Мудрец видит мудрое, добрый - доброе

…– Я много думал. Не знаю. Так было. Это картина, которую я помню… Они вошли в мою жизнь и вышли из нее. И картина получилась такая, как я сказал: без начала и с непонятным концом. – Ты нарисовал целый ряд картин, пока рассказывал, – заметил я. – Да, – кивнул он. – Но все они без начала и без конца. – Самая последняя имела конец, – возразил я. – Да, – ответил он. – Но какой? – Это был кусок жизни, – сказал я. – Да, кусок жизни, – подтвердил он. Джек Лондон, «Тропой ложных солнц»

Безгранична земля, бескрайни просторы Поднебесной. За горами горы, за реками — пустыни, и так без конца, на небо и на землю, на север и на юг. Тропы сходятся в дороги, дороги — в торговые тракты. Ручьи, бегущие по склонам гор и в чаще леса, сливаются в реки, реки впадают в моря. В библиотеках великих орденов и обывательских домов хранится бесчисленное множество свитков, и в каждом — своя история. Но история существует только одна, и каждый рассказчик, от жалкого рыночного сказителя, мечтающего заработать на миску мясной лапши, до ученого в уединенной башне, постигшего тайны мудрости и мира от вершин горы Куньлунь до глубин пропасти Гуйсюй, рассказывает лишь ее. История — цельнотканый гобелен. Напрасны попытки выхватить из него взглядом кусок шириною больше ладони. Неуклюжие ножницы рассказчика вырезают несколько фигур и кусочек времени из огромного гобелена истории, а вокруг прорехи топорщатся перерезанные нити утка и основы. И глупая байка, рассказанная в убогом деревенском трактире, и канонные хроники, которые читают в резиденциях орденов, — зачастую суть одна и та же история, увиденная разными глазами и описанная по-разному, хотя догадаться о том порою невозможно…. И все они — лишь крошечная часть той, большой, единственной истории. Сяо Цзю ничего не понимал в гобеленах — сколько ни сменил на своем веку занятий, в мастерские ткачей его не заносило, уберегли бессмертные. А вот истории слушал с удовольствием, и сам не дурак был рассказать при случае, отвлеченных же рассуждений и умствований, на которые так горазды ученые мужи да монахи, не любил и не понимал. К чему это все? Была бы еда, да вина кувшин, да сговорчивая красотка под боком — чего еще человеку нужно? Избегай страстей, довольствуйся малым — и достигнешь просветления. Впрочем, сейчас Сяо Цзю думать и вовсе был не способен — трудно думать на бегу, он не заклинатель, не приучен. Особенно если по лесу бежать. Один за другим вставали на пути поросшие мхом стволы, хлестали по лицу и рукам ветви, путалась в ногах трава, звенели вокруг назойливые насекомые, но Сяо Цзю не замедлял шагов, лишь, сопя, на ходу смахивал с лица струйки пота и липкую паутину — и продолжал путь. Свезло, наконец-то свезло! Никогда ему не везло в жизни, даром что гадатели в один голос с самого рождения твердили про счастливое расположение звезд, сулящее легкую беззаботную жизнь и ждущую впереди удачу. Все врут! Ни в чем и никогда не было ему удачи. Осиротел в детстве, хорошо, бофу, старший брат отца, приютил, обогрел, не дал пропасть сироте, растил со своими детьми. Да только дядя — что он в жизни понимает? У него своих детей от двух жен, недавно вон третью в дом ввел, все не успокоится, связи упрочивает, с утра до ночи в делах, бегает, хлопочет, выгадывает. И все у него по правилам, все по канонам — трудись, почитай старших, усердным трудом достигнешь всего. А что работа, усердный труд? Тоска! Уж он повидал… И в школе то же самое — учись, сиди ровно, целый день повторяй каноны да переписывай иероглифы, в глазах от них рябит, а чуть что не так — линейкой по рукам, а то и по спине. А потом — ну станешь писцом в управе, да даже если в резиденцию ордена вдруг возьмут — что хорошего? От рассвета до заката корпи над свитками, спины не разгибая и света белого не видя. Так вся жизнь мимо и пройдет. Словом, когда его выгнали с позором за тупость и небрежение — Сяо Цзю даже обрадовался. Но дядя не успокоился — седмицы не прошло, пристроил учеником в лавку. Грамоте, дескать, он немного, но знает, а там научится, нахватается. Торговое дело — тоже хорошо. Что там хорошего? День деньской сиди в душной лавке, лебези то перед хозяином, то перед покупателями, бегай, ног не щадя, и каждый свой норов показывает, а ты пикнуть не смей, знай улыбайся да кланяйся… А после завертелось — лавки, мастерские, торговые дома… Нигде Сяо Цзю дольше года не продержался, отовсюду выгоняли — одни за лень, другие за пьянство. Уж и не выпей человек