Боль воспоминаний

Каждый сам решал для себя, что значат звёзды на ночном небе. Для кого-то это были лишь космические тела, которые загораются ночью иным светом. Кто-то видел в этом ориентир, то, ради чего стоит идти дальше. А кто-то считал, что это души умерших приглядывают за живыми с небес. Дилюк не считал никак. Он, скорее, просто не обращал внимания. Но не отметить, что сегодня ночь была особенно звёздной, он не мог. Тишина улиц успокаивала, Рагнвиндр мог посидеть наедине с собой. Ничто и никто не отвлекали. Он продолжал безмолвно смотреть на имя, выгравированное на надгробной плите. «Крепус Рагнвиндр». Чувства, при этом, он мог описать с трудом. Как будто… Как будто внешне он абсолютно спокоен, как будто он уже смирился с давней утратой. Прошло ведь четыре года… Но внутри парень чувствовал ком, который засел глубоко в душе. Словно боль, которая обжигая отвратно давила изнутри. Нет, он не может отпустить прошлое. Дилюк резко обернулся, когда услышал звук шагов позади. Глубокая ночь, на улицах никого не должно быть. И сзади слышится слащаво-приторное: — Что ж, было ожидаемо встретить тебя здесь. Перед глазами вновь, уже столь осточертевшая фигура капитана кавалерии Ордо Фавониус. Кэйа стоял, оперевшись о храм и сложив руки. Но несмотря на столь едкий тон, на лице не было ухмылки. Во взгляде читалась серьёзность. Никаких злых намерений. — И зачем ты здесь? — Дилюк поднялся и смерил офицера строгим взглядом. — Почтить память Крепуса нельзя? — Олберич медленными шагами сокращал расстояние между ними. — Мне казалось, ты к этому относишься иначе, — хмыкнул красноволосый и отвёл взгляд. — Пресвятые Архонты, какой ты эгоист, — хмыкнул Кэйа и подошёл к плите отца, — Ты же даже не знаешь, что я сейчас чувствую, а уже пытаешься меня осудить. Классика. В иной ситуации, Дилюк бы проигнорировал слова Кэйи. За время, которое прошло после того случая, он свыкся с постоянными колкостями Олберича и выработал рефлекс их игнорировать. Но… В этот раз, видимо, рефлекс не сработал. — Я тебя знаю очень хорошо. Даже жалею, что настолько хорошо. — Ха, ну давай, упрекай меня всю жизнь, — неряшливо бросил Кэйа, хотя внутри чувствовал жуткое напряжение. — Буду, пока ты не перестанешь лгать всему Мондштадту, — а вот напряжение Дилюка переросло в чистую ненависть. — Заканчивай. — Не нравится правда? Ах, точно, ты же её даже не признаёшь, — роли поменялись. Теперь Кэйа старательно игнорировал колкости, но получалось паршиво. — Я тебя прошу, закончи это. Оно того не стоит. — Ах, не стоит? — усмехнулся Дилюк, — О нет, Кэйа, ещё как стоит. Может ты хоть сейчас поймёшь, насколько плохо врать. Тебе это разве не объясняли в детстве? Ты продолжаешь лгать всем, надеваешь маску, хотя эти люди тебе верят! Слышишь, верят! А ты ими пользуешься, как перчатками.

