niente da dire

      Дамиано почему-то хорошо запоминает, что обои в его съемной квартире — синие. Он думает об этом в тот момент, когда вздрагивает от неожиданного стука в дверь после полуночи. Встает со своего места и уже чувствует легкую тревогу. Что-то случилось, что-то ужасное. Да, точно. Иначе бы у него не сковало горло.       Обои в этой квартире имеют фактурный узор из идиотских завитков и темные пятна от грязи и старости. Она пахнет затхлыми тряпками, и Дамиано не помнит, почему решил снимать именно ее.       Он подходит к двери, и стук повторяется. Тихий. Неуверенный. Похожий на поступь затерявшейся в лесу домашней кошки. За дверью — Виктория, Дамиано еще не открыл дверь, но уже почему-то знает это. У него сердце в горле, и хочется от нервов расчесать татуировку на груди. У нее есть запасные ключи, — думается ему. Почему она не открыла дверь ключами? Парень не позволяет стуку повториться, открывает раньше и сглатывает, ощущая, как желудок перевернулся.       У Вик красные глаза, смазанная тушь и помада. Она крепко сжимает руку на дверной ручке с обратной стороны, другой рукой цепляется за свою сумочку, и Давид замечает ее бедные, стесанные в кровь колени. Юбка порвана сбоку, не хватает одной туфли. Правой. Они оба молчат, и парень пропускает самую родную ему девушку внутрь, закрывает дверь на оба замка.       Оборачивается и понимает, что на спине Вик четко прослеживается отпечаток мужского ботинка. Парень едва сдерживает выдох, стискивает зубы и осторожно подходит ближе к подруге. Он не хочет произносить вслух то, о чем думает.  — Они?..       Только бы у нее был с собой перцовый баллончик. — Нет. Я сбежала.       Слава богу.       Дамиано не продолжает. Он чувствует, как с каждым шагом тяжелеют его ноги, когда он идет в ванную и включает там свет. Плитке на стене, кажется, не меньше двадцати лет, и в комнате витает приторный аромат цитрусовых благовоний. У брюнета подступает к горлу, когда он включает воду и затыкает слив. Он спиной чувствует тяжелый взгляд Виктории, и, кажется, может ладонью дотронуться до испуганной пустоты в ее голове. Он ощущает себя так же. Рыбка в пустом аквариуме.       Парень возвращается в коридор и мягко скидывает кожанку с плеч Вики, откидывает ее в сторону. Хрупкие плечи блондинки трясутся, и это точно не холод — в квартире летняя духота, без кондиционера и с запертыми окнами. Дамиано запоминает, как постукивает по окну занавеска. Слишком громко в тихой и слишком пустой квартире. Слишком много для одной бессонной ночи. Он боится прикоснуться к чужой коже, чувствует жгучую боль еще на подходе, но все же кладет руку между лопаток и направляет в ванную. Де Анджелис следует за его движениями как кукла-марионетка. Он догадывается, что девушка все еще немного пьяна, но чертовски, просто невероятно напугана.       Итальянец закрывает за ними дверь, горячий пар медленно застилает поверхность зеркала. Вик позволяет ему раздеть ее, а потом сама забирается в воду, садится и прижимает колени к груди. Ей так больно. Она так разбита… Дамиано видит, как на ее глазах собираются слезы, и не может отделаться от далекой мысли: кто, черт возьми, использовал такие противные ароматы в этой ванной? У него кружится голова.       Блондинка кажется совершенно крохотной, такой трогательно нереальной. Давид переключает воду с крана на душ и направляет горячую струю на оголенные плечи. Он помогает Вик смыть с себя все: втирает мыло в мягкую кожу, смывает, втирает снова, смывает. Парень смотрит на ее голую грудь, выпирающие от сгорбленности лопатки, и не чувствует ничего. Он не понимает, кем нужно быть, чтобы покуситься на девушку из чьих-то снов. Втирает, смывает, втирает, смывает.       Дамиано знает, что он обязан чувствовать злость. Любой на его месте должен был бы, но он чувствует пустоту. Словно бы его оградили от внешнего мира стеклом, а внутри — холодно-холодно. Ему стыдно за себя, хотя Виктория ничего не говорит. Это неправильно, и он должен чувствовать больше, чем сейчас.       Злость догоняет его намного позже. Через два часа, когда Вик сидит на его кухне, завернутая в самые теплые вещи, что есть у Дамиано. В квартире все еще душно и жарко до капелек пота, но девушку так лихорадит, что брюнету приходится заботливо придерживать кружку чая в ее ладонях. Чтобы не выпала из рук. Дами думает, что его раздражают соседи сверху, а потом Вик вдруг убегает в туалет, и ему приходится держать ее волосы. Вот тогда-то он и начинает злиться по-настоящему.       Это странно. Очень странно, и пугающе, и Дамиано чувствует тревогу, смешанную с животной яростью. Да как кто-то посмел довести его малышку Вики до такого? Этому ублюдку нужно выбить челюсть и оторвать причиндалы. Его нужно посадить, и нужно показать его наглую рожу по всем телеканалам. Ох, как Дамиано хотел бы плюнуть в него.       Вик обессиленно оседает на пол, когда рвота прекращается. Ее снова лихорадит, и Дамиано садится рядом с ней, крепко обнимая. Они так и не сказали ни слова с момента ее прихода, и Давиду хочется ее поддержать. В нем бурлит лава, и он чувствует, как начинает болеть голова, и чувствует холод плитки под собой. Не хочется думать о том, как плохо Виктории. Но хочется разделить с ней эту боль. Он затягивает Вик к себе на колени, прижимает голову к своей груди, и это немного отвратительно: от нее пахнет алкоголем и рвотой, и цитрусами, и мылом, и Дамиано любит ее так чертовски сильно. Он готов держать ее в руках до конца своих дней.       Они сидят так очень долго, и Давид очень много думает. О дрожи в чужих руках, и хриплых вздохах, и желании сломать кому-нибудь нос. Он ничего не может с этим сделать, и когда Вики наконец засыпает, он заносит ее в свою комнату, оставляя на кровати. Накрывает одеялом и приносит стакан воды.       Утром она проснется, и Дамиано будет рядом. Возможно, он поможет Вик найти психолога, и позвонит ее родителям, и покажет фотки Чили, и попросит парней из группы быть с ней осторожными. Спросит, не хотят ли они врезать кому-нибудь или, может, напиться. Это будет утром, но сейчас все эмоции снова утихают. Ему безумно жаль, что так происходит.       Дамиано садится в кресло с неудобными подлокотниками и смотрит на девушку сквозь пелену тревоги. Ему нечего больше сказать, и цвет у этой ночи — темно-серый.