Я часть силы той...

Хироки отрубился мёртвым, совершенно глубоким сном в ту же секунду, как его перестали мучить — в его глазах, разумеется, — всеми этими ужасными тестами, которые устроили аж пять раз подряд. Что они надеялись увидеть на пятый заход, было загадкой мироздания, но факт оставался фактом: Хироки уснул, замученный насмерть, уткнувшись лицом в шершавую обивку дивана, не реагируя на раздражители, коих в квартирке было предостаточно. Взрослые, увлечённые жаркой дискуссией, не сразу заметили, что объект их спора уже в царстве Морфея, и ещё добрых три часа занимались дележом шкуры не убитого медведя. Так и не придя к консенсусу, они решили разойтись по спальням. Тут-то и обнаружился свернувшийся калачиком и отвернувшийся к спинке дивана юноша, не реагирующий ни на какие внешние раздражители. — Уснул, — констатировал Иллуми, бросая на товарища вопросительный взгляд и явно ожидая дальнейших действий с его стороны, которых пока не предвиделось. — Он уснул рядом с потенциальной опасностью. Проведи с ним беседу. Хисока издал нечто среднее между грубым «заткнись» и пожеланием спокойной ночи, что в контексте прозвучало зловеще и многообещающе. Ловкими движениями он подхватил юношу на руки, и палец в бархатной перчатке медленно провёл по розоватой складке на его лбу, оставшейся от шва дивана, наблюдая, как тот во сне слегка морщит нос. — Спокойной ночи, Иллу-чан. Моро едва заметно ухмыльнулся, помахал мужчине пальцами и, подавив в себе желание бросить на прощание колкость, удалился в комнату. Он уложил племянника на кровать, предварительно стащив с неё одеяло носком туфли, растянув пару нитей нен, подхватывая разбросанные вещи, провода от зарядок и пару книг, медленно утягивая все по законным местам. Хироки, всё ещё во власти сна, почти автоматически принял позу, в которой его было удобнее всего обнимать, и Хисока, усевшись на край кровати, принялся с интересом разглядывать бессовестно беззащитного парня. Он провёл пальцами по бледной щеке, наблюдая за мерным ритмом дыхания, за тем, как трепетали длинные ресницы, как иногда, реагируя на невидимые сновидения, изгибались недовольные брови, а губы сжимались в тонкую упрямую полоску... И чем дольше он смотрел, тем отчётливее замечал, что его племянник, такой солнечный кусочек всего прекрасного в его жизни, медленно, но без того, настолько верно, отражает не только черты его внешности, но и характера. Гипертрофированное самолюбие Моро вспыхнуло с новой силой, зажигая в нем жажду держать и не отпускать, стать единственным, убедить, что остальные несут опасность и вред, и врать, врать, врать в угоду себе, в угоду только своим желаниям... Но Хироки чихнул, дернувшись всем телом, бормоча что-то сквозь сон, недовольно обхватывая пальцами уголок одеяла. И желание резко пропало. Мужчина наконец прекратил сеанс любования, аккуратно устроился рядом, перекинул руку через спящее тело, и, устроившись поудобнее, погрузился в лёгкую, чуткую дрёму. Следующие три дня врезались в подкорку Хироки раскалённым железом — сплошная лента мучительного напряжения, которая оставляла его под ночь совершенно бескостным, и, которую, он предпочел бы забыть как сон при температуре сорок по Цельсию. Но провалы в памяти были роскошью, ныне, ему недоступной. Эта пытка — иначе он и не называл это — ещё долго будет являться ему в ночных кошмарах, заставляя вздрагивать от вспышек мышечной памяти. Иллуми, разумеется, нарекал процесс изящно и холодно: «увеселительная разминка». В первый день, когда в его тщедушном, не привыкшем к таким нагрузкам теле ещё тлели силы, Хироки пытался возражать. Его протесты были истолкованы превратно — как бунт и ломка. Хисока же лишь проводил внимательным взглядом по его фигуре, отмечая дрожь в коленях и влажный блеск переутомления в глазах. Он понимал: его племянник не капризничает, а кричит о помощи, сигнализируя о приближении предела — и, зная отчаянный нрав Хироки, нельзя было отрицать, что предела жизни. Помимо изнурительного подъёма по Башне, день состоял из утренней, дневной и, дабы время зря не терять, вечерней тренировки. Именно на них с обидной очевидностью проявилась простая истина: травмированная рука не выдерживает той же нагрузки, что и здоровая. — Ты создал нам проблему, Хисока, — фраза