brother's keeper

Цзян Чэн переживает самую глубокую боль за всю свою жизнь. Его сестры больше нет. Ханьгуан-цзюнь утратил рассудок и унёс Вэй Усяня бог знает куда. Цзян Чэн знает, смерть Вэй Усяня теперь – это не более, чем вопрос времени. Он по-настоящему один. И всё это вина Вэй Усяня. Цзян Чэн мчится на острие своих войск. Позже люди скажут, что лишь жажда убить Старейшину Илин несла Саньду Шэншоу вперёд. Цзян Чэн же никогда не сможет ответить даже самому себе, было ли это в самом деле правдой. Он резко останавливается, когда видит всполохи голубого посреди моря заклинателей, одетых в белое. Его глаза расширяются, когда он понимает, что Лань Ванцзи, почитаемый Второй Нефрит Лань, сражается со старейшинами своего ордена. Осмотревшись вокруг, Цзян Чэн находит способ обойти толпу, чтобы, оставшись незамеченным, попасть в пещеру Фу Мо. Внутри он находит раненого Вэй Усяня, вялый взгляд которого блуждает по одной из стен. Цзян Чэн обнажает свой меч и не пытается сдержать слёз, которые тут же катятся по его щекам. Он не уверен в том, что хочет сделать. Он просто знает, что очень зол, а ещё что ему страшно. С недавних пор Цзян Чэна знают как человека, обязаного восстановить свой орден в одиночку, без посторонней помощи. Цзян Яньли вышла замуж, а Вэй Усянь просто отстранился, ушёл. Тем не менее всё это время они оба были живы, и, хотя Цзян Чэн знал или догадывался, что это ненадолго, менее больно от этого не становилось. Вэй Усянь поворачивается к нему и улыбается сквозь слёзы. «Цзян Чэн». – Его шёпот разносится по пещере, и на какой-то момент он вдруг становится тем братом, которого Цзян Чэн не видел с тех времён, когда их родители были живы. – Цзян Чэн, ты можешь убить меня. Я заслужил. Я заслуживаю гораздо худшего, чем смерть. – Он всхлипывает, и этот звук его голоса окрашивается таким оттенком боли, какой Цзян Чэн никогда прежде от него не слышал. – Но, пожалуйста, позаботься о нём. Это сбивает Цзян Чэна с толку. Он говорит о Ханьгуан-цзюне? Потому что этого точно не будет. Но, возможно, он имеет в виду Цзинь Лина. Возможно, он винит себя в смерти своей сестры. В чём точно… его винит Цзян Чэн. Или не винит. Он не может быть полностью уверен в своих чувствах сейчас, когда он винит всех и вся в своём горе. Через секунду к Цзян Чэну приходит мучительное осознание того, что он должен вырастить своего племянника. Снаружи происходит вспышка волнения, и Цзян Чэн оборачивается ко входу в пещеру, когда Лани с боем продвигаются ближе, и в движениях Лань Ванцзи отражается ещё больше ярости. Вэй Усянь резко дёргается, чем привлекает внимание обратно к себе, и Цзян Чэн ругается, понимая, что упустил свой меч. Вэй Усянь цепляет на него талисман. – Мне жаль, шиди. Цзян Чэн видит вспышку, а затем чувствует, будто его кожа заходится языками пламени. Очертания пещеры сгущаются, Цзян Чэн теряется, не осознавая где находится, и на мгновение его рассекает догадка, что Вэй Усянь мог убить его. Он резко встряхивает головой. В этом нет никакого смысла. Когда сознание чуть проясняется, он находит в себе силы осмотреться и понять, что Вэй Усянь просто применил портальный талисман. Очертания входа в пещеру Фу Мо проступают где-то чуть поодаль, а Цзян Чэна скрывает тень небольшой тёмной рощицы. Он совершенно не понимает, зачем Вэй Усяню понадобилось переносить его именно сюда, а через мгновение до него доносится приглушённое сопение, источник которого, кажется, находится совсем близко. Цзян Чэн идёт на звук, чтобы