***

Из комнаты было слышно, как по крыше стучат капли дождя. Всё облачено во мрак, лишь луна подсвещает некоторые предметы в комнате. Кэйа вновь один, сидит в своей комнатке. Словно в первый день своего пребывания здесь, он сидел на полу, не в силах подняться. Множество чувств и эмоций ураганом ворвались в мысли парня в этот вечер и захлестнули с головой. На душе была тяжесть. Ложь, которую он нёс всю свою жизнь, чувство свободы, которое он обрёл после смерти самого близкого человека и чувство стыда перед братом. Всё это сводило с ума. Мысли, одна за другой, проносились перед глазами и тут же ускользали. Хотелось кричать, рвать на себе волосы, стирать руки в кровь, но… Это привлекло бы слишком много внимания. Нет, он любил Крепуса. Это он решил точно. Он ведь не бросил его в ту бурю… Он ведь так много его обеспечивал… Он ведь сделал его жизнь такой, какая не могла быть в Каэнри’ахе… А это точно любовь, а не чувство благодарности? Нет, нет, нет… Нельзя. Так нельзя. Кэйа пытался себя убедить, что всё нормально. Для такой ситуации это нормально и нет причин для беспокойства. Только вот, та самая белка в бочке, которая крутилась и не давала рукам перестать дрожать, не унималась. Сколько бы раз он себе ни твердил, что он не виновен, подсознательно он знал — его чувства ужасны. Подсознательно он знал, насколько сильно ранит Дилюка. К слову, насчёт него у Олберича не было сомнений — он по-настоящему дорожил и любил брата. Любил их вылазки в лес, любил их игры, любил их связь… Он доверял брату настолько, насколько он мог себе это позволить. И всё же, он знал, насколько сильно падёт в его глазах, если узнает правду.

«Но ведь всё тайное становится явным…»

Эта мысль, словно электрошок прошлась по всему телу, отдаваясь лёгкой дрожью. Рано или поздно Дилюк узнает. Рано или поздно, он от него отвернётся. Рано или поздно, но это случится.

«Так дальше нельзя жить.»

И он рассказал брату всё, что таил все восемнадцать лет.

***

— Дилюк, хватит! — Кэйа кричал, уже больше от изнеможения, ведь брат ударял в самые больные точки. — А что, не нравится? — но Дилюк наслаждался моментом. Так долго он не решался всё высказать, предпочитал переживать в одиночку всю боль, которую ему сделал братец. Но сейчас… Он устал держать это в себе. — Я тебя считал самым близким человеком! Я верил тебе! А ты просто пользовался нашей добротой, пользовался тем, насколько мой отец сжалился над тобой! — Ты прекрасно знаешь, что он был мне, как родной отец! — Нет. Ты снова лжёшь. Ты даже не представляешь, насколько хорошо я тебя знаю. Это тебя пугает. Это пугает нас обоих. И, поверь, мне страшно от того, что ты можешь сделать с городом, который мне так дорог. — Я ни за что не предам Мондштадт! — кричал Кэйа, пытаясь донести до Дилюка истинность своих слов. — Если ты думаешь, что можешь как-то меня убедить, то ты глупее, чем кажешься. Ты же прекрасно знаешь, что с той ночи, я не могу тебе доверять. Ты обманывал меня всю свою жизнь и теперь хочешь, чтобы я внезапно проникся к тебе доверием?! Нет уж, Олберич… Видимо, тебе на роду написано, погрязнуть в своей лжи.