после целого дня! Еще некоторые — за излишнюю любезность к хозяйским дочкам или служанкам. А что он? Они сами глазки ему строили, вертелись под ногами, проходу не давая… Известное дело, чиновнику — хоть дом спали, а простой человек и свечу не засвети… И охотника из него не вышло, и рыболова, и с червями шелковичными не заладилось, а в солдаты подаваться дядя запретил, да он и сам не рвался — повидал он тех орденских воинов, одежды на них богатые, и жрут от пуза, это да, да ведь и гоняют их — послушаешь рассказы, волосы дыбом встают. И все по команде, и не скроешься никуда. А если на границы пошлют? А если, упаси бессмертные, война? Нет, в солдаты Сяо Цзю не хотел и не собирался. В конце концов даже соседям надоело чесать языками — дескать, скверная лошадь в табуне, в отца уродился, тот такой же был, отцов любимчик, а после — брата, творил, что хотел, и умер через свое пьянство да невоздержанность — и лезть к Сяо Цзю с поучениями да упреками: ни сердца, ни печени, зажги свечу и учись, подвяжи рукава и трудись. Почитай дядю, выкажи благодарность… не позорь семью, утешь его старость. Посмотри на братьев! Позор благородных седин… А что позор? Им-то легко им говорить. А братья, что братья? Хорошо жить за отцовской спиной… а он, Сяо Цзю — без отца мужал, без матери рос, родителей и не помнит, в чужом доме — не в родном. Понимать надо! А не с попреками лезть. Дядя, конечно, порою терял терпение, кричал, что выгонит Сяо Цзю к гуям и обратно не примет — да и выгонял порой, что ж, — пусть, дескать, живет как знает, особенно после того, как, несмотря на все усилия, не удалось его женить: невесты, которых выбирал дядя, категорически Сяо Цзю не устраивали — ни лица, ни фигуры, то третья дочь в семье торговца, а то и вовсе дальняя родня. Тоже нашел кого сватать единственному племяннику! Того ли он достоин? Девиц же, которых он желал, сговорить за него не удавалось. Да и проку в той женитьбе, если подумать? Жена, служанки… корми их всех, одевай, ублажай. А то еще дети пойдут… Одна морока. Он — вольная птица, ястреб в небе, карп в реке, никому не должен, сам поел — вся семья сыта, все пути ему открыты, иди куда хочешь. Нынче Сяо Цзю как раз снова наслаждался свободой — дядя в очередной раз выгнал его из дому, наказав на глаза не появляться, но это ничего. В первый раз, что ли? Он и раньше выгонял, упрямый старик, но, хорошенько помурыжив, всегда принимал обратно, стоило лишь как следует повиниться, покаяться и попросить прощения. Да Сяо Цзю и не рвался — охота была сидеть в окружении братьев и их жен с детьми, слушать со всех сторон попреки и нравоучения? С одного глотка не потолстеешь. Трудись, старайся! Юй Гун передвинул горы, Цзинвэй заполняет море. Лишь упорным трудом достигнешь успеха, лишь послушным да усердным благоволят боги. А боги смелым благоволят. И умным. Хо И разве сидел в лавке? Пахал поле? Переписывал бумаги? Нет! И ни один из тех, о ком так любил слушать и рассказывать Сяо Цзю, — не сидел и не пахал. И славу, и богатство они обретали не за усердие да трудолюбие — и не в далекой старости. Удача, вот что нужно! В удачу свою Сяо Цзю верил крепко. К тому же рыбки в его котлах не заводились пока ни разу — время от времени вредный старик, хоть и нудил, и ворчал, и ругался при этом, поминая и богов, и демонов — Все бродишь из Цинь в Чу, ждешь рыбы с дерева да взлетевшего пера, пропускаешь годы да тратишь месяцы. Глупости не болтай! Сны желтого проса, замки в небесах… Хватит грезить о царстве Нанькэ! Сколько ни гляди на сливы, жажды не утолишь, и нарисованной лепешкой не наешься! — все же подкидывал блудному племяннику лян-другой серебра на бедность. Не разгуляешься, конечно, но и с голоду не подохнешь. И кто прав оказался? Не дядя, не наставник Ши, не двоюродные братья и родичи с соседями — Сяо Цзю! Он остановился отдышаться, снова вынул кинжал, осмотрел. Чудная вещь… черненое лезвие, затейливые узоры… Ишь, сверкает!.. Сразу видно, штука непростая. Все же послали боги удачу! Сяо Цзю всегда верил звездам. Недаром гадатели… Усердный труд, почтение к старшим, три устоя и пять постоянств — все пустое. Не помогут они ни разбогатеть, ни прославиться. Удача, судьба, звезды ведут человека! Была бы милость богов да счастливый случай. А без них что человек? Как ни бейся, сколько ни трудись — тьфу. А ведь думал — совсем пропал… а как все обернулось? Теперь Сяо Цзю на коне! Поглядим, что теперь они скажут! Сяо Цзю сплюнул, сунул кинжал за пазуху и вновь устремился к дороге.