через пару мгновений найти маленького ребёнка, одетого в простые одежды, спрятанного в дупле одно из деревьев. Ребёнок пытается отползти прочь от него, скребётся по дну дупла, но явно дрожит из-за сильной лихорадки, делающей его движения неуклюжими и медленными. Ребёнок всхлипывает и сворачивается калачиком. – Кто ты? Где мой Сянь-гэгэ? Я хочу к Сянь-гэгэ. Возможно, Цзян Чэну думалось, что его сердце уже разбито вдребезги, что больней быть просто не может. Цзян Чэн понимает, что ошибся. Он потихоньку протягивает ребёнку руку. – Я… Я… Я не обижу тебя, маленький. Как тебя зовут? Ребёнок всхлипывает и, кажется, откликается на слёзы, подсыхающие на щеках Цзян Чэна. Он немного расслабляется. – А-Юань. Сянь-гэгэ больше нет? И бабушки, и четвёртого дяди? Цзян Чэн вскидывает брови. Его лихорадит, а он делает выводы и даже проговаривает их вслух? Определённо проницательный ребёнок. Но затем Цзян Чэн замечает опущенные плечи и печально-покорный взгляд мальчика. Он, безусловно, проницательный, но больше травмированный. Он потерял так много. Как и сам Цзян Чэн. Мог ли он успешно вырастить двух детей одновременно? Сомнительно. Но Цзян Чэн был специалистом по опрометчивым решениям. – Да. Я прошу прощения. Меня зовут Цзян Чэн. Я собираюсь отвезти тебя домой. Я позабочусь о тебе. Я обещаю. А-Юань сомневается, но взгляд его поникший, а его сил не хватает на споры. Цзян Чэн кутает его в своё ханьфу и поднимается на Саньду. Его не волнует, что его войска могут увидеть, как он улетает. Его не волнует происходящее во время облавы. Его не волнует дальнейшая судьба Ханьгуан-цзюня. Он хранитель своего брата. Наверное, они подвели друг друга, подвели ровно настолько, насколько это возможно, или даже чуть больше, но Цзян Чэн будет проклят, если не защитит последнюю его часть. Он смотрит на спящего ребёнка, закутанного в его ханьфу, пока летит домой, и впервые позволяет себе по-настоящему разрыдаться. Цзян Чэн насухо вытирает слёзы перед тем, как приземлиться в Пристани Лотоса. Он игнорирует всех своих адептов, стремительно проносясь мимо всех, кто пытается здороваться с ним, чтобы скорей найти старшего лекаря. Три дня уходит на то, чтобы лихорадка А-Юаня утихла. Цзян Чэн позволяет приближаться к нему только доверенному лекарю и проводит всё время рядом с ребёнком, напитывая его своей духовной энергией. Он прерывается только по настоянию лекаря, чтобы поесть и хоть немного поспать, и оставляя А-Юаня лишь тогда, когда убеждается, что лекарь делится с А-Юанем своей энергией. Когда А-Юань, наконец, просыпается, то осматривает комнату с чуть затуманивающим его черты замешательством. Цзян Чэн прикусывает губу, ожидая, когда А-Юань обратит свой взгляд к нему. Он ожидает вопросов, но мальчик просто моргает в ожидании. – Как… ты себя чувствуешь? – в голову Цзян Чэна ничего больше не приходит. А-Юань осматривает себя. – Пить… – хрипит он в ответ. Цзян Чэн подпрыгивает, ненароком пугая ребёнка. – Извини! Извини. Вот. – Он идёт к столу в комнате, беря кувшин с водой, наполняя чистую чашку. А-Юань опустошает чашку быстро и заглядывает в неё через мгновение после этого. Цзян Чэн не знает, как расценивать молчание ребёнка. – Эм… Ты хочешь ещё? – пыл в кивке А-Юаня мог бы быть смешным, если бы в нём не сквозило столько отчаяния. В голове Цзян Чэн всплывает то немногое, что осталось со времён, когда Вэй Усянь впервые оказался в Пристани Лотоса. Ему было так страшно просить о чём угодно, даже о еде или воде. Цзян Чэн отворачивается