***

Узнав всё, что скрывал брат, Дилюк был не в силах на него посмотреть. Его сердце было разбито. За один день он лишился всего. Всего, чем он дорожил всю свою жизнь. Не стало отца и в тот же момент не стало брата. Для Дилюка, Кэйи больше не существовало. — Не молчи! — крикнул Кэйа, не в силах сдерживать эмоций. Молчание в ответ на страшнейшую правду, которую он скрывал, его донимало. Всё тело дрожало от волнения, казалось, что земля вот-вот уйдёт из-под ног. — Доставай меч. — Ч-что.? — Доставай меч! — Дилюк обернулся. Кэйа никогда не видел в этих рубиновых глазах столько ярости и гнева. Когда они были на похоронах, он не видел в этих глазах ничего. Ни капли эмоций, Рагнвиндр младший был опустошён и раздавлен. Но сейчас… Сейчас его полностью захлестнула ярость и ненависть. Кэйа достал меч. Но тут же опустил его. — Я не хочу этого! — Ну раз не хочешь, то заставлю! — меч Дилюка в тот же момент загорелся ярким пламенем и всё вокруг озарил свет от огня. Такой же огонь полыхал и в его душе, во взгляде, во всех его движениях. Им управлял не разум, а чувство ненависти к собственному брату. — Дилюк, нет! — Кэйе удалось быстро блокировать удар Дилюка мечом, но Рагнвиндр во многом превосходил его в фехтовании, поэтому долго он бы не смог держать удар. Но всё же, годы проведённые в Каэнри’ахе порой показывали свои положительные стороны. За счёт лёгкого телосложения и натренированных движений, Кэйа юрко ускользнул от меча брата. Пока он держал натиск огненного меча Дилюка, Кэйа чувствовал, как его руки неистово нагревались. Пиро стихия была поистине смертоносна и сокрушительна, порой в разы превосходя другие стихии. Но Дилюк не намеревался заканчивать бой так просто. Сейчас его душа требовала возмездия, она требовала наказания для лживого братца. Замахнувшись, двуручный меч ударил с новой силой огня, оставляя Кэйе лишь фантомную возможность отражать атаку. Держать меч было невыносимо, но он понимал, что если сейчас меч упадёт, Дилюк не колеблясь прикончит его. — Дилюк, остановись! Олберич чувствовал, как кожа на его ладонях начала плавиться от таких температур. Ощущение того, как её остатки прилипали к железу и сказывались адской болью, описать было невозможно. Спустя время, он будет считать это своим наказанием за ложь, но сейчас в его голове пульсировала мысль выжить. Ещё несколько минут такой пытки и Кэйа, не выдержав, падает на землю, отрывая меч от сгоревших ладоней. Последние силы заставляли его не закричать от такой картины. У него было мгновение, чтобы оценить ситуацию и она была неисправимой. Там, где должен был быть мягкий кожный покров, сейчас было кровавое месево из мышц и крови, в некоторых местах не было и их, что позволяло увидеть белоснежные кости парня. Дилюк, воспользовавшись моментом, медленно подходил к беззащитному брату. Им точно управлял не разум, им управляло нечто иное. Его тёмная сторона, которая сейчас жаждала смерти. Этим бы всё и закончилось, если бы не… Всю округу пронзил истошный крик, наполненный болью. Олберич в миг почувствовал пронзающий холод, который с ещё большей силой опалил ожоги и вырвался на его оппонента. Сила Крио, словно электрошок, пронзила парня и отдалась адской болью во всём теле. Дилюк попытался защититься пылающим мечом, от чего двор перед винокурней наполнился густым паром. Когда тот осел, Дилюк смог наконец-то увидеть Кэйю своими глазами. Он был раздавлен, буквально уничтожен. Лицо было влажным от слёз и пота, руки были полностью в крови от ожогов, но при этом кончики пальцев застыли от морозного инея. Несмотря на свой жалкий вид, он смог разглядеть то, чего боялся больше всего. Ледяной глаз-хрусталик немигающе смотрел на брата. Казалось, в нём слились грусть, отчаяние и гнев. К счастью Дилюка, подняться Кэйа уже не мог.

***

— Тот бой был не закончен. После долгих нападок на Кэйю, Дилюк замолчал. Ненависть, что питала его иссякла и остался чистый разум. Пелена ушла с глаз и он увидел, насколько сильно он смог ранить Кэйю. Дрожь пробирала всё тело Олберича, глаз блестел в переливах луны и к уголкам подступала влага. Кэйа был… Раздавлен. Дилюк увидел, как больно он ему сделал. Но внутри не было и капли сожаления — лишь эгоистичное удовлетворение. — Сожалеешь об этом? — выдавил из себя синеволосый, громко сглотнув. — Нет. Я сожалею о том, что ты пренебрёг моим доверием. Повисло молчание, разбавлял тишину лишь ветер, который неистово шелестел меж крон деревьев. — Но я не сожалею о том, что когда-то доверял тебе. Я не сожалею о том, что так долго считал тебя братом. Когда-то я искренне гордился тобой. Смотрел на тебя и восхищался. Дорожил тобой. — Но былое не вернуть… — глухо отозвался Кэйа позади. — Хорошо, что ты это понимаешь.

***

Кэйа впервые зашёл в своё новое место жительства. Пустая комната в одном из домов Мондштадта. Здесь было темно и луна освещала лишь крошечные места в комнате, но Кэйе этого хватало. Он осел на пол и посмотрел в окно.

