Amare.

– Мне холодно, милый... И ей действительно холодно. Мар, покрытая серебряным инеем, золотой кукурузной крошкой, прозрачными тенями тканей, укутанная своими длинными тонкими волосами – замерзала на руках. Руки тоже были холодные. Мотор был её зима, её яд, её Кошмар. Она никогда не видела ни первого, ни второго, ни третьего, но почему-то каждая Сестра рано или поздно узнавала о том что немного сверху, глубоко и страшно внизу, и в конце концов – холод того что здесь, в Промежутке. Мар знала все это и дрожала в руках своего железного двухколесого хозяина. Мотор был её кошмар, её яд, её Холод. И холод не меняется в лицах и не сбегает от битвы, покорно принимая на свой клинок чужую ледяную сталь, дребезжащую от удара, после соскальзывая с него и защищаясь, парируя, атакуя, раня воздух как в сказках; бескровно и беспощадно цветет на щеках и делает их всё белее, белее, белее..... Мотор от низу серый. Он запачканный ржавый снег на периферии заводов и смога, тонкая сломанная льдинка в грязи, размороженная золотым лучом грязная лужа. Он все же зима, хотя и не совсем. Он зима весной и совсем недавно родился – юная коляска, даже смешно сравнивать с Богомолом или Ямой! Хахаха, да, смешно.... Но ему не смешно. На руках молодой зимней весны умирала летняя осень. Бледная кожа, красные губы. Пальцы прутьями впиваются в прозрачную и тонкую кожу, под которой бледно струился серебряный свет. Все таки золота в Мар гораздо меньше, чем должно быть. Его больше теперь в нём. Но ведь хорошо, когда всего поровну, когда колеса два, когда у лета есть зима... И зиме без лета никак. Скажи, Мотор, никак ведь?