К чему приводит игнор

      Серёжа вновь просыпается посреди ночи. В холодном поту, со сбитым дыханием, нервно оглядывается по сторонам. Мрак. Сплошной мрак. Не видно даже собственного тела. Ни рук, ни ног, ни стереотипного в таких описаниях кончика носа. А об окружающих его вещах и говорить нечего — темным-темно.       Но несмотря на невозможность что-либо видеть, он способен чувствовать, слышать нечто. И это «нечто» на самом деле, нечто конкретное. Чужое присутствие. Даже не личности, это существо. Темное как сама дьявольская душа; как сам мрак в своей истине, непроглядный и липкий, затягивающий в свои глубины, в которых нет места малейшим лучикам света.       Оно сидит в этой тьме. Нет… оно и есть вся эта тьма. Вся комната: от кирпичей и побелки, до мебели и ковров — все, что здесь есть, пропитано дьявольском мраком. Куда не посмотри, постарайся прищуриться, будто дикий зверь внимательно высматривай что-то далеко — и не увидишь, но почувствуешь. Будто дыхание, или слабое шуршание перьев. Ты отворачиваешься от этого, пытаешься больше не смотреть — вдруг показалось. Но оно уже с другой стороны.       Стоит и смотрит прямо на тебя. И ты знаешь это, ощущаешь этот взгляд, и он точно направлен в твою сторону! Точно смотрит на тебя. Он опасен, до дрожи пугающий, этот взгляд.. смотрит прямо в душу и сразу со всех сторон. Видя тебя всего в этой темноте, каждую дрогнувшую мышцу лица, шевеление дрожащих пересохших губ, со всех сторон и ракурсов. Серёжа знает, чего оно ждёт.       Так сильно пугает своим присутствием специально, чтобы получить реакцию; чтобы рыжик неуверенным, испуганным голосом спросил: «Птица, это ты?»; чтобы не игнорировал его существование; чтобы посмотрел прямо в глаза, как живому человеку. Но Серёжа держится. Старательно делает вид, что ничего не замечает. Не слышит этих шорохов, не чувствует этот убийственно-больной взгляд холоднокровного убийцы, и не боится всего этого.       Дрожащая рука тянется к тумбочке, стараясь на ощупь, и максимально тихо достать пластинку с таблетками. Разумовский знает, если не поторопиться, это существо начнёт говорить. Что-то устрашающе рычать прямо в его голове, а потом медленно-медленно, словно желая только больше напугать, начнёт подходить ближе. Сужая пространство вокруг жертвы, перекрывая ходы к бегству. Точно как дикий зверь, загонять в угол.       Голос будет становиться громче, переходя в крики, похожие на карканье вороны. А потом, это существо прикоснется к нему, своими большими чёрными когтями вопьётся прямо в горло, и тогда настигнет бедного парня смертельная участь. Не получиться ни убежать, ни сделать вид, что ничего не происходит. Он заставит посмотреть на себя, заглянуть в свои пропитанные злобой янтарные глаза, испытать настоящий ужас и сойти от него с ума!       И как только, все ещё непроглядная чернота, начинает надвигаться на Разумовского, он рывком хватает найденные таблетки и закидывает в рот сразу три штуки. Закрывает руками уши, зажмуривает глаза и нервно считает до десяти, пытаясь забыть о чужом присутствии в его спальне.

..девять, десять!

      В комнате слышится гул ветра. Окно открыто настежь, благодаря чему в помещение пробирается холод осенней ночи и колышет тёмные шторы. Серёжа открывает глаза и, на сей раз, они быстро привыкают к темноте. Теперь он все видит. Комната хоть немного освещена светом луны и этого вполне достаточно. Парень быстро осматривается. Никого. Никого, кроме него самого..

***

      Разумовский давно перестал видеть в Птице хорошего друга. То-ли дело в пернатой твари, чьи цели и интересы, по мнению Сергея, аморальны и переходят все рамки допустимого; то-ли дело в нем самом. Где-то глубоко уже упокоилась злость к старым обидчикам, которым так яро хотел отомстить Птица. Он постоянно подговаривал парня на недобрые действия, аки дьявол искуситель, поставивший себе цель завести невинную, чистую душу, на путь истинного зла. По-крайней мере так это выглядело для Разумовского. Ворон же считал, и кажется, даже сам себя в этом убедил — что все это, только им во благо, и что его намерения абсолютно справедливы, пусть и столь радикальны.       Пережив несколько скандальных истерик с воображаемым существом, Серёжа начал думать так: «Я тебя породил, я тебя и уничтожу!» А как можно уничтожить галлюцинацию? Специальными таблетками и.. игнором. Парень свято верил, что если он перестанет обращать на Птицу хоть какое-то внимание, то рано или поздно это станет своеобразной привычкой, благодаря которой, отсутствие Птицы рядом, станет как нечто само собой разумеющееся, и он попросту пропадёт. А таблетки, собственно, должны просто усилить эффект, ускоряя процесс. Вполне разумный план, как ни крути.       По-началу Птица реагировал на это скептически и даже смеясь. Он был уверен, что его птенчик и двух дней не продержится, не сможет игнорировать назойливое создание так долго. Но думать так, было непростительной ошибкой, что в последствии заставила пернатого занервничать, ведь Серёжа действительно не обращает на него никакого внимания вот уже целых четыре дня. Однажды, Птица решил, что нужно действовать, и как-то прекращать весь этот цирк. И вот, когда Разумовский что-то старательно писал за рабочим столом, Птица резко напрыгнул на него сзади, ещё и зарычал устрашающе — хотел таким образом напугать, чтобы вызвать какую-то реакцию.       Разумовский вздрогнул, но не обернулся, а потом вообще как ни в чем не бывало продолжил работу сделав вид, будто совершенно ничего не произошло. Птица возмутился.        — Все таки игнорируешь меня, да? Думаешь, что сможешь вот так просто от меня избавиться?! — Он начал агрессивно рычать почти переходя на крик, но Серёжа не оборачивался. И только Птица успел заметить, как парень что-то проглотил — резко провалился в темную бездну, потеряв своего птенчика где-то там, снаружи. Это был первый раз когда Сергей принял таблетки. К слову, достаточно эффективные, поначалу.       Со временем Птица начал злиться. Очень сильно злиться, ведь Серёжа не поддавался совершенно ни на какие провокации, и все так же упорно делал вид, что Ворона не существует. С приходом этой невыносимой злости, потерялся контроль над собой. Теперь Птица действительно начинал пугать. Угрожать. Пытаться ударить или ранить. Сделать что угодно лишь бы упрямец наконец обратил на него внимание. Но все тщетно.       Он стал появляться ночью, словно призрак или демон ищущий жертву для питания своего голода человеческим страхом. Он превращался в чудовище желающие только крови и плоти, чем действительно пугал, но даже тут Серёжа не смотрел на него, игнорировал. Пихая себе в глотку эти чёртовы таблетки, надеясь, что Птица не найдёт способа им противостоять. Старательно не замечая тот факт, что продолжительность их действия — постоянно уменьшается.       Было страшно. Очень страшно. Но отступать уже поздно. Нужно хотя бы постараться довести это дело до конца, хоть ненадолго избавиться от этого создания, чтобы хотя бы одну ночь проспать спокойно! Разумовский так просто не отступит, и Ворон это уже понял. Но к его счастью, в безумной, пропитанной злостью голове возникла одна идея, которая точно заставит парня посмотреть Птице прямо в глаза. Он окончательно решил применить физическую силу, сотворить нечто жестокое, опасное, и плевать на то, как далеко придется зайти. Пернатый принял решение.

***

      Сергей утром не проснулся. Вернее, проснулся только ближе к обеду. Почему-то его будильник сегодня не сработал. И парень с ужасом осознал, что опаздывает на одно небольшое, но важное мероприятие. Его пригласили в качестве почётного гостя. Резко вскакивая с кровати Разумовский судорожно, на ходу выполняет все утренние действия, автоматически забив на потребность позавтракать. Он вообще обо всем забыл.       В спешке натягивая на себя костюм, и стараясь хоть немного аккуратнее причесать волосы, Разумовский даже не взял с собой свою выходную сумку, в которой всегда лежит самое важное. Он схватил телефон, и побежал к входной двери. И вот уже проворачивая ключ в замке он замирает. Что-то не так. Хватает секунды чтобы все понять, и рыжик резко вылетает в дверь стараясь закрыть её как можно быстрее. В маленькой щелке между дверью и дверной рамой он заметил пару чёрных пёрышек и ещё быстрее рванул вниз по лестнице.       Пока Серёжа среди людей, он знает — Птица его не тронет. Тем более, по возвращению домой, для избежания нападения исподтишка в его сумке всегда есть запас таблеток.