и прячет непрошеные слёзы, когда идёт за водой. Он прочищает горло, пока А-Юань осушает вторую чашку. – Здесь ты можешь просить обо всём, чего тебе хочется. Особенно о еде и воде. А-Юань поднимает взгляд, его глаза широко раскрыты в удивлении. – О еде? – он хватается за живот, и Цзян Чэн, не теряя времени, зовёт слугу, чтобы тот принёс понемногу всего, что есть на кухне. Глаза ребёнка смешно округляются, когда слуга возвращается с несколькими блюдами, среди которых клёцки, суп, овощи, рис и мясо. Он выжидающе смотрит на Цзян Чэна, но тот жестом приглашает его первым взять то, чего ему хочется. Мальчик берёт свои палочки для еды и робко тянется к клёцке. Цзян Чэн следует его примеру, и они какое-то время едят в тишине. Когда они оканчивают трапезу, глаза А-Юаня светлеют, и кажется, что его сознание немного проясняется. Он прикусывает кончик одной из своих палочек для еды, когда задумывается, и Цзян Чэн про себя гадает, мог ли он перенять эту привычку от Вэй Усяня. Он злобно обрывает свою мысль. А-Юань смотрит на него. – А-ди? Цзян Чэн давится своим чаем. Мальчик потерял память? Его первый порыв – начать яростно отрицать сказанное ребёнком, но через мгновение Цзян Чэн прикусывает язык. Он точно не может заявить миру, что забрал мальчишку из рода Вэней, о котором заботился Вэй Усянь. К тому же он никак не смог бы оправдать воспитание чужого ребёнка рядом с Цзинь Лином. Зато заклинательский мир мог спокойно воспринять новость о том, что Цзян Чэн усыновил случайно найденного сироту. Никто не посмел бы спрашивать о том, что побудило его к этому. Через пару мгновений он без слов кивает А-Юаню. А-Юань, хмуря брови, кивает в ответ. – А-ди… почему я не помню своё имя? Цзян Чэн ставит чашку, которую до сих пор сжимал в руках. – Твоё имя Цзян Юань. – Сомнения одолевают его лишь на мгновение перед тем, как он проговаривает это. – Ты был очень болен. Тебе повезло, что ты выжил. В этот момент в покои входит бывший неподалёку лекарь. – Это не везение. Твой а-ди проводил дни и ночи у твоей кровати, чтобы убедиться в том, что тебе становится лучше. – Она тепло улыбается А-Юаню. Смущение Цзян Чэна разливается румянцем на его щеках в ответ на похвалу, и он с облегчением понимает, что лекарь спокойно отнеслась к его внезапному заявлению об отцовстве. Теперь, когда он уверен, что с А-Юанем всё будет в порядке, Цзян Чэн идёт в свои покои, чтобы обессилено упасть на кровать и проспать следующие сутки. Когда он просыпается, то обнаруживает, что ему нужно отправляться в Ланьлин на похороны своей сестры. Он убеждается в том, что его сын чувствует себя достаточно хорошо для того, чтобы путешествовать вместе с ним, и летит в Башню Кои. Следующие несколько дней окрашиваются вихрем эмоций и острыми спорами с мадам Цзинь о воспитании Цзинь Лина. Мадам Цзинь уверена, что его племянник должен расти в ордене Цзинь под опекой своего другого дяди Цзинь, который ныне готовится стать новым главой ордена. Однако Цзян Чэн доверяет Цзинь Гуанъяо ровно настолько, насколько этот человек умеет плавать (а он, к слову, вообще этого не умеет), и не будет Цзян Чэну прощения, если он позволит своему племяннику расти среди богатеньких мелких снобов ордена Цзинь. Его отец мог быть Цзинем, да, но Цзинь Лин был в первую очередь Цзяном. К счастью, никому нет дела до ребёнка, который цепляется за его ноги. Он представляет Цзян Юаня как своего сына, и чувствует лёгкую волну гордости, когда мальчик сердечно кланяется всем, кого видит. В конечном