Иллуми, произносимая каждый раз, когда кисть Хироки предательски разжималась от боли, была холодна, как сталь. Он стоял слишком близко, его плечо почти касалось плеча фокусника, и в узком пространстве их противостояния воздух сгущался, становясь тяжёлым и сладковатым, словно перед грозой. Хисока в ответ театрально вздыхал, откидывая голову, и его взгляд скользил по профилю убийцы медленно, оценивающе, задерживаясь на холодном профиле. —Не драматизируй, Иллу-чан. Вся энергия второго дня ушла в попытках разработать тактику для левой стороны. Наилучшим исходом считалась стратегия, позволяющая ей атаковать, но пока на вытянутой руке складывался лишь нелицеприятный жест. Гордый внезапной дерзостью племянника, фокусник тут же добавлял к упражнению тридцать повторений, а Хироки, ловя мимолётную ухмылку Иллуми, направленную в спину Хисоке, покорно выполнял, чувствуя себя разменной монетой в тихом поединке, смысла которого он не понимал, но напряжение которого ощущал кожей. Вечером, когда тело горело и ныло, а сознание затуманилось от усталости, он попытался надеть купленную всего пару недель назад рубашку. И не смог. Ткань натянулась на плечах, швы предательски заскрипели, не желая сходиться на груди. Хироки замер, смотря на своё отражение: контуры мышц, проступившие под кожей, больше не казались ему чужими. Это была не его победа, а их — двух мужчин, наблюдавших за ним с порога. Иллуми, прислонившись к косяку, скрестил руки на груди. Его взгляд, тяжёлый и неспешный, скользнул по фигуре юноши, затем переметнулся к Хисоке. —Прогресс налицо. Скоро придётся обновлять весь гардероб. В его голосе не было ни одобрения,ни насмешки — лишь констатация факта, но от этого становилось только жутче. Хисока согласно кивнул, смотря на пыхтения парня с обыкновенной, в последнее время, флегматичной довольной улыбочкой, вынимая карту из рукава, тут же подставляя ее к горлу Золдика, ощущая, что в затылок уже ему упирается булавка. - Пялишься, паскуда? - мурлыкнул вопрос фокусник, давя авторитетом озабоченного, разумеется, родственника. - Дети не входят в мои предпочтения, - холодно отозвался Иллуми, впрочем, не меняясь в лице, за что ему стоит отдать должное.

***

— Ты решил потратить свой законный выходной на то, чтобы освоить анабиоз в полной форме?! — возмущённо изрёк Хисока, с бесчестием вытаскивая племянника из-под одеяла за щиколотку. Тот, вцепившись в изголовье с силой упрямого моллюска, издал звук, средний между стоном и протестом. Солнечный свет играл в его растрёпанных волосах, делая их похожими на махрастое белое гнездо, а сонный румянец на щеках придавал ему вид раздражённого, но от этого лишь более симпатичного херувима, что было удивительно, ибо бодрствующий он всегда с легкостью претендовал на почетный титул "чёрт недовольный". — Вы же сказали — «делай что хочешь»! А я хочу спать! — взъяростно крикнул Хироки, соскальзывая на прохладный пол и тут же пытаясь забраться обратно, в драгоценное тепло. Но руки, обхватившие его рёбра, ясно дали понять: сон капитулировал до вечера. — Ночью выспишься, мой маленький соня, — Хисока произнёс это с сладкой, почти медовой укоризной, граничащей с насмешкой. — Десять минут на то, чтобы привести свою неоспоримую красоту в порядок, и — айда на улицу. Свежий воздух тебе полезнее, чем затхлая берлога. Парень, покорно и нехотя волоча ноги, отправился одеваться, бросая на дядю взгляд, полный немого укора. Тот, в свою очередь, лишь строил карточные замки с видом невинной нимфы, совершенно не тронутый его страданиями. Загадка вынужденного изгнания оставалась неразгаданной. Два с половиной часа Хироки бродил по улицам, чувствуя себя котом, вышвырнутым из дома по непонятной причине. Город зажигал огни, и в его сумерочном сиянии даже самые унылые улицы преображались. Но чем красивее становилось вокруг, тем сильнее он ощущал внутреннюю опустошённость. Странное дело — валяться без дела оказалось утомительнее, чем отрабатывать боевые стойки. А шататься по улице - невыразимо скучно. Решив, что хоть какое-то развлечение ему необходимо, он зашёл в небольшой супермаркет. Пока он выбирал печенье и сок, он заметил, как за ним с нескрываемым интересом наблюдает молодая кассирша с хитрой улыбкой. — Что-то не могу определиться, — сконфуженно