***

Другой бы и не заметил. Или струсил. А Сяо Цзю… На пещеру он наткнулся случайно — решил срезать путь, заплутал, долго бродил по лесу и неожиданно вывалился на полянку у скалы, уютную, тихую, с огромным раскидистым дубом, помнящим, должно быть, самого Пэнцзу. Пробежавший меж стволов ветер шевельнул густую листву, взъерошил покрывавшие скалу лианы, и за ними мелькнул не серый камень, а темный провал с узким изломанным краем. Сяо Цзю присмотрелся внимательней. Так и есть! Лиственный полог в этом месте спускался как-то подозрительно густо и ровно. Не иначе, не иначе… слыхал он о таких местах! В лесах нет-нет да и встречались пещеры. А где пещера, там и… Он подошел ближе, огляделся — поляна, дуб… Да ведь это… Словно заросли бамбука вдруг расступились: та самая пещера — с разбойничьим гнездом, с кладом! По всем трактирам рассказы ходили. И старый Чэнь рассказывал, да не раз. И дуб, и поляна… и камень у дуба! Все сходится! Вот она где! Многие искали, а Сяо Цзю и не искал даже — пошел и нашел. Во как! Что ж там за клад? Ну-ка… Он нетерпеливо раздвинул частые, густо покрытые листвой плети. Холодные пальцы когтями впились в горло и Сяо Цзю облило ужасом. Хладный страж! Разбойники-то сгинули давно — кого казнили, кто разбежался, затаился по дальним деревням, полез бы он иначе. А клады… клады известно кто хранит — зачарованные мертвецы, а они, всякий знает, словно дух самоубийцы — любого норовят лишить жизни, замену себе ищут. Знал же, тыщу раз слышал, сто раз сам повторял — нет, попался по глупости, будет теперь до конца времен… Тут прохожих не бывает, один он, скудоумный… Под лопаткой кольнуло, в спину уперлось острое лезвие — лезвие, благая Гуаньинь, острое лезвие, кинжал! — и Сяо Цзю слегка перевел дух, осторожно вдохнул. Разбойник, не страж. Тоже хорошего мало, но хоть живой. С разбойником и договориться можно. Трудно, но можно. — Кто ты? — прошипели на ухо, самым что ни на есть мертвяцким голосом, и Сяо Цзю вновь похолодел. Может, это особый страж? С оружием? Пальцы сомкнулись сильнее и Сяо Цзю забормотал, глотая слова: — Сяо Цзю, то есть Ли Цзюй, по прозванию Муци, Сяо Цзю — это друзья меня так зовут, и в деревне, и… живу я тут… ну, в Хусеяне… живу... — Что ищешь в лесу? — Ничего, шел просто, к дяде шел, Чжи-бофу, дядя мой, он мне заместо отца, его в Байцюане всякий знает, Ли Чжиюань, дядя мой, — частил Сяо Цзю, спеша рассказать и о дяде, и о тупых братцах, и о соседях с бывшими хозяевами, о несчастливой своей судьбе… — Как узнал про пещеру? — Не знал, случайно набрел, праведной Гуаньинь клянусь, богами и дьяволами, Лэйгуном-заступником, светлой Сиванму! Просто шел, увидел случайно — дай, думаю, гляну, что такое… Пальцы на горле дрогнули, сжимаясь теснее, однако нож исчез. — Не врешь? — Чтоб мне умереть без перерождения! Сзади раздался невнятный звук, то ли хмыкнули, то ли подавились, но пальцы разжались. Сяо Цзю облегченно сглотнул, скосил глаза и чуть не заорал. Черный человек стоял за его плечом — длинные спутанные волосы, темное лицо. Губы тонкие или поджаты — не разглядеть, щеки ввалились, скулы чуть кожу не режут, глазищи как угли, а взгляд... Может, все же мертвец? — Что ж, раз пришел… Идем. Он наклонился, Сяо Цзю отпрянул в испуге, но черный лишь подхватил с земли помятый котелок, наполненный водой едва на треть. Остальная, похоже, разлилась, блестела на короткой траве вокруг. Уронил, что ли? Так ловко? Или поставить успел? — Идем, — то ли мертвец, то ли гуй его знает кто мотнул головой в сторону