Вот только сегодня, Сергей в спешке оставил эту сумку дома…

***

      Как и ожидалось, этот вечер не представлял из себя ничего интересного. Пусть Разумовский и опоздал, его все равно были рады видеть. Дальше следовали скучные таскания по различным офисам, для демонстрации работы представителей определённой компании; обычные разговоры, скрытые под деловые конфиденциального характера; а в конце, вечер в ресторане с несколькими личностями. Это все скучно и обыденно, пусть и помогало отвлечься от нехороших мыслей и проблем.       Когда это мероприятие закончилось, все разошлись и распрощались друг с другом, Серёжа наконец остался наедине. Неспешно идя домой он вдруг вспомнил, что стоит принять лекарство. Но.. секунда осознания, и разум охватывает паника. Он же не взял эту гребанную сумку с таблетками! Парень резко остановился. Вариантов было немного. Людей рядом становится все меньше и меньше, и если Сергей останется на улице один — добром это не закончится; но чем быстрее он дойдёт домой, тем быстрее его настигнет Птица уже в собственном жилище. Что делать?       Пойти в аптеку и купить этот препарат без справки от врача — нельзя, а она, естественно, тоже валялась где-то в той сумке. И получалось так, что если он останется стоять на месте — ему пиздец; и если он пойдёт домой — ему пиздец. Выбор из двух вариантов с одинаковым исходом.       «Выбирай, Серёженька» — Сказал он сам себе, злясь на свою рассеянность. И все таки, он решил идти. Намного медленнее, намного осторожнее, но идти. Когда ты хочешь чтобы время шло подольше, оно, по закону подлости, наоборот пролетает как комета на ночных небесах. Вот и сейчас, Серёжа и опомниться не успел, как оказался у своего подъезда, хоть и так сильно старался идти мучительно медленно.       Но благо, за это непродолжительное время, он смог себя немного успокоить. Всего-то нужно быстро открыть дверь и добежать до тумбочки на которой лежат спасительные таблетки. И все. Ничего сложного. Только вот страх с каждым последующим шагом нарастал, расползался в бедной головушке, заставляя трястись как бездомный котик в январскую вьюгу. Глубокий вдох, и выдох. Он нервно повторяет это, стараясь успокоиться. Медлить нельзя, нужно делать все быстро, и не дай бог, не стоять на месте.       Из-за трясущихся рук сложно метко достать ключи и попасть ими в замок, но Серёжу пока успокаивает тот факт, что ничьего присутствия рядом он не ощущает. Словно Птица сейчас спит, и не воспользуется этим выгодным моментом. Разумовский врывается в квартиру и бежит в спальню. Вроде все прошло хорошо, и вот она заветная тумбочка. Ещё пару шагов, секунд на принятие лекарства и можно будет выдохнуть спокойно! Но..

Таблеток на тумбочке не оказалось

      Сергей застыл в парализующем ступоре. Черт. Дело плохо. Он же точно помнит, что ночью оставил их здесь, они не могли просто так исчезнуть! Разве только если кто-то их забрал.. Эта мысль прервалась громким рыком позади. Источник этого, пробирающего до дрожи звука, начал приближаться. Обернуться страшно, да и невозможно, тело просто онемело. Не пошевелиться. Разумовский чувствует как чужие руки с острыми когтями ложатся ему на плечи и слабо сдавливают прижимая к себе.       Мысленно парень начинает повторять себе, что всего этого нет; что ему кажется; что Птица просто плод его фантазии и сейчас испариться, стоить только этого захотеть. Все ещё пытается его игнорировать, что очень и очень злит Ворона. Одна рука пернатого спускается к талии еле сдерживаясь чтобы не впиться когтями в кожу. Но не сейчас, ещё рано. Птица прижимает Серёжу к себе в плотную и распускает свои большие крылья чтобы закрыть ими обзор на окружающие вещи. Начинает опасно шипеть.       Серёжа дрожит, рвано дышит готовый вот-вот упасть в обморок от страха. И это, к сожалению случается — в глазах темнеет, голова начинает кружиться, ноги не держат и тело расслабляется.        — Попался, птенчик — Последнее что слышит Серёжа перед безграничной темнотой, поглотившей его сознание…

***

      В голове творится что-то непонятное. А может и не в голове? Это чувство скованности.. это не сон? Такой липкий, противный страх вперемешку с пожирающей мозг беспомощностью. Как когда ты в кошмаре, пытаешься убежать от преследующего тебя маньяка, но ноги становятся ватными, тянут тебя вниз, и ты в страхе застываешь, смотря прямо в лицо смерти. Не можешь пошевелиться, от слова совсем. Но зато можешь видеть. И Серёжа, первым делом видит потолок своей спальни.       В комнате достаточно темно, и единственным источником света является настольная лампа. Которую переставили на пол и кажется, прикрыли какой-то тряпкой, чтобы свет не был слишком ярким. Все блистало таким оранжеватым оттенком, создавая ту самую романтичную атмосферу из фильмов о любви и посиделок в дорогих ресторанах, при свете свечей. Сам по себе — очень приятный свет, успокаивающий.       Однако Разумовскому было не до оценивания здешней атмосферы, и уж тем более не до наслаждения ею. Придя в себя окончательно, он понял, что руки его связаны тугими веревками и прикреплены к спинке кровати. Рот закрыт какой-то белой тряпкой не давая внятно говорить. Рядом с ним, на простыни, валялась ещё одна веревка — пока не ясно для каких целей. И естественно, по законам всех ужастиков, в самом дальнем углу от кровати виднелся темный силуэт, чьего лица не было видно.       Программисту не пришлось долго мучаться над вопросом, кто же это. Личность скрывающегося во тьме выдавали два больших темных крыла, чьи пёрышки слабо отсвечивались в оранжевом цвете. Быстро проанализировав ситуацию, парень понял, что дело плохо. Очень плохо. Да что там говорить, лютый пиздец ему настал! Предпринимая ничтожные попытки вырвать руки из пут, он неосознанно подал сигнал о своём пробуждении. Хотя, думаю, Птица уже успел и сам догадаться.       Пернатый медленно, гордо, грациозно, как неупокоенный призрак из темных подвалов, приближался к своей жертве, и улыбался, когда с каждым новым шагом Серёжа сильнее паниковал, и миловидное личико начинал искажать страх. Наконец он предстал перед Разумовским во всей своей красе, ехидно скаля зубы, распустив большие крылья он смотрел своими желтыми глазами прямо в душу сжавшемуся пареньку.        — Наконец ты смотришь на меня — Хрипло произносит он. Теперь Сергею будет сложно сделать вид, что ничего не происходит. Хотя, после этой фразы, рыжик будто вспомнил, что он, вообще-то, должен его игнорировать. Поэтому зажмурил глаза, в попытке уйти от реальности, и попросту не видеть это существо, которое связало его с явно не самыми добрыми намерениями.       Вот только делать так, было большо-ой ошибкой, ведь игнор, это именно то, что подбило Птицу на совершение таких безнравственных и жестоких вещей, которые вот-вот произойдут. Посему, такая реакция опять его разозлила, хотя видит бог, он пытался держать себя в руках. Даже почти не прикоснулся к Серёже, пока тот был в отключке.       Ворон раздражённо фыркает и одним большим шагом преодолевает расстояние между ними. Нагло и бесцеремонно обхватывает мягкие щёки своей, покрытой мелким оперением, когтистой рукой. Разворачивает бледное личико на себя, фиксируя длинными пальцами, чтобы его обладатель больше не посмел отворачиваться.        — Если не откроешь глаза прямо сейчас, я вспорю тебе щеки! — Первая, и далеко не последняя угроза которую сегодня услышит Разумовский. Зная Птицу, и то, какие по-истине страшные вещи он готов сотворить в ярости, Сергей не решается сопротивляться этому приказу. Все таки ходить потом с разодранными щеками, не самая приятная перспектива, тем более что чёрные когти, уже больно прижимались к коже.       Он сдаётся, открывает глаза и с невообразимым испугом смотрит на лицо впереди. Дьявол. Точно дьявол. Птица скалится: «Хороший мальчик» — Ослабляет хватку и спускается рукой к грудной клетке Сергея. Прижимает ладонь к сердцу, считая его учащённые удары. Так и хочется его вырвать, разодрать все, что мешает добраться к цели: кожу, мышцы, рёбра — и наконец забрать этот полудрагоценный антиквариат.