пробормотал он, наконец выложив свои скромные покупки на ленту. — Ничего страшного, у тебя вся жизнь впереди, чтобы выбирать, — парировала девушка, подмигнув ему так бойко, что у Хироки от неожиданности похолодели кончики ушей. Как же ему не нравилось, когда к нему были вот так дружелюбны. Настал самый мучительный момент — расчёт. Он запустил руку в карман и высыпал на кассу целую горсть мелочи, которую Хисока вручил ему с напутствием «на мороженое». Разумеется, он мог рассчитаться деньгами с выигрышей, но все сбережения уходили на сберегательные счета под проценты. Под пристальным, заигрывающим взглядом кассирши его пальцы, обычно такие ловкие, вдруг превратились в неуклюжие сосиски. Монетки так и норовили выскользнуть, слипшись в неразличимую массу. — Не торопись, красавчик, — девушка облокотилась на стойку, подпирая голову рукой и с явным удовольствием наблюдая за его мучениями. — У тебя такие глаза... Загляденье. Можно часами в них смотреть. «Загляденье» от неловкости и раздражения готово было провалиться сквозь землю. Очередь позади начала нетерпеливо переминаться с ноги на ногу, и кто-то уже цыкнул. Щека Хироки дернулась, он снова и снова пересчитывал монеты, но под её томным взгляхом цифры в голове путались. — Простите, — пробормотал он, чувствуя, как потеют ладони. — Сейчас... — Да я хоть до вечера подожду, — снова подмигнула она. После третьей попытки, наконец, удалось отсчитать нужную сумму. Схватив пакет с покупками, Хироки бросился к выходу, слыша вслед её весёлый смех и фразу: «Заходи ещё, милашка! Буду ждать!» Выскочив на улицу, он прислонился к прохладной стене, пытаясь отдышаться. Шум города, который до этого давил, теперь казался не таким уж и страшным по сравнению с испытанием у кассы. Он вздохнул и посмотрел на свой пакет. «Кажется, я устал от... Людей», — с иронией подумал он, разворачивая купленное мороженое. Оно уже начало подтаивать, но на вкус было всё тем же сладким. И всё же, ни одно мороженое в мире не могло сравниться с мыслью о том, чтобы вернуться в номер, завалиться на кровать и, слушая бесконечные разглагольствования дяди, медленно проваливаться в сон под аккомпанемент родного, такого привычного голоса. Именно это он и намеревался осуществить, слушая монотонный гул лифта, мягко возносящего его ввысь. Заветная картонная стаканка с молочным коктейлем приятно холодила пальцы, а сладкий, ванильный аромат обещал простое, но столь необходимое утешение. Беззаботная мелодия, подхваченная где-то на улице, сама собой вырвалась наружу. Хироки тихо напевал её, слегка покачивая головой в такт, его пальцы отбивали ритм на прохладной стенке стаканчика. Уголки губ непроизвольно подрагивали в лёгкой, почти детской улыбке. В эти секунды мир за стенами Башни казался далёким и не таким уж страшным. Этот мирок рухнул в одно мгновение, едва двери лифта с шипением разъехались, обнажив до боли знакомый, пропитанный тишиной коридор. Однообразие его очертаний уже давно навевало тоску, и единственным развлечением здесь было украдкой наблюдать за церемонией посвящения новичков. Он сделал последний, долгий глоток, наслаждаясь сладкой прохладой, сбегающей по горлу, и уже занес пустой стаканчик для броска по дуге в сторону мусорной корзины, но рука замерла в воздухе. Время вдруг растянулось, стало вязким и тягучим, будто его погрузили в мед. И причина этому нашлась мгновенно. Мимо его виска с нежным, почти ласковым свистом пронеслась карта, чтобы с сухим, костяным щелчком вонзиться в стену кабины прямо у его головы. В сознании тут же всплыл чёткий, отточенный список возможных провинностей, но первые два пункта были отметены сразу. Оставался третий — тот самый, что Хисока формулировал как «просто потому, что могу». Хироки, не меняя положения тела, лишь развернул ладонь. Лезвие карты идеально легло между его пальцев. Он вытащил её, не глядя — валет треф. Не его масть. Не его удача. Двери, наконец, открылись полностью. Он перешагнул порог, и лёгкая, безучастная маска на его лице дрогнула, едва сдерживая нервную усмешку, готовую сорваться в истеричный хохот. Нет, он явно ошибался, считая этот коридор скучным. Воздух в нём был густым и тяжёлым, как расплавленный свинец, а агрессивное хацу, исходящее из дальнего конца зала, обжигало