобы прекратить чувствовать вину за свое положение безработного и пособия, получаемые каждый месяц. — намджун-а! сначала намджун был готов обидеться на полное игнорирование его прихода домой. сняв пальто, пострадавшее из-за дождливого мартовского вечера, и спрятав обувь в небольшой шкафчик под зеркалом, он несколько секунд чесал уши запоздало встретивших его псов, после чего наконец услышал заветный сокджинов возглас, доносящийся с кухни. улыбка тут же поползла по лицу, выставляя обиду на порог, а ноги, после целого дня на работе ноющие ужасно, сами пошли по коридору, навстречу сладкому запаху. — привет, дорогой, — сокджин бросил кондитерский мешок на стол и побежал к остановившемуся в дверях младшему, чтобы аккуратно обнять его, не касаясь перепачканными в креме руками, и глубоко поцеловать, дождавшись, когда намджун прочувствует глубину момента и поддастся моменту и положит на его талию руки, приобняв. — прости, не смог встретить, — он пожимает плечами, своей довольной улыбкой ослепляя намджуна и вызывая в нем огромное желание поцеловать ещё два миллиона раз, — хотел поскорее закончить, но, похоже, все равно не успел. не мог подольше ехать? — извини, сегодня на злобу дня пробок оказалось в два раза меньше, чем обычно, — язвит джун, за что джин ему пачкает нос, проводя указательным пальцем прямо по кончику и злобно хихикая. — уже неважно. вот, смотри, что у нас сегодня на ужин, — старший разворачивает их, словно в вальсе, открывая намджуну обзор на захламленный посудой стол, в центре которого стоит не до конца украшенный торт. и правда, конструкция стояла кривовато, была небрежно обмазана кремом грязно-розового цвета — рядом валялся мешок с зеленым кремом, который потом должен был превратиться в двух лягушек — и не тянула на профессиональное творение, но намджуна торт поразил до раскрывшегося рта. сокджину это не могло не льстить, поэтому, чмокнув его в щеку, он гордо заявил: — сам испёк! сегодня утром мне в тиктоке попался рецепт торта, я сразу же позвонил маме и спросил, не может ли она отдать мне какие-нибудь принадлежности для того, чтобы испечь его. я знал, что она тоже пробовала и купила кучу всяких вещей, но процесс не пошёл. съездил, забрал и начал готовить, — он перевел взгляд на часы, светящиеся зелёным на небольшом экране на микроволновке. — пять часов с этим маялся и ещё не закончил. хочу ещё конфетами украсить, но за ними нужно в магазин идти. сходишь со мной? если честно, в тот момент намджун не до конца понимал, о чем тараторит сокджин. один его голос, быстро и так эмоционально рассказывающий о желании приготовить торт, завораживал, напоминал, как было полгода назад, и давал наконец понять, что всё налаживается. младший посмотрел на сокджина так, словно не видел его последние несколько лет, чем его немного испугал, и мягко ответил, дотрагиваясь испачканным кончиком носа до джинового: — хоть на край света, — и снова поцелуй, ещё более чувственный и нежный, чем при встрече, после которого последовало: — я рад, что ты чувствуешь себя лучше. ведь это так? — клянусь, как сейчас, мне хорошо впервые за полгода. спасибо, что ты... — тебе необязательно благодарить меня каждый день, детка, — намджун обнял, укладывая подбородок на плечо старшего. — улучшение твоего состояния стоит гораздо дороже, чем слова благодарности. и я это получаю, становясь самым счастливым человеком на свете. сокджин обязательно вернётся к себе. душевные скитания закончатся, таблетки больше не понадобятся, психологине он однажды скажет последнее 'до свидания!' с пониманием, что ему стало лучше, но намджун и желание жить ради любимого дела останутся. намджун, видящий его насквозь, точно не знающий, что сокджину нужно, но всегда готовый выслушать, приходящий вовремя и утешающий столько, сколько требуется, будет идти рядом, держа за руку, рассказывая о своей новой идее с безответно влюбленным парнем, в организме которого развивается страшная болезнь с распускающимися внутри тела цветами, и обещая, что дальше будет лучше. и оно будет. ему незачем врать. сегодня сокджин живёт. да, уже не с ежедневными бесконечными переводами книг, статей журналов, рецензий и прочего. да, он лишился того, к чему стремился долгие годы и что пытался удержать, думая, что это его увлечение до конца жизни. но сегодня сокджин знает, что у него есть достаточно шансов, чтобы проявить себя в чем-то новом. сегодня, после вечеринки, когда намджун его пьяного дотащит до кровати, он обязательно сокджину скажет, что семья его дяди летом собирается в сша и племяшку необходимо обучить английскому, и предложит подумать насчёт репетиторства. на следующий день, утром вместо кофе выпивая таблетку анальгина, он точно вспомнит и решит заняться этим, найдя в своем расписании с подработкой, где он занимается переводом субтитров к сериалам и фильмам с английского, времечко, чтобы уделить его родственнице своего жениха. ах, жениха? нет, сначала бы накопить с подработки хотя бы на самое дешевое колечко из ювелирки с соседней улицы. полгода же ему хватит? сегодня сокджин живёт. и будет жить ещё долго, зная, что выбраться можно из любой задницы. а намджун ему обязательно поможет.