Хочется присвоить это сердечко себе

      Птице нравится когда его Серёженька так напуган; когда не имеет контроля над ситуацией, и может только жалобно глядеть по сторонам, в надежде найти глазами какую-то вещь, или что-то такое, что могло бы его спасти. Как нож резко появившийся рядом с тумбочкой — стоит дотянуться и все, вот оно спасение! Но ничего такого рядом нет. И сильнее чем страх, пернатого может возбудить только засиявшее в опечаленных глазках отчаяние. Ворон неспешно расстёгивает четыре верхние пуговицы на чужой рубашке и почти невесомо, волнисто проводит когтем указательного пальца по открывшимся местам на груди. Сергей мычит и отрицательно мотает головой, начинает дергать руками все ещё ожидая, что как-нибудь сможет выбраться из пут. Птица окончательно переходит на кровать, для начала садясь на бёдра к Разумовскому.        — Знаешь, что я собираюсь с тобой сделать? — Похотливо спрашивает мучитель расстёгивая пятую пуговицу и резко забираясь ладонью под ткань — Я хочу тебя проучить. Наказать, за то, что ты все это время смел меня игнорировать. И знаешь что? Я очень-очень зол Серёженька, и сейчас, ты познаёшь все прелести моего гнева! — Птица хватается за раскрытый край рубашки и рвёт её, буквально раздирая в клочья. На кровать, и даже на пол, посыпались белые пуговицы вместе с кусками ткани. Серёжа отчаянно скулит, предчувствуя нечто очень страшное.       Левая рука Птицы обхватывает тонкую шею Разумовского. И почти сразу начинает бесцеремонно душить, заставляя последнего дёргаться и двигать головой в разные стороны, что только усугубляло ситуацию. Все эти движения приносили боль, не говоря уже о неспособности дышать, и в конце-концов парень перестал шевелиться жалобно смотря голубыми глазами на эту довольную садистскую рожу перед ним. Когда Серёжа начал ощущать распространение тумана в голове, от недостатка кислорода, онемение губ, и лицо его начало синеть — Птица сильно ослабил хватку, но до конца не отпустил. По комнате раздалось приглушённое кряхтение и слабый кашель.        — Прошу не надо.. — Совершенно невнятно из-за этой чертовой тряпки пролепетал Сергей дрожа всем телом. Он даже сам не был уверен в том, что «сказал». Может надеялся, что до Птицы телепатически дойдёт эта безнадежная просьба.        — Ты боишься, птенчик? — На лице Ворона расплывается страшный оскал. Он наклоняется к уху Разумовского и не скрывая правды довольно шепчет — Тебе есть чего бояться — После заливается громким смехом и уже предвкушает удовольствие от всех тех прелестей, которые он вскоре сотворит с этим лакомым кусочком. Планов у него действительно много, даже слишком.       Свободной рукой он гуляет ниже по телу рыжика, опускается к паху и сжимает через ткань чужую плоть. Птица уверен — всего несколько минут, и его птенчик будет очень возбуждён, что тоже является частью плана. Серёжа сдавленно мычит, рефлекторно совсем чуть-чуть приподнимая спину с кровати и отводя подбородок вверх. Это позволяет пернатому наклониться к открытой шее и нагло впиться в светлую кожу. Безобразно кусая её, оттягивая, грубо и рвано, словно никак не может пережевать кусок мяса. Оставляет сильные и яркие засосы, следы от укусов которые стремительно разбухают и краснеют.       Ворон, уже властно нависая над Сергеем, ненадолго отстраняется от посиневшей наполовину шеи и любуется первыми результатами своих стараний. Чего только стоит выражение лица Серёженьки в этот момент. Его полностью исказил ужас, губы сжимающие тряпку предательски тряслись, глаза выпучены и вот-вот заблестят хрусталиками слез. Но красные щеки и сбитое дыхание свидетельствуют о том, что столь грубые ласки его тело приветствует. Он сам никогда себе этого не признаёт, ни за что, и ни при каких обстоятельствах.       Тем временем рука Птицы, котороя пару секунд назад активно сжималась и всячески терлась у Разумовского между ног — перешла на внутреннюю поверхность бедра, небрежно её поглаживая и сжимая. Так, будто ничего плохого за этими прикосновениями не последует. Однако в следующую секунду, острые когти полностью впиваются в плоть. И мучительно медленно, долго режут, вскрывая по малюсеньким кусочкам, ведут кровавые полосы от бедренного треугольника, аж до самого колена. Получается четыре глубоких, кровоточащих пореза, разорвавшие собой не только мышцы но и ткань брюк.       Серёжа громко мычит, срываясь на сдавленный крик от резкой, колющей боли. Он мог отчётливо слышать как страшно рвётся его собственная кожа, но слышать было намного терпимее, чем ощущать. Словно четыре острых меча синхронно разрезали ему ногу, ужасно неторопливо двигая своими острыми лезвиями, чтобы доставить мученику только больше страданий. Парень пытается немного приподняться чтобы посмотреть на рану, но его грудную клетку грубо прижимают назад к постели.       Птица закидывает голень раненой ноги себе на плечо, и демонстративно медленно нагибаемся к свежим ранам принимаясь слизывать с них струйки тёплой крови. А её было достаточно, она стекала вниз, капая на белые простыни, а раны не прекращали кровоточить. Остатки чужой слюны начинали жечь и «прилипать» к увечьям потоки холодного воздуха. Он проникал языком в самую глубь каждого разреза, вкушая густую, металлическую жидкость. Как вампир, ей-богу.        — Вкусно — Игриво мурчит он и опасно гладя на несчастного, напуганного Серёжу, фиксирует ногу покрепче, так чтобы жертва не смогла её выдернуть. Готовится сотворить нечто интересное ещё раз, держит интригу, пугает неизвестностью, а потом и ужасом реальности. Задорно перебирает пальцами, делая вид, что о чём-то задумался. Затем обводит одним кусочек здоровой, но покрасневшей кожи, забирается когтем в порез и ранит ещё сильнее. Ковыряет увечье, выпуская ещё больше крови, делая рану глубже под жалобные горловые мычания.       Разумовский сильно дёргает ногой, всячески брыкается и извивается, но благодаря хорошей фиксации вырвать раненную часть тела не получится, пока Птица сам этого не захочет. Он продолжает расковыривать порез сильнее, собираясь перейти на другой и повторить все это ещё раз, но останавливается увидев на краснющем личике Сергея слёзы.       Ворон облизывает окровавленный коготь и резко сбрасывает ногу на кровать. Под ней тут же растекается небольшое пятно крови. Серёжа умоляюще смотрит на своего мучителя, всхлипывая, одним только взглядом прося все это прекратить. Руки пернатого тянутся к красному лицу, от чего рыжик опасливо сжался. Пробираясь к задней части шеи, и поднимаясь немного выше, спустя пару мгновений сопровождающихся характерными звуками — был развязан узел что фиксировал уже насквозь мокрую тряпку во рту. Сергей сразу прокашлялся, пытался глубоко и ровно дышать, но беднягу уже всего трясло от страха и боли.        — Хватит.. мне больно.. — Слабым голосом просит он, уже ощущая как шаловливые пальцы довольно резко начинают тормошить и тянуть его сосок. Ни капли нежности в этих движениях, собственно как и в предыдущих, нету. Однако прикосновения к столь чувствительному месту, приносят относительно приятные ощущения, по крайне мере по сравнению с теми, что ему не повезло почувствовать пару минут назад.        — Правда-а? — Наиграно удивляясь переспрашивает Птица издевательски растягивая последний слог. Глаза хитро сияют янтарным светом, что в вышеописанной атмосфере выглядело очень гармонично и загадочно — А что же это тогда, а? — Он вновь тянется рукой к паху Серёжи и нащупывает там заметно выросший бугорок, принимаясь активно его тереть и сжимать. Разумовский старательно давит норовящий вырваться наружу стон, и только слабо кряхтит — Мы с тобой одно целое, птенчик. И кому же, как не мне, знать все твои внутренние, истинные желания, от которых тебя самого попросту воротит. Ты решил спрятать их глубоко внутри надеясь, что никто и никогда не решится открыть этот темный ящик. Но вот появился я — Он наклонился к миловидному личику, хватая его за подбородок и смотря в самые зрачки прелестных мокрых глаз — И я знаю какой ты на самом деле грязный извращенец, что кайфует от подобных грубостей.        — Н-не правда! — Возмущено протестует Серёжа, после чего рука на его достоинстве сжимается слишком сильно — Ах! — Птица гордо выпрямляет спину, хватается за итак покрытую гематомами шею. Сжимает. Слабо душит, принося легкий дискомфорт. Разумовский замирает, понимая, что каждое его необдуманное движение или фраза, могут закончиться долгим и болезненным удушьем. Почему-то, стоило мельком об этом подумать, и в животе так предательски, слабо затянуло.. Однако Сергей очень быстро избавился от этого грязно-порочного чувства.        — Можешь врать кому угодно: окружающим, себе, но запомни раз и навсегда — от меня свои мысли, ты ни за что не спрячешь — Он злорадно хихикает, на сто процентов будучи уверен в своей правоте. Ощущает власть, полный контроль над ситуацией и её соучастником. Возможно, Птица внушил себе эту «истину», и теперь старательно пытался внедрить её в рыжую головушку Серёжи; но это не столь важно, как само их отношение ко подобному.       Будучи одним целым но, по сути, достаточно разными как личности, в Птице были собраны вся решительность, жестокость, прямолинейность и сила духа Сергея; в то время как сам он оставался достаточно хрупким и неуверенным в себе парнем.       Кажется такое распределение ролей возникло еще со времён приюта, но возможно тогда контраст был не так сильно заметен. И при всем этом, они все ещё, повторюсь — одно целое. Хотя Разумовский уже давно начал терять грань между иллюзией и реальностью, так что для него Птица был действительно отдельным от него созданием, имеющим свою плоть и кровь. Порой, он даже начинал верить, что не один способен это видеть.       