Иногда позволяй себе не гореть

Иногда Дилюку было до безумия тяжело ненавидеть Кэйю. Ненавидеть Кэйю было легко по ночам в узких переулках Мондштадта. Стоящего на ступеньках лестницы, напыщенного и высокомерного, хлопающего в ладоши — мои аплодисменты, господин Полуночный Герой, кто там у вас сегодня, три мага бездны? Неплохо, неплохо, я думал, не справитесь, уж опасался, не нужно ли вам парой ледяных заклинаний помочь? Каждый раз, когда они сталкивались после неофициальной работы Дилюка по защите Мондштадта, Дилюк старался не смотреть на него. Не думать о нем, не обращать внимания, не ловить его надменный ледяной взгляд сверху вниз. Кэйа каждый раз смотрел на него, как на верного пса, желающего выслужиться перед хозяином, злил этим Дилюка до дрожи, до желания обернуться огненной птицей и спалить все вокруг. А потом Кэйа вдруг говорил: — Ты так красив в бою, — и все его высокомерие растворялось, как лед в кипятке, — смотрел и смотрел бы на тебя, честное слово. Ненавидеть Кэйю в такие моменты Дилюку было легко. Куда сложнее было сдержаться и не дать ему в челюсть. *** Ненавидеть Кэйю в таверне было сложнее, но, в общем, не трудно. В таверне Кэйа бывал часто, заказывал то вино, то «Полуденную смерть», а закуски не брал никогда, говорил, что поесть он может и дома. Было бы лучше, если б Кэйа сидел где-нибудь за дальним столиком на втором этаже, но нет, ему непременно надо было садиться за стойку. Завсегдатаи даже место для него берегли, говорили, что вдруг он придет, что же ему тогда, на пол садиться? Сколько Дилюк не ругался, ничего с этим поделать не мог, и приходилось то и дело терпеть Кэйю под боком. И если трезвого Кэйю ненавидеть было легко, то пьяного — даже непонятно, сложней или легче. Вроде и злиться не за что — что с пьяного взять? — а все же что-то закипало в душе, когда Кэйа смотрел ему прямо в лицо своим единственным глазом цвета хмурого неба. — Что тебе надо? — спрашивал Дилюк всякий раз. — Зачем ты на меня так смотришь? — А ты теперь неприкосновенная личность, да? Слишком важная персона, мастер Дилюк, всяким балбесам из Ордо Фавониус смотреть на тебя запрещается? Дилюк закипал внутри, ничего не отвечал, а ненавидеть Кэйю становилось легко и каком-то смысле даже приятно. — Думаешь, если мы поссорились пять лет назад, то ты можешь так просто выкинуть меня из своей жизни? — продолжал Кэйа. — Решил вслед за отцом и меня похоронить, чтоб я тебе глаза не мозолил?! — Кэйа, хватит… — вздыхал Дилюк. — Ты мертвецки пьян, уходи. — Мертвецки пьян… — фыркал он. — А с тобой иначе никак. Только напиваться, иначе высказать тебе все не смогу. Ну что ты злишься? Что я, неправду сказал? Если хочешь, давай: вызови меня на дуэль, испепели до золы, закопай на ближайшей помойке. На могилу можешь не приходить, не обижусь, много чести подкидышу, чтобы к нему сам Полуночный герой приходил… Дилюк отворачивался и сжимал мокрое полотенце в руке: на ладонях загорался огонь, еще немного — и пламя бы вырвалось, спалив всю таверну. — Кэйа… — прикрывал он глаза. — Что за чушь ты несешь? Зачем? Чего ты от меня хочешь?! — Тебе честно сказать? — Кэйа вдруг становился серьезным. — Я хочу быть ближе к тебе. Опереться коленом на стойку, притянуть тебя за галстук к себе и целовать, пока ты о пощаде не взмолишь. Должен же твой галстук на что-то сгодиться, иначе зачем ты носишь его? Уродская удавка на шее, честное слово, выглядишь с ней как фатуй… И не дожидаясь ответа, он бросал деньги на стойку и уходил. Дилюк не смотрел ему вслед, только завсегдатаи провожали его удивленными взглядами. — Не придавайте значения его словам, — просил Дилюк. — Он не ведает, что говорит, когда пьяный. Завсегдатаи лишь сочувственно кивали в ответ. *** Ненавидеть Кэйю было сложно при свете дня — столкнувшись посреди города, приходилось вспоминать, что они не одни, и поддерживать видимость дружбы. Кэйа будничным голосом спрашивал о делах, урожае вина, рассказывал, с какими столкнулся проблемами, просил совета, что предпринять. Дилюк справлялся о его самочувствии, интересовался, не решил ли Кэйа завязывать с алкоголем, не надумал ли жениться — подумай, капитан, половина мондштадских девиц едва ли шеи не сворачивают, стоит тебе на рыночную площадь выйти! Кэйа смеялся и отвечал, что нет, господин Дилюк, после вас, а я уж подберу из тех, кто остался. Иногда они вместе шли в «Хороший охотник» перекусить, и очень скоро их разговор из светской беседы переходил в поединок на сарказме и едких подколках. — Хорошо сегодня выглядишь, — говорил Кэйа, расправляясь с тушеным мясом, — неужто кого-то убил? — Ты на что намекаешь? — не понимал Дилюк. — Ну, у тебя, когда ты дерешься по ночам с разбойниками или магами, такой вид, такая улыбка… Знаешь, то ли от удовольствия, то ли от злорадства. Тебе очень идет, хотя выглядит жутковато. — Снова за мной следишь? — Каждую ночь, а что? — Тебе не надоело? — Никогда не надоест, — улыбался Кэйа, и в этот момент Дилюку очень сложно было ненавидеть его, черт, почти