пещеры и раздвинул густые лианы. Сяо Цзю с любопытством огляделся. Пещера как пещера, пол утоптанный, не то плотная земля, не то камень, и небольшая совсем. Углы терялись во мраке, а откуда-то сверху падал узкий луч света, призрачным лезвием разрезая бархатную тьму. Чуть в стороне едва тлел, не рассеивая мрака, костер, за ним навалена куча веток для растопки, в углу — темная груда, то ли тряпки, то ли какой-то хлам. Может, мешки? С серебром? Клад? Добыча? — Садись, Сяо Цзю, — прозвучало за спиной. — Раз пришел… Поговорим. Может, и верно сами боги послали тебя. Сяо Цзю послушно опустился прямо на землю. — Чая, — усмехнулся черный, — не предлагаю. На троих тут не хватит. Да и чая, собственно, нет. Сяо Цзю обмер снова, сердце, успокоившееся было, вновь ухнуло вниз. На троих не хватит! Точно разбойник, брат из зеленых лесов, их поговорка — про добычу они так говорят, лишнего убивая. Он слышал, старый Чэнь как-то рассказывал под хорошую руку… Охо-хо. Пропал Сяо Цзю, совсем пропал. Ни за просяное зернышко сгинет, ни за шелуху чесночную… — Слушай, Сяо Цзю… Черный окинул его взглядом, оценивающим, нехорошим — как утку или курицу, словно уже прикидывал, как будет резать да что из тушки приготовит, — крутнул в ладони кинжал, не кинжал даже, обычный нож, таких в любой лавке… узкий, от времени истончившийся, и рукоятка не резная, простой рог. Впрочем, и таким под лопатку сунут или брюхо вспорют — и поминай как звали. Сяо Цзю дернулся, готовясь пасть ниц, но черный блеснул глазами — и он остался на месте, словно прилип к жесткому полу. А черный сунул нож за пояс, кинул взгляд на костер и спросил: — Хочешь заработать, Сяо Цзю? — как ни напуган был Сяо Цзю, а усмехнулся: кто ж не хочет? — Хорошо заработать? Сяо Цзю усмехнулся смелее — Заработать всегда хорошо. Особенно хорошо и, желательно, серебром. Серебро всегда пригодится, с серебром и демонов заставишь жернова вращать, а без серебра что ж? Мыкаться да маяться… вон как вот он, — и кивнул. — Тогда слушай, — черный еще раз оглядел его, опять покосился на костер, кивнул и решительно продолжил: — Знаешь орден Цинхэ Не? Сяо Цзю усмехнулся снова. Странный какой-то зеленый брат, совсем одичал в своем диком лесу. Кто ж не знает орден Цинхэ Не? Тут, конечно, земли Ланьлина, узкий клин, словно нож в бараний бок, вдающийся в территории Цинхэ, но и на восток, и на запад, и по левую руку, и по правую — земли Цинхэ. Да в этих лесах давно забыли, когда в последний раз видели желтые одежды! Порядок поддерживают адепты Цинхэ Не, и окрестные поселяне, как, впрочем, и по всей границе, предпочитают искать защиты в Цинхэ — и идти ближе, и не откажут, и платы не возьмут. А ланьлинцев поди допросись… да и до Башни Кои путь неблизкий. И попади еще в ту Башню… — А резиденцию ордена знаешь? — Нечистую Юдоль? — Нечистую Юдоль. И там Сяо Цзю бывал, да где он не бывал? Не в самой, конечно, в саму, ясно, кого попало не пустят, воины ордена бешеные, что уж про адептов говорить, а вот в городках по соседству, что с одной стороны, что с другой, у самой резиденции — доводилось, и не раз. И дорогу в Нечистую Юдоль видал, и ворота, и столбы эти, цилинями увенчанные… Сяо Цзю открыл рот, готовый для пущей важности соврать: дескать, бывал, да не раз, принимали как родного, но в последний миг удержался — не время сейчас хвост распускать, да и не перед этой вороной хвалиться павлиньими перьями, — просто кивнул, но уже важно, с достоинством. — Отлично. Сходишь туда, найдешь кого поважнее…и скажешь… Груда ветвей