Однажды, его знакомая заметила и сняла с белой рубашки маленькое чёрное пёрышко, с интересом и некой иронией спросив: «Откуда это?». Вот тогда и появились истинные причины для волнения, и та самая грань, разделяющая реальный мир и галлюцинации начинала нервно шататься в разные стороны. Скоро сломается и затянет бедного Разумовского в безумие собственного сознания.       Это является второй причиной, по которой Сергей решил так упорно начать игнорировать своего «пернатого супер-героя». Но он забыл учесть, что Птица, имея большинство сильных черт характера, которых нет у него самого, окажется катастрофически вспыльчивым и очень быстро обозлиться на такое поведение. И результат этого недочёта бедный парень сейчас испытывал во всей красе. Так ещё и этот крылатый псих утверждает, что на самом деле Разумовскому подобное по душе. Бред. Бред полнейший! Хотя, это пожалуй единственное чем можно объяснить возникшую эрекцию.       А Птице, на самом деле, отрицание этого факта было на пользу. Все таки вся эта вакханалия должна выглядеть как пытка, как наказание. Достаточно специфичное в своём исполнении, но наказание. Почему пернатый выбрал именно этот способ — неизвестно. Возможно в его коварной голове давно зарождалась идея хорошенько оттрахать своего птенчика до потери пульса. Так или иначе, вернёмся к текущим событиям.        — П-пусти..! — Хрипит Разумовский, на что чужая хватка становится только сильнее, но в следующий момент, будто уже дожав до смерти — чёрные пальцы разжимаются, оставляя истерзанную шею ненадолго в покое.        — Мне надоело с тобой возиться — Тяжело выдыхает Птица и грубо проводит когтями по грудной клетке Серёжи, как-бы невзначай задевая один из сосков. Царапины не такие сильные как на ноге, но вскоре с тонких ниточек разрезов начинают проявляться маленькие капельки крови. Сергей вопит и снова, бесполезно упрашивает последнего прекратить. Но его просьбы успешно игнорируют — Пора перейти к сладенькому — Опасно-довольно произносит Ворон, слизывая выступившую свежую кровь.       Фривольно улыбаясь, и так же нагло, с похотью смотря на Серёжу, Птица мешкотно расстёгивает ремень на его брюках. Буквально смакуя момент, когда на лице несчастного появляется сначала непонимание, потом осознание, и в конце-концов такой, до безумия возбуждающий страх перед неизведанным. Ремень бросают рядом с запасной веревкой (все ещё не ясно для каких она целей). И так же протяжно, томительно, стягивают чёрные брюки с костлявых, изящных, почти аристократических бёдер, а потом и с таких же миловидных бледных ножек. На одной из которых красочно разливаются струйки гранатовой жидкости.       Снятие промокшего от естественной смазки белья — тоже не заставило себя долго ждать. Птица непристойно облизнулся смотря на то, что уже успел натворить. Вид просто прелесть, особенно для этого пернатого садиста. В отличии от Серёжи которому, чисто теоретически, «нравится» когда подобное творят с ним; Ворон из тех, кому нравится творить такое с кем-то. Идеальный дуэт, я считаю. Он разводит тонкие ножки пошире, жестко притупляя попытку свести их назад, звонким ударом по ранам на внутренней части бедра.       Они жгли, кажется пульсировали, болели и ныли. Вообщем излучали самые разнообразные, неприятные в физическом плане, ощущения. Такие раны желательно сразу обрабатывать, а в этом случае, даже зашивать, но тут речи не шло даже об остановке крови, что уж там об остальном говорить. Их просто отметили как слабое место, по которому можно ударить или разодрать еще сильнее, если нужно будет угомонить жертву. Тем не менее, сейчас, этим увечьям не было уделено много внимания. Гораздо более интересные вещи Птица вытворял немного выше..       Никакой смазки он, естественно, использовать не собирался, да и вообще, изначально, процесс растяжки хотел упустить. Однако, это больше не помешало бы для собственного комфорта. К тому же, Ворон вовремя вспомнил про свои коготки, и реакция на их движение внутри, может его хорошенько повеселить. Думая об этом, он вновь безумно смеётся, заставляя Серёжу чувствовать что-то неладное.       И так, практически на сухую, кроме как небольшого количества смазки стертой с головки стоящего колом члена, Птица бесцеремонно пытается протолкнуть внутрь сразу два пальца. Из-за тугости, и самой сжатости Серёженьки, один из когтей сразу царапает стенки внутри, вызвав очень милую реакцию, по мнению пернатого. Разумовский громко вскрикивает от острой боли, и начинает рефлекторно дёргаться, делая ещё хуже. К тому же веревка, связывающая запястья тоже давно начала сильно натирать, буквально-таки впиваясь в нежную кожу. Получалось так, что каждое, даже самое незначительное движение — доставляло лютую боль.       Тем временем Птица, все же исполнив задуманное, свободной рукой забирается под выгибающуюся спину Разумовского, обнимает и наклоняется к его лицу. Слизывает подсохшие на щеках слёзы, кажется, от боли скоро выступят новые, и спускается к сжатым в тонкую нить губам. Целует напористо, угрожающим рычанием заставляя добровольно открыть рот, и кусает покрасневшие губы. Проникает языком глубоко, насколько это вообще возможного, потом отстраняется и снова терзает уже распухшие губки, пока с нижней не потечёт кровь, и поцелуй не смешается с ней.       Парень и не вспомнит, когда в последний раз с кем-то целовался. Это к тому, что для него поцелуй никогда не был чём-то таким, что может причинить прям сильную физическую боль или дискомфорт. Ну, конечно, если целуешься с тем, с кем действительно хочешь. А тут, благородный Птица, решил снизойти к непросветлённому смертному и показать, какими на самом деле поцелуи могут быть болезненными..       А внизу, в Серёжу уже протолкнули третий палец, так же больно и грубо разрабатывая его, в буквальном смысле кромсая все внутри. Он болезненно мычит в поцелуй, почти умоляюще и так ничтожно. Это только сильнее заводит. Птица целует ещё глубже чуть-ли не полностью перекрывая доступ к кислороду. Мокро, властно, а потом, наконец отстраняется. Разумовский скулит зажмуривая глаза, слабо дергает ногами и периодически срывается на настоящие болевые крики.        — Что же ты, мой сладкий — Обманчиво успокаивающе шепчет Птица, после чего проводит кончиком языка по краю чужого ушка — Потерпи ещё немного… Ведь дальше будет ещё хуже, ахаха! — Истерический смех отливается многослойным эхом в самой голове, бьет по вискам, так опасно и страшно.       Пугает до дрожи как и смысл фразы, так и её нездоровая экспрессия. Не в силах что-то сказать Серёжа лишь жалобно помотал головой, заливаясь новой порцией адских вскриков, когда внутрь еле-еле проталкивается четвертый палец. И снова его накрывает волна колкой, непривычно тягостной боли, от которой напрочь темнеет в глазах. Он будто только обострил свой болевой порог. Когда эти большие пальцы двигаются и ранят его изнутри, все сразу плывёт, из глотки сами по себе рвутся крики, а глаза не в силах сдерживать слёзы.        — Хватит! Хватит! Хватит! Прошу тебя, хватит! — Истошно кричит Разумовский начиная рыдать, всхлипывать, так громко и душераздирающе, что любой человек услышавший это, напрочь бы расчувствовался. Так, на удивление, Птица его слушается. Почти в то же мгновение вытаскивает все пальцы, где кончики когтей запачкались знакомой кровью, и совершенно отстраняется, отпуская чужую спину на холодные простыни. Серёжа облегченно выдыхает, но все ещё дрожит и жалобно всхлипывает. Неужели это все закончится? Сейчас? Вот прямо сейчас?       Но.. к сожалению для парня это было всего лишь затишьем перед бурей. А «бурей» сегодня выступил резкий и грубый толчок внутрь. Птица и рад был сразу засадить свой член по самые яйца, но это удалось только после ещё двух таких же грубых толчков, сопровождающимися ужасно громкими, горловыми криками Разумовского. Он кричит и кричит, уже забив на раны и ебаные веревки, дёргается из стороны в сторону как сумасшедший, всячески рвано выгибается, мотает головой, и страшно рыдает, в момент затопив своё личико дорожками из слёз.       Он то бедняга думал, что растяжка когтистыми лапами — это больно. Однако когда этот, немаленьких размеров орган, теплый, рельефный, без каких-либо предупреждений и прелюдий так резко впихивают внутрь, Серёжа понимает, что все что было до этого — ещё терпимо. Все сделанные маленькие царапины, при натяжении кожи вмиг разорвались и от этих толчков вреда было только больше. И бешено брыкаться было очень плохой идеей. Все равно ведь не поможет, а наоборот, сделает только хуже.       Хотя парень вообще не был уверен, существует-ли нечто хуже этого. Не имея абсолютно никакой возможности хоть на минуточку это остановить, ему оставалось лишь громко-громко кричать, рыдать навзрыд и издавать вообще любые звуки, которое способны выразить самую нестерпимую в мире боль. По крайней мере, так ему казалось сейчас.       А Птица, будто не слыша всех этих адских криков, блаженно запрокидывает свою голову назад и несколько секунд не двигается, ловя кайф от в меру достаточной узости, сладко обхватившей его достоинство со всех сторон. Потом, как ни в чем не бывало, продолжает вдалбливаться внутрь, хватает Серёжу за волосы и оттягивает назад тем самым, полностью открывая для себя шею.       Те её редкие места, которые ещё не красовались кровавыми укусами и очень яркими засосами — вмиг начали целовать. Хотя «целовать» — слишком нежное слово для описания действий пернатого. Скорее он специально старался сделать Серёже этим только больнее, и у него этого хорошо получалось. Одна боль менялась с другой, создавая самый настоящий «коктейль страданий», который просто насильно заставили выпить несчастного Разумовского.       