невыносимо! — Да и у меня все равно бессонница. — Это от чрезмерного пьянства. Ты бы завязывал. — Как я могу завязать, нужен же мне повод к тебе приходить. На винодельню-то прийти не рискну, на порог не пустишь. — Верно, — говорил Дилюк. — Взашей выгоню. Кэйа замолкал и, отдав официантке пустые тарелки, заказывал кофе себе, а Дилюку — стакан виноградного сока со льдом. Пили молча, не поднимая друг на друга глаза. От десертов отказывались, мол, сладкое вредно. Почему-то в их совместных обедах давно повелось, что Кэйа заказывал, а Дилюк платил, и Кэйа мог бы обнаглеть и заказать хоть все меню с доставкой в штаб, но обычно старался не жадничать. Да какие к черту совместные обеды, думал Дилюк, мы вообще не должны сидеть за одним столом, мы же ненавидим друг друга, мы же… — Дилюк, — говорил Кэйа, сделав последний глоток, — я люблю тебя. — Хватит врать, Кэйа, — отвечал Дилюк. — Хватит уже, сколько можно… И, оставив официантке чаевых, уходил, пока на ладонях не вспыхнуло пламя. *** Ненавидеть Кэйю на рассвете было сложнее всего — почти невозможно. Оттого ли, что к моменту, когда темное небо окрашивали первые лучи, Дилюк был вымотан так, словно бежал без передышки от Мондштадта до Ли Юэ; или же оттого, что к рассвету Кэйа становился удивительно нежным. Тоже, видать, уставал: не было у него уже сил ни на колкости, ни на провокации, ни даже на полноценный разговор. Только на неторопливые движения, тихие вздохи, осторожные поцелуи в шею и между ключиц — и Дилюк хотел бы сопротивляться, но не мог, не в силах был, плавился под ним, как нагретый воск, будто все свое пламя истратил. — Кэйа… — шептал он, отдаваясь ему, — Кэйа, что же ты… мы же с тобой… Золото рассветных лучей разливалось по небу. В Мондштадте побыть такими они не могли — слишком много вокруг было любопытных глаз и ушей. На винодельню Кэйю Дилюк не пускал — не хотел тревожить призраки прошлого. И идеальным местом для них оказался Спрингвейл: вместо имения — чей-то сарай, вместо кровати — стог душистой соломы. Дилюк возражал, мол, это опасно, не выдержу, Кэйа, я же пиро, я могу ее случайно поджечь, и тогда сгорим и мы, и этот сарай, и, как знать, может, и Мондштадт без нас дотла выгорит. Кэйа смеялся, ронял его на солому и неистово целовал, пока у Дилюка не заканчивались аргументы против. На рассвете Кэйа делал передышку — им обоим был нужен перерыв. Лежал на спине, глядя в небо сквозь прорехи на крыше, и на ресницах его единственного глаза сверкало что-то, похожее на слезу. В эти редкие моменты, когда ненавидеть его было не то, чтобы сложно, а просто нельзя, Дилюк разрешал себе им полюбоваться. Обнаженный, без щегольского костюма и фальшивой улыбки, Кэйа был чертовски красив — с таких как он, надо было статуи лепить, да только в Мондштадте ни одного скульптора не было. Глядя на него, Дилюк со своими ожогами, шрамами, бледной кожей и растрепанным рыжим хвостом, даже чувствовал себя немного неловко. — Почему я опять поддался тебе? — спрашивал он. Кэйа молчал, и в тишине слышалось только его дыхание. — Кэйа, почему мы возвращаемся сюда всякий раз? Кэйа не отвечал, опускал ресницы, и слеза скатывалась с уголка глаза вниз, застывала на виске сверкающей льдинкой. — Кэйа, я ведь ненавижу тебя… — Врешь, — отвечал Кэйа, грустно смеясь, — ты не можешь сейчас меня ненавидеть. Отвечал — и снова нависал над ним, вглядывался в его лицо, что-то шептал про рассветные лучи, искренность и утихшее пламя. Нес какую-то ерунду, пока Дилюк не признавался, что хочет еще — и плевать, что у обоих сил не осталось. Кэйа разводил ему в стороны колени, медленно входил в него, начинал двигаться, и все не переставал целовать, хоть и губы уже у обоих болели. Будто боялся что-то сказать, хотел что-то скрыть, хотя Дилюк все прекрасно понимал и без слов. — Я в такие моменты не могу тебя ненавидеть, — признавался Дилюк, когда Кэйа все же отрывался от него, — не могу, рад бы, но… — Может только поэтому мы с тобой до сих пор живы, — смеялся Кэйа и касался его ладоней кончиком языка, — слишком много злости и старых обид в твоем пламени, солнце мое. Иногда позволяй себе не гореть. Дилюк не отвечал, только закрывал глаза, обнимал Кэйю сильнее, утыкался ему лбом в плечо, позволяя входить в себя до упора. Гладил его по спине, и горячие руки не оставляли ожогов на коже, не поджигали солому, заменявшую им постель в эту ночь. Не отпускай меня, думал он, измотай меня, утоми, пусть во мне не останется этой огненной ненависти! Я устал гореть изнутри, я устал ненавидеть тебя — я так больше не выдержу, я же в глубине души тебя до дрожи люблю… Небо над ними с каждой секундой становилось светлей. У Кэйи на разгоряченной спине оседала роса, и он то и дело фыркал от холода, смеялся, говорил, вот потеха, чтобы крио — и замерз, надо же такому случиться! Дилюк обнимал его сильнее и смеялся в ответ, чувствуя, как озлобленное пламя в душе утихает и меркнет, превращаясь в ласковый огонь, подобный первым лучам теплого золотого рассвета.