счёте, Цзян Чэн выигрывает индивидуальный бой за своего племянника. Обнаружив, что не может нести двоих детей на своём мече, он решает ехать в Пристань Лотоса на повозке. Когда они оказываются внутри, Цзян Юань смотрит на свёрток из пелёнок в руках Цзян Чэна. – Кто это? Цзян Чэн тихо шуршит, смотря вниз на своего счастливо спящего племянника. Он слишком устал, чтобы бороться со слезами. – Это твой двоюродный брат. Его зовут Цзинь Лин. Мы будем заботиться о нём. – Он сглатывает. – Он сын моей а-цзе. Цзян Юань наклоняет голову. – А-цзе? Цзян Чэн кивает. – Это твоя тётя. Она… её нет. Поэтому мы ездили в Ланьлин на похороны. Цзян Юань залазит на сиденье рядом с Цзян Чэном и обнимает его. Цзян Чэн застывает на секунду, а потом расслабляется в объятиях сына. Он не осознавал, что эмоции так откровенно отражались на его лице. Цзян Юань отстраняется и смотрит на Цзинь Лина. – Привет, Цзинь Лин, – шепчет он. – Меня зовут Цзян Юань. У меня тоже нет мамы, потому я позабочусь о тебе. – В его голосе звучит твёрдая искренность. Невольные слёзы душат Цзян Чэна, и он вздыхает сквозь них. Он обнимает Цзян Юаня, прижимая того к своему боку. В пути Цзян Чэн несколько проваливается в неглубокий кратковременный сон, аккуратно прижимая Цзинь Лина к своей груди. Выныривая из дымки тревожной дремоты, каждый раз он видит одну и ту же картину: Цзян Юань интересом выглядывает в окно повозки, рассматривая проносящиеся за окном виды. Однажды ребёнок будит его, чтобы посмотреть на рисовое поле. Цзян Юань радостно машет трудящимся фермерам, и они, смеясь, машут ему в ответ. Сердце Цзян Чэна наполняется чем-то, что, как ему кажется, может быть любовью. Они возвращаются в Пристань Лотоса поздним вечером, и Цзян Юань к тому времени уже спит на плече Цзян Чэна. Плавно смещаясь так, чтобы удержать Цзинь Лина одной рукой, он осторожно подхватывает Цзян Юаня другой и несёт их обоих в свои покои. Цзян Чэн был уверен, что вернётся с новорождённым племянником, потому перед тем, как уехать, приказал слугам поставить колыбельку в своей комнате. Он осторожно укладывает Цзян Юаня в его маленькую кроватку рядом со своей перед тем, как повернуться, чтобы аккуратно уложить Цзинь Лина в колыбельку. Потом Цзян Чэн садится на свою кровать и смотрит в стену, вслушиваясь в дыхание детей. На мгновение он позволяет себе задуматься впервые за много дней. Из разговоров перед похоронами и после них он знает, что в заклинательском мире думают, что это он убил Вэй Усяня. Он знает, что не делал этого, но не уверен в том, что Вэй Усянь стал бы убивать себя или позволил бы одному из старейшин Лань сделать это. Цзян Чэн встряхивает головой. Он не может себе представить, чтобы его брат позволил убить себя старейшине Лань. Мужчина, которого он видел в последние минуты, не был братом, которого он знал. И всё же… в то мгновение мужчина напоминал ему его брата больше, чем в последние несколько месяцев. Возможно, лет. Его брату было больно, но, несмотря на это, он стремился защитить других. Это был брат, который его любил. Брат, в попытке защитить которого умерла его сестра. Цзян Чэн ожидает, что уже знакомое чувство гнева заполнит его вены вслед за эхом глубокой печали. Он не чувствует ничего. Вообще ничего. Он засыпает и не видит снов. Он просыпается, когда вокруг царит темнота, какая обычно бывает в новолуние, и слышит детский крик. Он встаёт, и его военные рефлексы срабатывают безупречно – Цзыдянь начинает искриться на его руке – перед тем, как он