в углу вдруг ожила, зашевелилась и черный осекся, вскинулся, как ужаленный, метнулся туда. В темной ветоши возникло бледное лицо, рука в светлом рукаве… Да их двое! — А-Тоу… — Тише, тише. — Черный склонился над лежащим, придержал. Коснулся лба, щеки, шеи. Поднес невесть откуда взявшуюся грубую чашу: — Выпейте. Черные запекшиеся губы шевельнулись в улыбке. Мальчишка — совсем же мальчишка, сопляк, едва волосы отрастивший! — тоже бледный, как привидение, с кругами под глазами, отвел руку с чашей, качнул головой. — Не нужно. Я помню, ты не А-Тоу. Я… просто так сказал, со сна. — Все равно выпейте. Мальчишка нехотя подчинился, сделал глоток, скривился, но чашу опустошил. — Какая гадость! Спасибо, Бай. — Ивовая кора, полынь… Подсластить нечем, у нас ни меда, ни сахара. Даже жимолость здесь не растет. Ничего здесь не растет, а для ягод не сезон. А у вас жар… небольшой. — Ложь не к лицу благородному мужу, — вновь усмехнулся мальчик. — Я чувствую... Спасибо, мой Бяньцяо. — Ложитесь, — черный старательно расправил на нем драный плащ, снова коснулся шеи, запястья. — Который нынче день? — Восьмой. Вы уже спрашивали. — Да, помню. Я просто не был уверен… — Все еще восьмой. Вы спали стражу, не больше. Может, полторы. — Хорошо. Тогда — хорошо. Успеваем. Поколебавшись, черный покосился на Сяо Цзю — тот сидел тише мыши, даже дыхание затаил, — и неуверенно сказал: — К нам забрел поселянин… — Да, слышал. Только не был уверен, что мне не показалось. — Нет, все верно. Удивительный случай… Я… я хочу послать его в Нечистую Юдоль. Вам нужен лекарь, снадобья... Еда. Мальчишка вздохнул: — Ты прав, — и вдруг вздрогнул, испуганно огляделся: — Какой, ты сказал, нынче день? — Восьмой, — терпеливо повторил тот. — Хорошо, еще есть время. Мы успеваем. Пошли же его. Дай ему лошадь… бирку… Сяо Цзю удивленно огляделся. У них еще и лошадь здесь? — Тише. — Ты хорошо решил… правильно… сделал. Хорошо… придумал… Если слова верны… — Тогда ложитесь. Все будет хорошо. — Нет! Стой! — вдруг вскинулся мальчишка. — Он не дойдет! Не сможет… — Все будет хорошо… — Ты не понимаешь! — тонкая рука метнулась, отталкивая черного, но лишь бессильно скользнула по плечу. — Он не дойдет! Не дойдет! — Не волнуйтесь, он справится... — Нет. Нет! Где он? Где… Ты, подойди, — бросил мальчишка уже ему, и Сяо Цзю вдруг подхватился не хуже черного, перемахнул костер, опустился на колени перед парнем, возившемся на своем ложе — ветки и трава, прикрытые драным чаном, теперь Сяо Цзю видел, — и черный, сдавшись, помог ему приподняться, придержал за тонкие плечи. — Ты… как тебя… Ци, седьмой, — он оглядел Сяо Цзю, дернул щекой, с непонятным отчаянием пробормотал: — Нет, не дойдет!.. Нужно… сейчас… Зашарил в своих тряпках, извлек мятый замызганный лоскут, хотел бросить Сяо Цзю — не сумел, уронил у самых ног. Черный метнулся тенью, подобрал, оглядел с сомнением, сунул Сяо Цзю и вновь обернулся к мальчишке, бережно пытаясь уложить обратно. — Бери. Ну! — цыкнул тот. — Покажешь… Сяо Цзю неуверенно взял, бездумно пропустил между пальцами. А лоскут-то шелковый! И шелк тонкий, гладкий, лучшей выделки, Сяо Цзю разбирается! Цвета не разберешь — то ли посерел от грязи, то ли изначально был с оттенком, есть такие, туманные, он помнил. И тонкая вышивка по краю — то ли черная, то ли запачкали вконец, но разобрать можно — сосновые ветви с крошечными шишечками… Носовой платок! А он думал, рванина какая. Только что ж они с ним делали? — Покажешь… Хотя нет, не хватит. Не дойдешь ты… решат… Не