Каменный и холодный

      Ледяной холод царил в пределах старого замка. Температура его помещений всегда не находилась ниже десяти градусов, но мягкий, обволакивающий словно воды Драконьего Хребта ветер, царивший исключительно в подвалах, не позволял согреться в своих цепких объятиях.       Сколько лет он здесь не был?       Кандалы не сильно сжимали запястья, скорее показывая отношение к заточенному, нежели действительно сдерживая от побега. Неужели он настолько пал в глазах Вестника Бездны? Или, может, это некое предложение, приглашение к чему-либо большему? Лёгкий флирт и совсем невесомая интрига?       Решётка камеры со стуком распахнулась. Пара Магов Бездны, будто важные цапли буквально проплыли по воздуху ближе к Хранителю Ветви. — Его Величество желает видеть тебя, жалкий пророк! Немедленно вставай!       Их мерзкий, скрипучий голос разрезал густую тишину, царившую в стенах темницы. И когда это он успел стать жалким? Самопровозглашённый не то, чтобы звучит лучше, но всё же роднее и уютнее. Особенно из его уст.       И, минуточку, сам Его Величество, да? Теория о приглашении всё больше начинает походить на правду.       Дайнслейф, не сопротивляясь, а вполне покорно и плавно поднимается с каменного пола и даже позволяет одному из магов толкнуть себя. Идиоты. Неужели правда не понимают, что до сих пор живы лишь из-за страстного желания Сумеречного меча увидеть Своего Короля, Своего Бога во плоти,единственного Бога, которого не презирает и на которого готов молиться до скончания своих веков?       Зал за залом, коридор за коридором, сменяют друг друга и вот, Хранитель Ветви стоит напротив расписанной старинными узорами дверьми. После выхода из подземелья стало гораздо теплее, но по телу пробегают крупные мурашки. Не холода, нет. Предвкушения.       Один из магов открывает заветную дверь и Дайнслейф не смеет поднять взгляд на сидящего в противоположной от него стороне Вестника. О, нет. Если Итэр хочет, чтобы он играл в смиренного раба, он будет играть. — Вы можете удалиться.       Холодный, полный остывшей стали и ветров Пика Вингандира голос негромко раздался по помещению. Маги застыли в смятении и поглядывали то на пленника, то на повелителя. И лишь грозный взгляд медовых глаз смог убедить их уйти и поскорее.       А Пророк тем временем уже не дрожал, но крепко сжал кулаки и прикусил нижнюю губу, лишь бы удержать себя от взгляда, от столь мучительно желательного взгляда на такое далёкое и, наверняка, презрительно скривившееся лицо. На эти острые скулы, нуждающиеся в нежных поглаживаниях, на глаза, в которых когда-то горели тысячи звёзд и самый сладкий во всём тевайте мёд разливался на их дне, на губы, что за сотни лет уже позабыли о долгих, тягучих поцелуях и мягкой, совершенно волшебной улыбке.       Как бы не было велико желание, пришлось сдержать сей слабовольный порыв.Игра стоит свеч.       Вестник неспешно подошёл ближе, стук его каблуков отдавался в ушах чудной музыкой, которую хотелось слушать вечно.       Он остановился в трёх шагах от пленника. Недостаточно, чтобы тот сумел ему навредить, но достаточно, чтобы вспороть его глотку за доли секунды в случае нападения. Недостаточно, чтобы прижать к себе, но достаточно, чтобы попытаться коснуться. — Давно не виделись, старый друг.       Ох, вот как? Старый друг. Это действительно единственное, что пришло на ум Его Величеству? Старый д р у г — Неужели, причина, по которой я здесь нахожусь является простым приветствием, Мой Господин?       Без особой интонации, но с долей намёка и разочарования раздаётся голос Сумеречного меча. Взгляд всё ещё устремлены в пол, чтобы не сорваться, не поторопить события.       Скрип зубов является ответом на его вопрос, вероятно, точно такая же попытка не сорваться, но уже немного иначе. — Не смей приближаться к Ней.       Как мечом по сердцу.       Что.? То есть…нет…быть того не может…нет же, как…       Это и есть причина его нахождения здесь?             Предупреждение       Дайнслейф вскидывает голову и натыкается на скулы, что заострились настолько, что трогать нельзя — порежешься, на глаза, янтарные, безжизненные, холодные глаза, в которых больше нет ни звёзд, ни мёда На губы, покусанные, обветренные губы, искривлённые в злобной усмешки, мол, ну что, увидел, что ты натворил своим предательством.       Хранитель падает на колени, всё ещё смотрит на Своего Бога, пусть изменившегося, пусть обозлённого, но — Бога, на Своё Наваждение и подползает ближе. — Нет, ты ведь не       Он обхватывает скованными руками чужую, еле прикасается к Своему Божеству, начинает судорожно целовать тонкие пальцы, хрупкие, совершенные костяшки, не пропускает ни одной, давиться в своей жажде, жмурясь от невероятного наслаждения, задыхаясь от острой нехватки. — Ты же не взаправду, ты же       Переходит выше, проводит носом по внутренней стороне ладони, обводя языком каждую мозоль, оставленную мечом, целует запястье и ластиться к руке, что забрала уже множество жизней, но это же он, это же Его Итэр, этими же ладонями он сначала держал его, Дайнслейфа, руку, а потом его Дайнслейфа плечи. — Прошу тебя, нет, умоляю, Итэр, скажи, что это не единственная причина, скажи, что я…мы…что мы… — Больше нет никакого мы, предатель.       Вестник вырывает руку и брезгливо вытирает её о штаны. Лучше бы ударил, лучше бы накричал, лучше бы как угодно, но не так, не так холодно, не так р а в н о д у ш н о — Отныне ты идешь своим путём, а я своим. И если твой путь пересечётся с Еёпутём, то, Бездна мне свидетель, ты пожалеешь о том дне, когда мы впервые встретились.       Итэр идёт вперёд к выходу, толкает плечом, касается рукой роковой двери, а пророк… Что.?       Он мгновенно разворачивается, и придавливает Своё Наваждение к этой самой двери скованными руками, он накрывает Своего Бога собственным телом, он прижимается губами к покусанным, таким родным, но таким далёким чужим губам и не верит. Он не верит в конец их истории, нет, никак, ни за что, этого просто не могло произойти, не в этой вселенной, не в этой жизни, не с ним.       Он проталкивает язык глубже, проходится по зубам, по дёснам, по языку, но ответа нет. Он сдавливает тело в объятиях, в отчаянной попытке встретить былую, столь же пылкую как и его собственная любовь, но даже тело молчит.       Итэр отталкивает безумца, тот падает на каменный пол и в неверии смотрит на Своего Бога. — Убедился?       Холод снова расползается по всему помещению, особенно по костям Хранителя, его знобит, он не может смириться, он н е в е р и т. — Я уже не тот наивный мальчишка, что прежде. Я не собираюсь верить в твою ложь.       Итэр, нет, Вестник говорит спокойно и чётко, в то время как Дайнслейф умирает, умирает не физически, но душевно, его кромсает, он измучен, но он не верит. — Не смей ко мне прикасаться.       Его Величество разворачивается и гордо уходит из собственного тронного зала, а поистине жалкий пророк роняет кристальные слёзы и сгорает в собственной беспомощности на холодном каменном полу.