кожу даже сквозь автоматически выставленный тен. Ещё одно неоспоримое доказательство того, что его личным соседом было самое настоящее чудовище. Тот факт, что эта мощь ощущалась даже через защиту, был не просто поразителен — он с пугающей наглядностью обнажал гигантскую пропасть в их силах. Карта была пущена назад по той же траектории с лёгким, почти небрежным щелчком. Его руки, действуя на автомате, уже освобождались от всего лишнего: пакет с покупками полетел в мусорное ведро, стаканчик — следом. Прямо сейчас так и хотелось бросить через плечо: «Я зайду попозже, когда вы закончите свои игры», — и, лихо шаркнув ногой, юркнуть обратно в спасительную кабину. Но, сам не понимая почему, он остался стоять на месте, умудрившись вцепиться во взгляд дяди и замерев не хуже тех самых пацанят, в которых, в отличие от него, не было ни капли нена для защиты. Зато у них была, как он с горечью понял, смелость. А у него её было катастрофически мало. Впервые установив прямой зрительный контакт с режиссёром этого представления со спецэффектами, он мысленно бросил вопрос: «И что мне делать?». Но, похоже, ответ ждали именно от него. — Всё, давайте назад, — прозвучало тихо, но чётко. Он с трудом манипулировал собственной аурой, растягивая её, словно паутину, и окутывая ею детей. Те синхронно вздрогнули, почувствовав неожиданную защиту. —Ещё немного так простоите — и помрёте. Привидений не люблю, так что марш назад. Он кивнул в сторону выхода, наблюдая, как дети нервно и без особого доверия поворачиваются к нему, стараясь не выглядеть слишком испуганными или слабыми. Увы, здравая мысль мелькала лишь в глазах серебряноволосого парнишки, который, судя по всему, был готов улепётывать с самого начала. А вот во взгляде его темноволосого друга он прочёл лишь немое, неадекватное упрямство. «Меня окружают одни психи», — с тоской подумал он, хватая обоих за шиворот и задвигая за свою спину, уже ощущая, как его начинает мелко трясти от чудовищной потери сил. Нен лилась, как из прорванной дамбы, и неслась по каналам с грацией тарана. Хацу внезапно исчезло. Хироки, почувствовав долгожданную свободу, судорожно глотнул воздух, поперхнулся и закашлялся, получив в ответ лёгкое похлопывание по спине. — Спасибо. А теперь — катитесь, пока чудовище снова не активизировалось. Давайте, вперёд! Он развернул детей и, подталкивая под спины, не дав им и слова вымолвить, придал им начальное ускорение в сторону лифта. В этот момент волосы на затылке снова зашевелились, и прикрыться пришлось во второй раз — на этот раз отдав практически все силы, до последней капли. — Всё, рты по закрывали и пошли, — уже с явным раздражением проворчал он, буквально втискивая их в лифт. Дети даже поздороваться не успели. Сначала их напугали до полусмерти, потом заткнули и выпроводили. Парень тяжело вздохнул, поднёс руку к лицу, размазывая кровь, пошедшую носом, и с отвращением отметил совершенно нездоровый, землистый цвет своей кожи и предательскую дрожь в пальцах. Он пошатнулся, но его ловко и быстро зафиксировали в вертикальном положении, удерживая за рёбра, и мягко развернули лицом к себе. По выражению лица Хисоки было ясно — тот чертовски доволен. — Не скаль зубы. Я вижу это, даже несмотря на двоение в глазах, — с трудом выговорил Хироки, с третьей попытки доставая платок. — Зачем так детей пугать? — Иллу-чан попросил шугануть его брата, ромашка моя, — с наигранной печалью в голосе ответил фокусник. — А ты слишком рано вернулся с прогулки. Вот и попал на самое интересное. Хисока бережно поддержал его под локоть, позволив измотанному пареньку идти самому, неуверенно и медленно переставляя ноги. – Везет как утопленнику, - сказал он, морща лицо от перенапряжения, находя пальцами руку родственника, пытаясь идти вперед, но быстро был подхвачен под колени и усажен на предплечье. – Спасибо. Ему не ответили. Хисока выпрямился, расправляя плечи, словно в момент становясь даже больше, чем был до этого, занимая весь коридор своей аурой - липкой, холодной, совершенно токсично сладкой, оставляя свой пост на пару минут. Просьба Иллуми, конечно, требовала внимание, но племянник в его руках был куда уж интереснее. Тем уж более, что ни Киллуа, ни уж тем более Гон, в ближайший час не вернутся. Время у него есть.