«Луна одинока. Почему бы и мне не быть одному?»

Но не смотря на это, он не мог игнорировать это чувство. Как будто, вся его душа рвалась на маленькие кусочки, всё тело донимала ужасная боль. — Почему я должен жить во лжи?! Он сорвался на крик и из глаз полились слёзы. Самый главный его страх воплотился — он остался совершенно один. Последний человек, которому он мог доверять отвернулся от него. Он ненавидел себя, ненавидел свою жизнь и те обстоятельства, в которых он был заключён. Он проклинал всё, что только мог. Он сломлен. Душа разорвана на тысячи маленьких кусочков, разве её можно сшить вновь?

***

Дилюк сидел в своей комнате. Луна светила прямо ему в глаза, раздражая с каждой секундой всё больше и больше. Он остался в этом доме один. Никто больше не придёт и подбадривающе не похлопает по плечу. Никто не обнимет его так, что станет сразу легче. Беспомощность и бессилие поглотили его.

«Луна одинока. Почему тогда я тоже остался один?!»

Мысли об одиночестве ещё больше раззадоривали ту злость, которая таилась в нём. Он чувствовал, как его душа свербит и страдает. Отдаётся болью во всём теле, его трясёт от бессилия. — Как же я ничтожен! Он со злости пинает стул, стоявший рядом. Дальше идёт тумбочка. Бумаги, слетевшие с тумбочки вылетают в окно и тут же загораются. Словно бабочки, они улетают далеко-далеко вдаль, подхваченные ветром.

***

После встречи у могилы, оба заперлись у себя. Душа вновь рвалась и страдала от чувств, которые оба старались запечатать и закрыть подальше. Оба брата вновь чувствовали бессилие и беспомощность. Одиночества сжирало обоих до тла. Каждый думал о том, что, может, он сделал что-то не так? Может стоило поступить по-другому? Может, стоило примириться и жить так, как жили раньше? У каждого в голове всплывали воспоминания былых лет. Каждое отдавалось как приятной улыбкой на лице, так и сокрушительной болью после осознания. Дилюк с особенной теплотой вспоминал тот день, когда они с Кэйей, убежав с утра пораньше на реку, нашли там черепаху. Безусловно, она заинтересовала двух мальчишек и они притащили её домой. Крепус ещё спал, когда они обозначили своё присутствие тихим «Папа, давай оставим её?». Конечно, отец не мог отказать мальчишкам и поэтому весь день оба сына возились во дворе с этой черепахой и пытались сделать для неё лучшие условия проживания. Как итог, она сбежала на следующее же утро. Дилюка всегда смешил момент, когда он от грусти расплакался, а Кэйа ласково гладил его по спине, приговаривая: «Ничего, она обязательно вернётся домой!». С тех пор, ту черепашку никто не видел. Кэйе же, первым приходил в голову другой момент. Он хорошо помнил тот вечер, когда Дилюк показал ему свои умения игры на скрипке. Кэйа всегда был далёк от музыки — при дворе он редко слышал классические инструменты и поэтому игра брата для него была в диковинку. Дилюк же, с детства, обучался игре сразу на двух инструментах — на фортепиано и на скрипке. Однажды, перед светским вечером, где Крепус обязательно должен был представить гостям умения своего сына, Дилюк решил показать Кэйе свои умения. Мальчик был сражён тем, насколько хорошо играл его брат. Музыка пропитывала его полностью и казалось, что он уже не существует в этом мире. Сквозь слёзы, Кэйа улыбался, когда вспоминал то тепло, с каким Дилюк говорил, что обязательно научит мальчишку на чём-нибудь играть. С тех пор, Кэйа ни разу не прикоснулся к музыкальным инструментам. В такие вечера, обоим хотелось выкинуть воспоминания и забыть их напрочь. Оба часто были ранены в бою, оба сталкивались со страшнейшими врагами, но главный враг, который их объединял — это их прошлое. Прошлое ранило похуже любого меча, похуже любого оружия, которое только могло существовать. В остатке, у обоих оставалась лишь боль.

Боль воспоминаний.