вспоминает. Вздохнув, он идёт за молоком, приготовленным кормилицей перед сном, и берёт младенца, щёчки которого успели покраснеть, на руки для того, чтобы покормить. Вот только когда бутылочка заканчивается, Цзинь Лин отворачивает личико и продолжает плакать. Думая, что, наверное, он не наелся, Цзян Чэн пытается дать ему вторую бутылочку, но Цзинь Лин отпихивает её от себя и кричит ещё громче. Цзян Чэн не сдерживает внутренний рык и пытается укачать ребёнка, чтобы тот уснул, но это снова не срабатывает. После нескольких минут он чувствует, что кто-то тянет его за одежды. Смотря вниз, он ощущает укол боли, когда видит Цзян Юаня, трущего заспанные глазки своим маленьким кулачком. – А-ди? Цзинь Лин в порядке? Цзян Чэн становится на колени, решаясь быть честным с мальчиком. – Я не знаю, А-Юань. Он не перестаёт плакать. Цзян Юань смотрит на младенца, крики которого становятся чуть тише, когда он смотрит на Цзян Юаня в ответ. Цзян Юань прелестно хмурит брови – Цзян Чэн заметил, что так он делает, когда усиленно о чём-то думает. Затем он начинает напевать. И сердце Цзян Чэна останавливается. Потому что это мелодия, которую а-цзе напевала им с Вэй Усянем, когда они были маленькими. Плач Цзинь Лина прекращается практически сразу же, и вскоре он вновь засыпает. Цзян Юань целует его в лоб, а затем поднимает глаза на Цзян Чэна. Кажется замечая его тоску, маленький мальчик тянется вверх и целует в лоб Цзян Чэна тоже. Потом он залазит обратно в свою кроватку, пока Цзян Чэн укладывает Цзинь Лина в колыбельку и идёт спать со знанием того, что Вэй Усянь напевал Цзян Юаню колыбельную их сестры. Неожиданно Цзян Чэн чувствует себя совершенно и полностью истощённым. Когда он снова проваливается в сон, то не просыпается до самого утра. Ему кажется, что до него доносились отголоски плача Цзинь Лина, но звук прекращался до того, как он полностью просыпался. Утром Цзян Чэн обнаруживает обоих мальчишек в колыбельке, крепко спящих: Цзян Юань во сне прижимает Цзинь Лина к себе с такой трепетной нежностью, какую он не ожидал увидеть в ребёнке.

***

Три года спустя Пристань Лотоса проводит свой первый совет со времён Аннигиляции солнца. Орден, наконец, разросся до того состояния, в котором мог одновременно принять большое количество гостей. И, конечно же, удача Цзян Чэна не могла быть более благосклонна к нему: этот совет станет первым для Ханьгуан-цзюня после нескольких лет уединённой медитации. Однако сейчас у Цзян Чэна элементарно не хватает времени: переспорить трёхлетнего ребёнка и одеть его в смехотворно многослойные, а оттого немного неудобные одежды клана Цзинь оказывается достаточно трудно. – Иди сюда, Цзинь Лин! – кричит он, прыгая за ребёнком, пока тот бегает от него по комнате, крича и хихикая. Семилетний Цзян Юань, полностью одетый и аккуратно причёсанный, сидит на кровати, поедая семена лотоса, и не то чтобы стремится хоть как-то помочь. Цзян Чэн сам ещё даже не одет, хорошенько усвоив к этому моменту, что, когда заботишься о двоих детях, лучше всего одеваться в последнюю очередь, чтобы не испортить одежду, пытаясь собрать их. В конце концов он таки надевает на Цзинь Лина клановые одежды, быстро одевается сам, причём делает это как раз вовремя – как раз к приезду первых глав орденов. Цзян Чэн убеждается в том, что Цзян Юань держит Цзинь Лина за руку подле него. Цзинь Лин быстро учится плавать, однако плавает он пока не настолько хорошо, чтобы Цзян Чэн спокойно отпускал его свободно гулять по Пристани. Цзян Чэн