Слез было действительно не сдержать, тем более если вспоминать, что Птица двигается совсем не медленно. Серёжа до побелевших костяшек сжимает руки, да так, что даже особенно остренькими ногтями впивается в собственные ладони. Но не замечает этого совсем. Видимо такая лёгкая травма, под воздействием высокого адреналина и присутствия куда более страдальческих действий — показалась ничем, буквально пустым местом. По крайней мере если сравнивать с этими невыносимо глубокими толчками.       Именно глубокими, почти даже и не быстрыми, но такими грубыми... Птица выходит из него почти до конца, оставляя внутри только головку, а потом резво, с большой силой врывается внутрь снова, и так повторами. Он стоит на коленях, подняв таз Разумовского двумя руками, что позволяло не только сильнее и грубее его трахать, но и очень удобно расположило птичьи когти прямо на мягких ягодицах. Стоит ли говорить, что очень скоро эти чёрные коготки воткнулись в нежную поверхность?       Пересчитывая все разы когда Птица ранил, и ещё ранит Сергея когтями — можно предположить, что это довольно неплохое оружие, учитывая что им можно натворить. К концу этой «брачной ночи» большая часть тела рыжика, будет покрыта именно царапинами, причём разной степени глубины. Тем временем сам Серёжа все ещё безнадёжно рыдает, зажмуривает глаза с каждым новым толчком и даже уже не пытается просить о какой-то пощаде. Сил на это не хватает.        — Тебе нра-а-авится? — Беспощадно-издевательски спрашивает Птица в этот момент смотря на лицо, которое ничего кроме боли и не отображает. Потом злорадно хихикает, будучи довольным этой реакцией и продолжает двигаться. Серёжа думает только о том, когда же это все наконец закончится. Он старается расслабиться с отчаянием приняв то, что сбежать или как-то вырваться у него не выйдет. Расслабиться, чтоб хотя бы на йоту стало легче дышать; чтоб не было настолько больно; чтоб просто хоть немного облегчить эти страдания.       И стоит ему хорошенько постараться убрать все напряжение, глубоко вдохнуть и выдохнуть, как боль и в правду становится не такой сильной. Она все ещё есть, но теперь Разумовский не кричит от неё в агониях, а опечалено всхлипывает все ещё плача. Смотрит заплаканными глазками куда-то в сторону, откинув голову на кровать. Хнычет. Восстановить дыхание совсем не получается, кажется грудь только сильнее ходуном ходит от всех этих попыток.       Ворон тоже это чувствует. Сжатость внутри явно стала слабее. Неужели птенчик смирился? И теперь просто будет молясь ждать конца всего этого? Птицу такой расклад не устраивает, ведь без криков, просьб о помощи и слез, эти пытки — ничего не значат. Но по началу он ничего с этим не делает, даже начинает двигаться нежнее. Будто поддержал идею сделать из всего этого самый обычный, нежный и приятный секс. Конечно не из-за того, что ему стало жаль бедного Серёжу, и не из-за криков совести, нет, конечно нет. Это одна из продуманных частей всего плана.       Каким бы Разумовский внутри извращенцем не был, такое, даже для него, было большим перебором. И Птица, вроде как, предвидел нечто такое, поэтому сейчас собрался убавить количество всяких жестокостей чтобы укрепить, или даже возобновить эрекцию партнёра. Это определённо ему нужно для кое-чего.       И как ни странно, это понемногу начинает работать. Дискомфорт и боль совершенно никуда не уходят, но неожиданно сменившееся безжалостные и грубые толчки на более плавные и нежные — делали ситуацию не настолько мучительной. Странное чувство, которое очень хочет подавить властвующая боль, но кажется, оно сильнее. Непонятно, что он чувствует теперь, да и разбираться, по честному, совсем не время. Парень просто продолжает ничего с этим не делать, распластавшийся по кровати, такой ничтожный и умилительно слабый.       Серёжа и сам не заметил как к тяжёлым и протяжным всхлипам, пыхтениям и полу-крикам, присоединились слабые стоны, похожие на те, что частенько звучат в фильмах для взрослых. Это были стоны боли вперемешку с каким-то нездоровым, находящимся на психологическом уровне удовольствием. Вроде и больно, и от факта боли — приятно. Но рыжик уж лучше прямо сейчас вскроется, чем признаёт вышесказанное.        — Б-больно.. ах! — Зачем-то говорит он будучи уже, кажется, в совершенном бреду. Птица улыбается, ему это кажется таким милым. Особенно та стадия, когда птенчик уже совсем ничего не соображает, и только инстинкты за него реагируют. Ворон наклоняется к нему и обширно проводит языком по его щеке, слизывая текущие слёзы и заставляя последнего поморщиться. Они солёные, тёплые, как и положено быть слезам, но для Птицы это самый настоящий деликатес. Буквально плод своих стараний!        — Прелесть, ахахаха! — Умиляясь, с безумным взглядом какого-то отбитого сталкера, произносит Птица, перенося одну руку на спину Разумовскому, чтобы дальше держать его на весу; а второй проводит по щеке. Касается дрожащих, разодранных губ большим пальцем растирая кровь по подбородку. Немного отдаляется и любуется этим личиком как картиной в дорогой галерее. Смотрит, будто на своё самое дорогое сокровище, как какой-то одержимый своим хобби коллекционер. Смотрит и нездорово улыбается, демонстрируя свои клыки, сверкает горящими глазами и все ещё двигается внутри.       Хочется отвернуться, не видеть этого, не смотреть. Но Серёжа уже успел понять, что будет, если он опять посмеет игнорировать этого демона, поэтому дрожа смотрит на него в ответ, жалобно сведя брови и издаёт эти сладостные полу-крики, полу-стоны.       Птица, не отрываясь от кожи медленно проводит рукой вниз. Идёт по засосам на шее, останавливается чтобы прижать один из них, самый большой и на вид болезненный; потом спускается к грудной клетке, опять задевая когтями сосок, на этот раз даже не делая вид, что он случайно; проходится по животу почти невесомо, пуская мурашки как от небольшой щекотки, немного царапает; и наконец подбирается к стоявшему члену.       Хитро улыбается все ещё смотря на сжавшегося, печально хныкающего Сергея, и на удивление аккуратно трёт указательным пальцем головку, растирая выступившую смазку. Потом неспешно, дразня обхватывает член всей рукой, и так же неторопливо водит вверх и вниз. А вот движения бёдрами стали грубее, почти как были в самом начале. И такой резкий контраст боли и удовольствия потихоньку сводил Серёжу с ума, и поспособствовал таким же смешанным стонам.       Неосознанно Разумовский сам начал двигать бёдрами, чтобы как-то ускорить движения руки Птицы, но быстро об этом пожалел, ведь разорванный анус и член внутри напомнили о себе колющей, протяжной болью. А пернатый все улыбался. Было очевидно, что он явно не собирается делать тут Серёже приятно, а значит сейчас произойдёт нечто объясняющее его действия.       Так или иначе, но Сергей начинает чувствовать приход скорого оргазма, как бы ему от этого противно не было. Само осознание было противным. Но не даром говорят, что в этот момент мозг отключается, ведь подобные мысли быстро куда-то исчезли, словно им здесь не рады. И вот, он уже почти видит пятна перед глазами, сам запрокидывает голову, громко стонет, дергает бёдрами но..! Но Птица резко останавливается, заставляя громко выдохнуть с рефлекторным разочарованием. На что он опять скалиться и тянется к веревке лежавшей рядом.        — А это, ещё одно наказание, птенчик — Довольный обломом чужого кайфа произносит этот пернатый дьявол. Не так доволен, как если съесть что-то вкусное, или приобрести долго желанную вещь, нет. Это то пошлое «удовольствие», такое вроде бы сладкое, но неожиданно, с горьким привкусом, и таким тянуще-липким как мёд, и одновременно до страха и мерзости противным. Доволен как истинный маньяк, когда его жертва совершает ошибку. Появляется причина чтобы наказать. Сплошное удовольствие от ситуации.       Птица обводит верёвку вокруг основания члена и пережимает, ведя её остатки вверх. Потом перетягивает поверх бедренных костей и фиксирует правильными узлами на нижней части спины. Серёжа непонимающе пыхтит с опаской спрашивая сам себя, зачем это. Но он достаточно быстро нашёл ответ на свой вопрос.. эта небольшая система верёвок не позволит ему кончить, пока Птица сам не разрешит. Более того, перетянув верёвку на бёдра, она сто процентов очень сильно их натрет. Возможно даже сильнее чем запястья. Осознав это парень вновь очень устало, и жалобно мычит. Громко и протяжно, с максимальной отчаянностью которая у него только есть.        — Да сколько можно.. мгх.. — Дрожащим голосом, закрывая уставшие глаза Серёжа говорит уже просто в пустоту. Хотелось поверить во все религии, молится всем богам только чтобы все это, не выматывало до потери пульса; не убивало его морально и не доставляло так много физической боли. Это утомительно. Все силы на сопротивление давным давно его покинули, остались только рефлексы, и слабое осознание собственного ничтожного положения. Да и оно, в скором времени, окончательно теряется в этой адской паутине из противоречащих друг-другу чувств.       Но он понимал, даже в таком состоянии понимал насколько бесполезно ждать какого-то чуда, или милосердия со стороны этого психа. Уже и плакать становится невыносимо. Ком в горле давит, хочется его выдрать. Громкие всхлипы и рыдания не помогают. Кажется он только растёт. Серёжа думает, что скоро задохнётся и умрет. Умрет нахрен от всех этих мучений. Даже такой расклад устраивает его больше, чем дальше все это терпеть.        — Что-что? Хмм.. помнится, я спросил тоже самое.. — Птица наклонился к парню, резко меняясь в лице и снижая интонацию к чуть-ли не агрессивной — Когда ты в очередной раз решил притвориться что меня нет — И как по сигналу, вновь начал рвано двигаться. Очевидно уже для того, чтобы кончить самому. Что, собственно и произошло после 3-4 минут. Хотя для Разумовского эти минуты были как целая вечность. Пернатый сладостно рычит, поднимает подбородок вверх, когда наконец кончает. Приятное расслабление тут же разливается по его крепкому телу, но этого определённо мало.       