***

Ночь окутала Башню плотным, бархатным покрывалом, расшитым миллионами огней. Хироки сидел на широком подоконнике, подтянув колени к груди, и смотрел в раскрытое настежь окно. Прохладный ветерок шевелил его волосы, принося с собой далёкие звуки никогда не засыпающего города — приглушённый гул машин, отдалённые голоса, музыку из какого-то ночного клуба. В этой выси суета внизу казалась немым кино, красивым и бессмысленным. Он не услышал шагов — их и не было. Просто воздух за его спиной сгустился и потеплел на градус, а тишина наполнилась безмолвным, давящим вопросом. — Перегрузка сенсорного восприятия или навязчивые мысли мешают циркуляции нена? В такое время принято спать, — его голос был ровным, без упрёка, но и без одобрения. Чистая констатация факта, холодная, как сталь. Хироки не вздрогнул. Он медленно повернул голову назад, к окну, будто продолжая неспешный диалог с ночным городом. — А в такое время принято задавать вопросы, на которые не хочешь слышать ответы? — парировал он, намеренно растягивая слова, вставляя в интонацию ту томную, сладковатую ядовитость, которую так любил использовать его дядя. — Или вы просто соскучились по обществу, Иллуми-сан? Он почувствовал, как внимание Иллуми заострилось, словно лезвие. Тишина за спиной стала плотнее, весомее. — Сон — лучший восстановитель сил. Твоё нерациональное поведение сводит на нет результаты тренировок. Голос Иллуми был ровным и диагностирующим, в целом, как обычно. Хироки не обернулся, лишь уголок его губ дрогнул в лёгкой, почти насмешливой улыбке. Попался. Была у Иллуми одна черта, о которой, возможно, сам Иллуми не догадывался. Да, Золдик был молчалив, но стоит с ним зацепится языками, стоит лишь заставить ответить - рыбка на крючке. Молчание больше не играло на его стороне. – Почему вы так сильно давите на Киллуа? – начал он, глядя в тёмное стекло, в котором отражалась комната и неподвижная фигура за его спиной. – Как по мне, ваш брат весьма способный мальчик. Вы могли бы спокойнее отпускать поводок. Уж я-то точно знаю – против него у меня бы не было шансов. Он силён, а значит... – А значит, этого недостаточно, – прозвучало прямо у его уха. Иллуми возник перед ним без единого шума, склонившись так, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Его пустой, всевидящий взгляд пронзал насквозь, выискивая каждую трещинку в уверенности Хироки. – Такой удел старших, Моро, – его голос был мягким, как лезвие бритвы, обёрнутое в шёлк. – Забота. Киллуа слаб. Он нарвётся на смерть, а рядом с мальчишкой Фриксом он обнажает уязвимости, которых у него не должно быть. Слабым не дано судить о переживаниях сильных. Хироки замолчал в одно мгновение, ослеплённый этой внезапной близостью и холодной ясностью чужой логики. Так вот как Иллуми проявляет заботу. Вот что скрывается за многотонными ставнями особняка Золдиков: своя, извращённая любовь, где яд и опека — синонимы. У них — своя любовь к детям. У детей — своя любовь к семье. А у Иллуми — своя, невысказанная вселенная заботы о младшем брате. – Мне не понятно, – честно выдохнул он, отводя взгляд и натягивая на колени мягкую ткань футболки, будто ища в ней защиту. – У меня есть только дядя, но он... он позволяет мне набивать шишки. А вы, Иллуми-сан... вы пытаетесь построить для него непробиваемую клетку. – Убийцы ошибаются один раз, – безжалостно перебил его Золдик. И так же внезапно, как появился, он исчез. Не шагом, а просто растворился в ночной тишине комнаты, оставив после себя лишь стылую пустоту и вихрь невысказанных вопросов, что звенели в ушах громче любого ответа. – Значит я рад, что мне дарована благодать ошибки, – тихо, совсем под нос, прошептал он, касаясь кулончика на веревочке, крутя камень между пальцами, медленно переводя взгляд с камня на пейзаж за окном. – Пожалуй, я согласен, что возвращение в школу будет лучшим решением. Хироки вытянул ноги, закрывая окно на блокировку, сворачиваясь почти в клубочек, пытаясь уместиться не на таком уж и широком для сна месте, в целом, находя романтику даже в этом, прикрывая глаза.