кланяется каждому главе ордена (кланяется даже самым раздражающим из них) и чувствует гордость каждый раз, когда краем глаза улавливает, как Цзян Юань делает то же самое, а Цзинь Лин повторяет за своим двоюродным братом. Первый напряжённый момент дня случается, когда прибывает делегация ордена Лань. Цзян Чэн кланяется Лань Сичэню и Лань Ванцзи, который стоит за братом. Он внимательно наблюдает за тем, как взгляд Лань Ванцзи касается детей. Цзян Чэн сомневается, что заметил бы напряжение мужчины, если бы внимательно не наблюдал за ним. Когда Лань Ванцзи не следует за своим братом внутрь павильона, Цзян Чэн старается сохранить радушие хотя бы внешне. – Ханьгуан-цзюнь. Не думаю, что вы знакомы с моим сыном. Это Цзян Юань. Цзян Юань кланяется, и когда глаза Лань Ванцзи встречаются с его, Цзян Чэн поражён тем, сколько холодной ярости он видит. Лань Ванцзи уходит, не сказав ни слова. Цзян Юань хмурится. – Я сделал что-то не так, а-ди? Цзян Чэн вздрагивает. – Нет, А-Юань. Ханьгуан-цзюню просто не нравлюсь я. Ты поймёшь, когда подрастёшь. Если не брать в расчёт тяжёлые взгляды, которыми Лань Ванцзи одаривает его, совет проходит без происшествий. Воображаемая кульминация происходит после неё, когда большинство заклинателей покидает Пристань Лотоса, и Лань Ванцзи удаётся застать Цзян Чэна в одиночестве. – Ты забрал его. Цзян Чэн вскидывает бровь. – Вам следует быть более конкретным, – отвечает он, хотя отлично знает, о ком говорит Лань Ванцзи. Лань Ванцзи это тоже знает. Он скрипит зубами. – Ты не имел права. На это Цзян Чэн резко поднимает голову. – Я имел полное право. – Ты смеешь называть его сына своим? После всего, что ты сделал с ним? Взгляд Цзян Чэна наливается едва сдерживаемой яростью. – А как мне нужно было объяснить его нахождение здесь без официального усыновления? Я не собираюсь повторять ошибки своего отца. – Нет. Просто ты совершаешь свои собственные. Цзыдянь искрится на руке Цзян Чэна. – Он сам принимал решения. У этих решений были свои последствия. – Вэй Ин… – Не смей произносить его имя в моём присутствии! – рычит Цзян Чэн. Лань Ванцзи смотрит на него с ненавистью и отвращением. Цзян Чэн любезно отвечает тем же. – Ты не имел права, – наконец повторяет он. Цзян Чэн фыркает. – Я предполагаю, ты предпочёл бы вырастить его сам? Это было бы так мило. Вырастить его сына как своего собственного и притвориться, будто у вас была полноценная семья перед его несвоевременной кончиной. – Его голос сочится ядом, и настаёт очередь Лань Ванцзи резко вскинуть голову. – Я как минимум знаю, что был с ним до конца. Цзян Чэн откровенно насмехается. – Я был с ним с самого начала. Я оставил его в тот момент, когда он оттолкнул меня. Цзян Юань был сыном моего брата. А теперь мой. Я не собирался оставлять его. Я не бросаю свою семью. Поза Лань Ванцзи излучает упрямство и ярость. – Ложь запрещена. Цзыдянь струится и превращается в хлыст. Глаза Цзян Чэна сверкают пурпурным в тон разрядам молний в его руке. – Пошёл. Вон. Лимит твоего нахождения в Пристани Лотоса давно превышен. И не смей говорить с моим сыном. Я не хочу, чтобы всякий вздор о Старейшине Илин разносился по округе. В какой-то напряжённый момент Цзян Чэн думает, что Лань Ванцзи достанет свой меч и попытается сразиться с ним прямо здесь. Вместо этого он поворачивается и неловко уходит. Его белые одежды развеваются на тёплом ветру. Только тогда, когда он пропадает из виду, Цзян Чэн выдыхает, и Цзыдянь вновь обхватывает его палец серебром кольца.