Серёжа крупно дрожит, даже можно сказать, откровенно дёргается, как люди вздрагивают от резких прикосновений или звуков. Глаза закрыл. Если бы руки были свободны, закрыл бы и все лицо. Он не хочет на это ни смотреть, ни чтоб его видели таким. Отвратительным, для него самого, было чёртовое, взявшееся точно от какого-то внутреннего отбитого на голову извращенца, возбуждение.       Он ведь не такой, не может быть таким. Не может ему нравиться подобное, это отвратительно, больно, страшно и.. адреналин так вскакивает, пульс просто бешеный, что даже умереть можно и какое-то необычное чувство именно от этого адреналина. Может он просто обделённый острыми ощущениями экстремал? В таком случае — слишком уж обделённый, и слишком уж отбитый.       Однако больше, чем факт царствия возбуждения, разочаровывал, или даже загонял в пропитанную тоской безысходность, факт отсутствия какого-либо контроля над ситуацией. Он ничего не сделает ни с эрекцией, ни с веревками, ни с самим собой. Все это сейчас под контролем Птицы, и отпустит он бедного Разумовского только тогда, когда вконец наиграется с его телом и нервами.       Хотелось просто потерять сознание, чтобы не ощущать, не видеть всего этого, хотя бы полчасика. Пусть с его телом творят, что хотят, лишь бы он в этом не участвовал, от слова совсем. Но именно такой расклад дел, максимально не устроил бы Ворона, посему, каждый раз, когда в синих, заплаканных глазках появлялся хоть намёк на помутневшее сознание и грядущую его потерю — Птица делал что-то, что по его мнению должно быстро и эффективно ободрить человека.       Это самая настоящая пытка: Серёжа мученик, а его персональный, безумный и безжалостный палач — плод его собственной фантазии. Думать об этом — просто смешно, и звучит не просто глупо, а даже как-то дико. Но как бы то ни было, а Сергей все равно, все это прекрасно видит, слышит и чувствует. Причем так подозрительно детально, словно это точно не он, а что-то другое. Точнее кто-то другой.       Птица уже давно не больная шизофрения, он личность, и от этого только страшнее. Он слишком сильно его запустил, дал свободы, и вот к чему это привело. Но сожалеть уже поздно. Да и вообще поздно что-либо делать. Остаётся смириться, и отчаянно ждать конца этой каторги.       И вот, только спустя добрых пять минут, наш «палач» наконец соизволил покинуть израненную промежность несчастного, и с нескрываемым удовольствием отметить, что это ещё далеко не конец. Как-будто желая убедиться, что Серёжа все ещё здесь и ещё в сознании, он очень тщательно исследует его тело. Проводит руками по всем местам куда только можно дотянутся. Откровенно лапает, периодически позволяя себе кусать или облизывать ещё где-то нетронутую кожу.       Разумовского это даже немного расслабило. В смысле, тоже страшно, тоже местами больно, но по сравнению с тем, что с ним делали несколько минут назад — это было настоящим перерывом, своеобразным отдыхом. Правда, как мы все хорошо знаем, после недлительной передышки, вновь наступает акт каких-то не самых приятных вещей, и Серёжа это понял, когда Птица отстранился и задумчиво стал на него пялится. Видимо думал, что же ещё можно с ним вытворить.       Спустя пару опасливых и очень, по ощущениям, угрожающих моментов, пернатый потянулся к натертым до крови дрожащим запястьям, и начал довольно грубо стягивать и распутывать верёвку. Будучи уже, так сказать «бывалым», Разумовский сразу предположил, что Птица это делает явно не для того, чтобы его наконец отпустить.        — Учти, если посмеешь мне мешать, я сломаю тебе руки — Предупреждающе шепчет он впиваясь желтыми глазами в саму душу, пугая до онемения конечностей. С ним шутки плохи. Стоит сделать какое-то неуклюжее движение, которое воспримется как сопротивление, и Ворон действительно, без каких-либо колебаний возьмёт и сломает ему обе руки. Почему-то Серёжа был в этом уверен. Но возможно Птица просто умел хорошо запугивать. Он затих, стараясь подавить любые звуки, норовящие вырваться из глотки, и, как мог, расслабил тело, чтобы не шевелится. Как кукла, ей-богу.       Его хватают за предплечье левой руки и переворачивают на живот, склоняясь к задней части шеи, опаляя её своим голодным дыханием. Небрежно стягивают остатки разодранной рубашки со спины и рук. Сами руки заводят за спину, фиксируют одна к одной и, как это неудивительно — снова связывают. Кажется, Птица просто захотел изменить позу, однако оставлять руки рыжика свободными — слишком рискованно. Серёжа четко ощущает как две когтистые лапы вальяжно касаются боковой грудной области, пересчитывая рёбра тянутся к талии, а после к выпирающим бёдрам, на которых уже красуются слабые покраснения от верёвок.       Птица издаёт возбужденный смешок, будто ему в голову пришла неплохая идея. Уложив свою голову где-то в районе серёженых лопаток, он довольно мурлычет обхватывая рукой чужую талию и крепко-крепко прижимает к себе. В миг левую бедренную кость Разумовского начинают царапать, пробираясь когтями под плотно лежащую на коже верёвку. Серёжа оглушительно хрипит, уткнувшись лицом в подушки. Это уже его совсем не удивляет. Как он понял, Птица в любой момент может нанести ему новые травмы, воплощая в реальность свои извращённые желания.       Спустя пару минут его отпускают совершенно. И тяжело дыша, Серёжа чувствует жжение в том месте, где пару секунд назад гуляли острые когти. На этот раз, не самые глубокие и страшные царапины. Он буквально совсем чуть-чуть содрал верхний слой кожи на выпирающей кости. Потом пернатый спокойно встал с кровати. Отошёл. Будто резко вспомнил, что у него появились дела и решил уйти.       Было тихо. Очень тихо. И ничего хорошего это не предвещало. Разумовский был так слаб после всех этих пыток, что даже не мог пальцем пошевелить. Он был уверен, что Птица все ещё здесь, стоит сзади и определённо чего-то ждёт. Выжидает как хищник, когда же его сладостная добыча попадёт в смертельные сети. Право Сергей уже безвозвратно в них попал, и только и делает, что наивно ждёт, когда же зверь сам его отпустит.       Руки у него все ещё связаны, так что при попытке хоть как-то подняться он устало плюхнулся на кровать, успев только развернуть голову в другую сторону. Стараясь отдышаться он с неясностью посмотрел на простынь где минут пять назад ещё валялся его ремень. И стоило ему заметить эту странность, как секунда в секунду, и по спине прошёлся сильный удар этим самым ремнём. Разумовский громко вскрикнул забавно дёрнувшись всем телом.        — Ты знаешь, родители непослушных детей именно так наказывают — Властно говорит Птица, повторяя удар ниже, прямо по ягодицам. Серёжа снова вскрикивает — Получается сегодня, я твой разъярённый папочка — Он грубо берёт Сергея за волосы и поднимает голову заставляя посмотреть на себя — И ты определённо был плохим мальчиком — Отпускает, даже скорее бросает вновь на подушки и бьет снова. Продолжает лупить, действительно вжившись в роль злого папочки, что наказывает ребёнка за провинность. Умудряется даже, будто бы «случайно» ударить по глубоким ранам на внутренний части бёдра, оставляет красные следы, некоторые из которых почти мгновенно синеют.       Такими темпами, скоро все тело Серёжи станет одной сплошной гематомой, без единого живого места. Но Ворон продолжает жестко и сильно взмахивать ремнём, лупя по уже пострадавшим местам, делая ситуацию ещё хуже. Довольно слушает жалобные крики после каждого удара, и уже почти не останавливается между ними.       Бьет и бьет пока собственная рука не устанет, совершенно забывается и не останавливается даже тогда, когда Серёжа через силу переворачивается на спину, начиная всячески метаться по кровати, в надежде что новый удар прилетит по простыни. Но его переворачивают вновь, игнорируя истошные крики, хватают за верхнюю часть руки и прижимают, не давая возможности резко двигаться.        — Птица, прошу тебя прекрати все это! Я больше не вынесу твоих издевательств! — Молит Серёжа когда собственным ремнем ему перетягивают шею.        — Издевательств? — Наигранно удивляться пернатый, резко затягивая край ремня, тем самым вплотную зажимая его на чужой глотке — Что ты такое говоришь, птенчик? Я вовсе над тобой не издеваюсь. Это воспитательный процесс, мой сладкий — Произносит таким невинным тоном, словно делает что-то повседневное. Но глаза его горят неописуемым удовольствием от собственной жестокости и последствий её существования. Прижав ладонью покрасневшие от ударов лопатки к постели, Птица поудобнее раздвигает запачканные кровью ножки заставляя держать таз навесу.       Любуется открывшимся видом, остатками собственной спермы вперемешку с кровью, что стекали по внутренней части бедра. Это так заводит. Ворон прижимается к дрожащему телу сверху, хватаясь за край закреплённого ремня и резко входит внутрь Серёжи. У последнего уже нет сил кричать, он только слабо хныкает от уже знакомой резкой боли, пролетевший сильным импульсом по всей нижней части тела, до самых кончиков пальцев на ногах.       С новой, такой же страшной силой Птица начал грубо двигаться, гуляя руками по изувеченному телу, порой считая нужным где-то надавить на раны или синяки, вызывая приятные для его садистского слуха стоны и мычания. Серёже уже не так больно как в первый раз. Он все ещё ощущал как все внутри разодрано, и как местами оно ещё продолжает рваться. Боль знакомая, но это не делает её менее невыносимой. Ворон двигается в нем легче, не так туго толкается внутрь. Разумовский просто расслаблен, слишком уставший чтобы продолжать как-то сопротивляться. Да и смысл? Этот дьявол все равно не прекратит его трахать, пока не удовлетворит абсолютно все свои грязные желания.       Остаётся только попытаться успокоиться, и получать удовольствие от ситуации. Хотя какое к черту удовольствие, когда все твоё тело изранено, и прямо сейчас тебя жестко ебут без капельки нежности в движениях. Разумовский стал по другому реагировать на выходки Ворона. Не так эмоционально, больше не кричит срывая голос и это кажется скучным. Такие «пытки» перестают приносить садисту какое-либо удовлетворение. Похоже придется брать не только физической болью.       Сергей вздрагивает когда наконец кроме бесконечного дискомфорта и мучений, тело реагирует на нечто приятное. Он слабо дёрнулся, поджал пальцы на ногах и слегка выгнулся в спине. Видимо Птица наткнулся на одну заветную точку где-то глубоко внутри, и теперь каждый толчок приносил с собой то, что и должен приносить обычный секс.       К тому же Птица вдруг решил напомнить своему рыжику, что его достоинство крепко перевязано, и стоявшее колом возбуждение он сам никак не снимет. Указательным пальцем он почти невесомо коснулся головки, а потом бесцеремонно начал растирать по ней смазку. Дразнил. Заставлял бедного Серёжу непроизвольно ёрзать и сразу же ненавидеть себя за это. Ему все ещё противно от осознания того, что он способен возбудиться от таких жестоких и ненормальных вещей.       Кажется именно поэтому Птица выбрал этот способ. При выборе наказания, он бы точно не упустил возможность причинить птенчику не только физическую, но местами и моральную боль. А непризнание своих внутренних желаний ещё как заставят его помучаться. Тем более, что в планах у Ворона заставить его это признать. Тем не менее он продолжает не спеша надрачивать Серёже, на что в ответ получает поток разной громкости и продолжительности стонов. Он что-то мычит, о чём-то невнятно просит, но достаточно было взглянуть на его покрасневшее личико чтобы понять, чего на самом деле желает это тельце.       Птица убирает руку с чуть-ли не пульсирующего члена, и довольно хихикает когда Сергей разочаровано вздыхает и сам не понимая, начинает двигать бёдрами на встречу никуда не девшимся толчкам. Однако быстро это замечает, и от стыда зарывается носом в подушку и опечалено мычит, не веря в то, что сейчас происходит. Он задумался над тем, как же все таки унизительно выглядит. В этой позе, связанный, с кучей синяков и ран, минут тридцать рыдающий, срывая свой голос стонет и кричит одновременно от двух несовместимых чувств.        — А-ах! Не могу.. Не могу больше! — Сдавленно хрипит, плачет совсем как ребёнок. Внятно говорить мешает затянутый на горле ремень да и отсутствие на это сил. Птица многозначительно мычит, и хватает край ремня затягивая его сильнее, перекрывая доступ к кислороду. Разумовский выгибается в спине из-за того как его потянули, и начинает задыхаться.        — Устал, птенчик? — Задаёт риторический вопрос пернатый, и тянет сильнее — Но разве ты усвоил урок, чтобы я тебя отпустил? — Он хватается за расцарапанное бедро и начинает двигаться быстрее, заставляя тело под ним крупно вздрагивать от каждого толчка. Серёжа высунул язык не ощущая прилива кислорода, и закатил глаза от сильных толчков прямо по простате.       Птице такой вид определённо понравился. Он берёт его за подбородок и входя полностью, тянется к мокрому от слез личику. Разворачивает к себе и целует. Глубоко и грубо, затягивая ремень ещё сильнее. Совсем чуть-чуть и он напрочь его задушит. При поцелуе четко ощущает как пульсируют онемевшие губы, не слышит дыхания, а все звуки удушья заглушает своим языком.       У Серёжи уже в глазах потемнело, он только чувствовал как юркий язык грубо проникает ему чуть-ли не в самую глотку; как и без того раненные губы кусают, вновь заставляя их распухнуть; как долбятся внутрь делая одновременно и больно и приятно и как голова начинает кружится от недостатка кислорода. Тело расслабляется. И голова падает. Птица резко отпускает ремень, и грубым шлепком в такт движениям приводит Серёжу в себя после совсем недлительного обморока.        — Ах, прости. Кажется я немного заигрался — Обманчиво лаского говорил он стягивая с совершенно посиневшей шеи предмет удушья. Откидывает куда-то в сторону. Разумовский кашляет и большими вздохами глотает воздух. Птица останавливается давая ему совсем немного времени чтоб отдышаться — Ну что, продолжим? — Страшно скалясь спрашивает Ворон кусая покрасневшую мочку уха.       Продолжает рвано двигаться и шептать Серёже всякие пошлые фразочки о том, какой же он на самом деле грязный извращенец, и вообще видел бы он себя сейчас со стороны. Разумовский на это даже возражать не пытался, только мычал что-то отрицательно. Перед глазами все плыло, но узел внизу живота тянуло все сильнее, особенно когда Птица невзначай мог коснуться его члена, напоминая о том, что тот никак не кончит, пока ему не разрешат.       Терпение у Серёжи не вечное. Он не понимает сколько времени это уже продолжается, и как Птица вообще способен так долго его иметь совсем не уставая. И это при том, что один раз он уже кончил. Но так или иначе, а Ворон действительно не устает, наоборот, кажется, что истошные крики и стоны только прибавляют ему энергии, сильнее возбуждают и заводят. А вот бедный Разумовский знает, что ещё немного и он попросту умрет. Не вынесет он больше всего этого, просто никак. Это невозможно!        — Пожалуйста-а-ах! — Серёжа разворачивает голову, боковым зрением ловя довольный оскал пернатого — Пожалуйста.. Я не вынесу больше! — Отчаянно кричит, опять начиная плакать.        — Хочешь чтобы я прекратил? — Вновь театрально изобразив удивление спрашивает Птица — Разве тебе не приятно? — Растягивая последние слоги, вновь издевательски дразня, касается истекающего смазкой члена. Растирает. Знает, что Серёженька скоро с ума сойдёт; знает, чего ему на самом деле хочется и очень умело этим пользуется.        — Н-нет! — Резко ответил парень, за что быстро поплатился сильным шлепком по заднице, где тоже успели собраться ранения разных видов: и от ударов, и от когтей. Птица недоволен враньем, он определённо поставил себе цель заставить Разумовского сказать «да», и плевать действительно ли это так, или нет. Он просто хочет ещё немного его помучать, хотя и сам понимает что это «ещё немного» Сергей уже не вынесет.        — Снова врешь мне?! — Раздраженно рычит Птица, больно ухватив рыжика за волосы — Спрошу ещё раз, но если посмеешь мне соврать, клянусь, я не дам тебе кончить ещё как минимум два часа — Голубые глаза вмиг наливаются страхом, такой расклад его точно не устраивает. Да что там не устраивает, от одной мысли все части тела от ужаса сводит. Ворон прижимает его голову обратно к подушкам и покрепче ухватываясь за бёдра ускоряет темп движений долбясь внутрь как сумасшедший. Берётся за край веревки на члене и совсем чуть-чуть тянет её, но этого более чем достаточно чтобы вызвать громкий, пошлый и постыдный стон — Тебе нра-а-авиться, мой сладкий? — Прямо как дьявол искуситель шепчет вопрос на ушко. Мурашки бегут по телу, все сводит, колит от боли, но одновременно тело дёргается от резких движений внутри, от сладкого узла внизу живота от нездорового, совершенно безумного удовольствия.        — Мгх.. да.. — Еле слышно шипит Серёжа, после чего следует толчок в самый центр, в заветную точку, из-за чего он выгибается и закатив глаза громче вскрикивает: — ДА! А-АХ! — Птица властно смотрит на такого беспомощного Серёжу, который только что утратил последнее достоинство, но который все равно остаётся самым лакомым кусочком для тёмной сущности. Он жутко облизывается проталкивая один коготь под верёвку, немного её надрезает.        — Мгх, хороший мальчик — Довольно шепчет он, давая понять, что ещё немного и Серёжа наконец сможет получить столь вожделенную разрядку — Вот только теперь скажи мне, птенчик. Посмеешь ли ты, ещё хоть раз меня проигнорировать?        — Не посмею! Ах! Мгх.. а-ах, не буду больше, АХ! Честно! — Отдавая в эти слова свои последние силы, Серёжа с неописуемым облегчением чувствует как эта чертова веревка рвётся, как когтистая лапа обхватывает его член и спустя пару движений вверх, вниз, и таких же глубоких, грубых, но уже действительно приятных толчков он наконец кончает, сильно-сильно закатывая свои голубые глазки. Совсем утратив какие-либо силы окончательно, падает на кровать, все ещё крупно дрожа от оргазма.       Он почти в отключке, но ярко ощущает нарастающие движения внутри себя, после чего Птица тоже наконец кончает глубоко-глубоко внутрь. Наклоняется к безвольному телу и с рыком впивается зубами в кожу между плечом и ключицей. Прокусывает до крови мгновенно, запуская зубы глубже. Возможно, он смог бы напрочь отгрызть кусок мяса с тела бедного Серёжи, но вовремя разжал пасть оставляя после этого только глубокий кровоточащий укус. Острая боль в районе плеча, даже так не дала Разумовскому окончательно потерять сознание. Он только сдавленно прошипел и захныкал, слабо дёргая связанными руками.        — Агрх, ка-а-айф — Удовлетворено мурчит Птица нехотя покинув изнеможенное, израненное и уставшее тело. Пернатый провёл рукой по своим волосам демонстративно выдыхая. Наклоняется к Серёже и неспешно развязывает верёвку на его руках. Они ужасно затекли, к тому же были натерты этими путами, так что как и в принципе все тело — очень болели.       Его переворачивают на спину, нависают сверху, и по собственнически кладут ладонь на мокрую щеку. Взгляд довольно садиста, и измученной жертвы пересекаются, и они смотрят друг на друга с совершенно разными эмоциями — Надеюсь теперь ты усвоил урок, птенчик — Слышит Серёжа после чего, как по приказу теряет сознание.