***

Когда Цзян Юаню исполняется шестнадцать, Цзян Чэн позволяет ему пойти на его первую ночную охоту в одиночку. Когда Цзян Чэн сообщает об этом, Цзинь Лин начинает без умолку ныть. – Ну почему я не могу пойти с ним? Цзян Чэн закатывает глаза. – Тебе тринадцать. Ты не пойдёшь на ночную охоту один, пока тебе не исполнится шестнадцать. – Но я не буду один! Я буду с Цзян Юанем! – Это его первая ночная охота в одиночку! Ему придётся заботиться прежде всего о себе, и это уже тяжело, ему точно будет не до того, чтобы заботится ещё и о негоднике вроде тебя, который всё ещё не может держать меч правильно! – Ты!.. – А-Лин. А-ди. Пожалуйста. – Цзян Юань указывает на еду. – Время трапезы, а не споров. Цзинь Лин, тебе обязательно выпадет шанс показать себя. Цзинь Лин шумно выдыхает, и Цзян Чэн закатывает глаза. Он гадает, как вышло так, что Цзинь Лин в итоге пошёл характером в него, а его собственный сын, кажется, пошёл в а-цзе. Цзян Чэн провожает сына, в который раз проверяя, что при нём достаточно сигнальных огней и запасов для путешествия. Ночная охота проводится вблизи Илина. Она должна занять всего день, но Цзян Чэн знает, что первые ночные охоты, когда опыта ещё маловато, как и старших, которые могут помочь идеями, могут затягиваться. Проходит день, затем два. Цзян Чэн старается не выказывать своего волнения, но адепты видят, знают, что он стал более вспыльчивым, чем обычно. Даже Цзинь Лин не провоцирует его, но Цзян Чэн несколько раз находит его в самом конце пристаней смотрящим в небо. Наступает и подходит к своему третий день, и на утро четвёртого Цзян Чэн готовится лететь за ним, когда Цзян Юань возвращается. – Где ты был? – резко спрашивает Цзян Чэн. – Эта ночная охота не должна была занять столько времени! Цзян Юань кланяется. – Я прошу прощения за то, что заставил беспокоиться тебя, а-ди. – Цзян Чэн почти вздрагивает от странного оттенка в звучании голоса его сына. – Я могу поговорить с тобой наедине? В смятении Цзян Чэн только кивает, отправляя Цзинь Лина практиковать стрельбу из лука (не то, чтобы мальчишка нуждается в этом; он замечательный лучник, он даже превосходит своего отца – не то чтобы Цзян Чэн собирался признавать достоинства Цзинь Цзысюаня). Он ведёт Цзян Юаня в свои покои, его удивление возрастает, когда Цзян Юань устанавливает заглушающие талисманы на стены. – Для чего это? Цзян Юань садится за стол напротив него. – Я вспомнил. Цзян Чэн, глубоко вздыхая, откидывается назад. – Хорошо. Повисает тяжёлая тишина, пока Цзян Юань, кажется, внимательно раздумывает над тем, что говорить дальше. Его брови нахмурены, как обычно в такие моменты, и Цзян Чэн собирает всё возможное терпения, что теплится у него в душе, чтобы дождаться того, что скажет его сын. – Я носил фамилию Вэнь. Ты ненавидишь всё, что связано с Вэнями. – Он поднимает взгляд на Цзян Чэна, тщательно скрывая беспокойство. – Я тот же мальчик, которым я был, когда носил ту фамилию. Ты ненавидишь меня? Цзян Чэн вскидывает брови. Это не тот вопрос, которого он ожидал. – Если бы я ненавидел тебя, ты думаешь, я пустил бы тебя в свой дом? Не смеши меня. – Он старается смягчить голос слишком поздно, но Цзян Юань, несмотря на это, кивает, едва заметно успокаиваясь. Мальчик всегда отлично читал людей, и Цзян Чэн никогда не чувствовал большей благодарности за это. Задвинув прошлое подальше