***

      Неизвестно сколько времени прошло, но Сергей очнулся в той же атмосфере. На той же кровати, в комнате, с той же прикрытой лампой на полу и с темнотой за окном. Волосы его были влажными, все тело жутко ломило, болело и излучало слабый пар как после душа. Видимо его отмыли, заботливо переодели в чистое белье и рубашку. Он слабо жмурит глаза и тихо мычит от боли, что медленно начала пульсировать по телу, после пробуждения. Открыв глаза окончательно он видит перед собой улыбающегося Птицу, который с наигранной заботой на лице, перевязывает ему ногу бинтом.        — Очнулся — Говорит он и тянется рукой к бледному личику. Кладёт на щеку и с радостью для себя подмечает, что Серёжа и думать не думает его игнорировать. Только сжался весь, задрожал от страха и даже попытался отстраниться. Боится. И этот ломящий руки страх, так умиляет, как обычно умиляет людей трущийся о ноги котёнок.       Ворон хихикает, неспешно ведя рукой от щеки к полностью покрытой засосами, укусами и синяками от ремня шеи. Нащупывает одну из самых больших, распухших ран и невесомо проводит по ней пальцем. На секунду отстраняется, будто вспоминая о чём-то важном, берет что-то из аптечки лежавшей на кровати и спустя пару мгновений приклеивает большой пластырь на место своего последнего и самого глубокого укуса.       Разумовский шипит от боли, никак не верит, что Птица делает все это с добрыми намерениями, ожидает подвоха. Кажется пернатый окончательно потерял доверие паренька, но ему плевать. Пусть Серёжа будет его бояться; замирать в онемении от его взгляда; забывать как дышать от его прикосновений… Но зато — он будет только собственностью Птицы. Будет полностью принадлежать этому больному маньяку с яндере-синдромом.       Птица очень эгоистичен в этом плане. Для него лучше сложившийся ситуации и быть не может. Он наконец-то, достав из глубоких недр своей души остатки нежности, бережно «зализывает» сделанные им самим раны, и свято уверен в том, что Серёжа не посмеет на него ни злиться, ни обижаться. И Серёжа действительно не посмеет. Будучи до смерти напуганным, практически сломленным он больше никогда не посмеет противоречить этому существу, буквально таки, почти добровольно отдавая ему контроль над собой.       Посиневшее и разодранное запястье Разумовского вдруг неожиданно поднимают и целуют, где-то в районе увечья. Руки его дрожат, а успокоиться чтобы прекратить этот тремор — кажется чем-то невозможным. Он только тихо-тихо вздыхает, буквально от любых прикосновений собственного мучителя, который вдруг решил понежничать. Враньё все это. Птица просто хороший актёр: делает из себя заботливого любовника, так ласково целуя и осторожно обрабатывая раны, но на самом деле, таким не является.       Серёжа теперь убеждён — стоит хорошенько разозлить эту сущность, и он с ума его сведёт, изувечит, выпустит из свежих ран струи крови, задушит до иссохших легких, крепко сожмёт руками переламывая все кости, и в конце-концов, убьёт, без зазрения совести.       И в этом была доля правды. Птица действительно не контролирует себя в гневе, и давно уже перестал следовать обещанию никогда не причинять своему птенчику боль, но все ещё клянётся себе, что не посмеет его убить. И никому не позволит, ни за что. Он в край обезумевший собственник, который пойдёт на любые меры, чтобы держать Серёжу при себе, под своим контролем, даже если ради этого его прийдётся сломать или сильно ранить. А Разумовский вскоре с этим смирится. Будет так же, до остановки сердца его бояться, но все же отдаст ему себя. Позволит творить с собой, все, что последнему вздумается.       От этих мыслей, от такого будущего страшно хочется рыдать, но слезами горю не поможешь, особенно если это «горе» слезам будет только радо. Так и выходит. Птица наклоняется к его лицу, любуется дергающимися пересохшими губами, покрасневшими и блестящими от наворачивающихся слез глазами и целует.       Почти невесомо касаясь прокушенных губ, облизывает, и естественно, не получая абсолютно никакого сопротивления целует глубже. Уже не так грубо, а медленно, будто наслаждается возможностью властвовать над этим телом, которое больше никогда, и ни за что, его не отвергнет. Вкушает с этим поцелуем собственный контроль и власть. Убеждается, что Серёжа теперь его, и только его.        — Не надо.. — С пред рыдающей дрожью в голосе просит рыжик подозревая, что дальше последует за этим поцелуем. Понимает, что просить бесполезно, Птица все равно сотворит то, что сумело посетить его головушку, но надежда на милосердие со стороны этого монстра всегда будет греться где-то внутри.        — Тише-тише, мой сладкий — Игриво отвечает Ворон на жалостливые всхлипы — На сегодня с тебя и вправду хватит. Я лишь хочу немного тебя полечить — Гипнотизирует этими обманчиво-успокающими словами, и снова тянется к аптечке, продолжая неспешно обрабатывать раны. Самые большие и глубокое были перевязаны бинтами, те что поменьше вмиг закрыли пластырями, а большинство синяков украсили йодовой сеточкой. Птица лечил его так, будто не он сам сделал все эти увечья. Как невинная девушка лечит своего парня хулигана после очередной дворовой драки.       В конце-концов, подлатав Серёжу настолько, насколько это было возможно Птица крепко-крепко его обнимает, утыкаясь носом в слегка влажные волосы, которые он сам, некоторое время назад, старательно отмывал. Накрывает со всех сторон своими большими крыльями, очень быстро согревая теплом от перьев и собственного тела. Мечтательно улыбается прикрыв свои хищные янтарные глаза, периодически поглаживая никак не способного успокоиться Серёжу по волосам.       Разумовский упирается руками о его грудь, опускает голову и зажмуривает глаза, даже забывшись больно сжимает оперение на груди у последнего. И весь дрожит как от сильного холода; как осенью без куртки под непроглядным ливнем. Тяжело дышит ощущая жар исходящий от сильного тела, и настораживается с каждой секундой все сильнее. Ждёт чего угодно, удара, резкого укуса или даже острых когтей вонзившихся в его пульсирующую от боли шею; но ничего из этого не происходит.       Птица действительно просто крепко его обнимает радуясь покорности несчастного. Прижимает к себе чувствуя биение слабого сердца, и наслаждается моментом во всей его красе. Шепчет что-то пошло облизываясь, раздумывает о всяком, о том, как обязательно переспит с Серёжей ещё не один раз; представляет как тот будет покорно под ним прогибаться, громко стонать его имя, просить о большем и плакать сладко закатывая голубые глазки. От одних этих порочных мыслей сводит нетерпеливой судорогой. Он бы взял его прямо сейчас, ещё раз, несмотря на напрочь убитое состояние последнего, но нет. Нужно ещё немного потерпеть.       Видимо, даже Птица порой способен на жалость и сочувствие, хотя его «совесть», которой на самом деле и нет, его совершенно не грызёт за содеянное. Наоборот, он доволен собой и своими стараниями. Результат более чем удовлетворительный: ещё вчера Серёжа нагло его избегал закидываясь отвратительными таблетками; а сейчас смиренно лежит в его объятиях, тихо хныча и вздрагивая от движений руки по затылку, спине, искусанным плечам.. Ну разве не прелесть?       Это пока что он боится, и, на самом деле будет бояться всегда, но Птица заставит его поверить в то, что является единственным светом и спасением в его жалкой жизни. Сделает себя богом в его нерешительных глазах, заставит в прямом смысле зависеть от себя как от жизненно необходимого фактора.       Полностью присвоит себе. Осталось совсем немного для завершения этого плана. Они продолжают сидеть в этой позе, и Птица не отпускает его ни на секунду, до тех пор, пока тело под ним не перестаёт дрожать; пока Серёжа рвано не выдыхает осмеливаясь поднять уставший взгляд на бывшего лучшего друга.        — Сладкий птенчик, теперь ты мой — Шепчет пернатый так приторно сладко, игриво, льёт этот смертельно опасный яд прямо в само сердце. Целует. Облизывает краешек ушка, зарывается когтистыми руками в рыжие волосы и светит хищным взглядом — Только мой…