в своём сознании, Цзян Чэн действительно видел Цзян Юаня своим сыном. Ему вдруг подумалось, что он не вынес бы сомнений Цзян Юаня в этом. Цзян Юань молчит ещё какое-то время, но по его лицу видно, что он сказал не всё, что хотел, потому Цзян Чэн вновь ждёт. – Старейшина Илин… – Он поднимает взгляд, когда Цзян Чэн резко вздыхает, но его не останавливают, так что он продолжает, – заклинательский мир ненавидел его. Мне кажется, что больше всех его ненавидишь ты. Но… мои воспоминания о нём так отличаются от того, что говорят о нём другие. Он… он был моим Сянь-гэгэ. Он спас меня и мою семью и заботился обо мне. Он закапывал меня рядом с редиской, которую мы выращивали, чтобы я рос быстрей. – Цзян Юань улыбается грустно, разглядывая свои колени, и в его глазах собираются слёзы. – Я думаю, что запутался, а-ди. Почему ты так его ненавидишь? Цзян Чэн вновь глубоко вздыхает, собирая свои мысли в одну цепочку. Смятение его сына было объяснимым. Несмотря на всю провозглашенную им самим ненависть по отношению к Вэй Усяню, Цзян Чэн никогда не рассказывал в подробностях о том, что случилось. Всё, что мальчикам было известно о своём дяде (отце?), они слышали от других людей, и те истории были слишком разнородными. Цзян Чэн понятия не имеет, что конкретно они слышали. Но его сын хочет правды. Он заслуживает правды. Всей правды. Потому Цзян Чэн начинает сначала. Он рассказывает Цзян Юаню о том, как они росли вместе с Вэй Усянем, о том, что тот был его шисюном, о том, как Вэни захватили власть, о том, что он винил безрассудную самоотверженность Вэй Усяня в падении Пристани Лотоса, об исчезновении Вэй Усяня и его возвращении с флейтой и мертвецами, о лагерях ордена Цзинь. Он признаёт свои ошибки, раскаивается в том, что закрывал глаза на преступления ордена Цзинь. Он говорит о последней битве в Безночном городе, о смерти его а-цзе, об облаве после, а ещё о том, как нашёл ребёнка с лихорадкой, спрятанного в дупле дерева. Измученный пересказом, он снова откидывается назад. – Ты винишь его в смерти тёти Яньли? – тихо спрашивает Цзян Юань. Цзян Чэну нужно подумать об этом. Он так долго убеждал себя в том, что винит, но времени на то, чтобы задуматься и понять, что это неправда, много не нужно. – Нет. – Его голос тих. – А-цзе сделала свой выбор, она хотела спасти его. Она сделала бы то же самое для меня. С моей стороны не честно было бы игнорировать её решение и обвинять в её смерти кого-то другого. – Признание ломает что-то внутри него, и он не удерживает слёзы, которые тут же начинают течь по его щекам. Цзян Юань торопится оббежать стол, чтобы вытереть слёзы с лица отца. – Ты ненавидишь Вэй Усяня? Цзян Чэну вновь нужно подумать. – Я не знаю, – признаёт он наконец, почти шёпотом. – Я хочу. Я не уверен, что могу. – Он судорожно вздыхает. – Ты ненавидишь меня? – спрашивает он своего сына, ненавидя хрупкость в своём голосе и страх перед ответом сына. – Нет. – Ответ немедленный и жёсткий. Они плачут вместе. Цзян Юань целует его лоб. – Я никогда не смог бы ненавидеть тебя, а-ди. Все совершают ошибки. Я не имею права притворяться, будто знаю, что такое военное время, но мне кажется, что во время войны избежать ошибок даже сложней, особенно тому, кто должен отстроить свой орден после потери всей своей семьи. Цзян Чэн тянется рукой, чтобы накрыть ей руку сына. – Не всей семьи.