дойдешь! Что же… — Он снова посмотрел на Сяо Цзю, отчаянно, горестно, рассеянно провел по груди, рукавам — и вдруг воодушевился, зашарил шустрее, сердито ворча под нос: — Да где же?.. Не мог же я… Сейчас… — и наконец с торжествующим возгласом выпрямился: — Вот! Я же знал… Возьми. Черный вздрогнул, хотел что-то возразить, сунулся перехватить руку, но под сердитым взглядом сник, отвел глаза. — Бери же! Ну! И Сяо Цзю решился, взял на сей раз сам. Забавная штучка, кинжал — не метательный, не поясной, крошечный, будто детский, весь в непонятных знаках, с литым кольцом на рукоятке и шелковой кистью… — Слушай и запоминай. Придешь в Нечистую Юдоль — в цитадель заходи без страха, если что — скажешь, в дом вопросов пришел, тебя пустят, всех пускают. Стены городские высоки… Только ты не в дом иди, а в крепость. У ворот покажешь платок, велишь позвать Не Ишаня, скажешь — у тебя послание. — Он замолчал, часто хватая ртом воздух, отер губы запястьем. — Запомни — достопочтенный Не Ишань, советник левой руки, понял?.. Рука главы и голос… из клана Не, что в Цинхэ… Скажешь — принес послание. С другими не говори. Тебя проведут к нему. Или… Неважно. Тебя не тронут. Отдашь Не Ишаню кинжал, расскажешь, что видел. Не бойся… и не ври. Объяснишь дорогу. Скажешь… скажешь, что обещали награду… что принес слово и тебе обещано… долг и право… И проси что хочешь. Он все сделает. Понял? Мальчишка закашлялся, тяжело, гулко, вцепился, задыхаясь, в черную ткань. На скулах проступили алые пятна. Черный подхватил его, принялся растирать спину, снова подсунул свою чашу. — Легче, легче. Лягте. — Ты понял? Ты понял? Цзю? Тот закивал. — Ложитесь же. — Спасибо... Бай. Лучший из сыновей Гуйцзана… Я помню! Искусные руки... возвращают… весну. Иди же. Неси слово. Не бойся. Алой тушью… Посланец… на посланце… Нет, черной! А-Тоу, заплати ему, я без серебра. И накормите… с воинами. И… — Да-да. Теперь ложитесь. — Ты понял? Ци, Лю… ты понял меня? Ты все запомнил? — Сяо Цзю, как зачарованный, кивнул, хотя не был уверен, что тот видит его кивок. — Не бойся. Мальчишка наконец отдышался, позволил уложить себя, откинулся на ветки и затих, черный заботливо подоткнул драную ткань, отвел с лица волосы, вновь коснулся шеи. Выпрямился, покачал головой. Постоял над ним, вздохнул — и, обернувшись к Сяо Цзю, поманил за собой. — Ты… — разбойник вновь окинул его сомневающимся взглядом, задержавшись на кинжале, Сяо Цзю так и сжимал его в руке. — Ты все запомнил, Сяо Цзю? Куда идти, кого спросить? Сяо Цзю кивнул. Что тут не запомнить, великое дело, — не «Три, сто, тысяча»... — Тогда ступай. Сделай, как он сказал. Получишь награду. И… неважно. Иди. — Дагэ, — жалобно позвал мальчишка. Разбойник оглянулся на него, оттеснил Сяо Цзю к выходу и раздвинул лианы. — Иди. Сделай, как он сказал.

***

За кустами мелькнуло белое пятно — крупное, с оленя. Олени в лесу порой попадались, но белые? В первый момент он было решил, что чуть не помешал танцу фениксов, и успел даже мимолетно подивиться пылкой парочке — странное же место они избрали для своих игрищ, а впрочем… а потом то, что он принял за деву, вдруг подняло голову, взглянуло на него черными провалами глаз, обдав холодом и злобой, и неуловимым движением скользнуло в сторону, растворившись среди деревьев — и оставив на земле неподвижное тело. Не может быть. Этого просто не может быть. Он приблизился, склонился над телом. Кажется, он еще дышал. Совсем мальчик. Не повезло. Неужели соблазнился красоткой? Они редко охотятся в такой ипостаси, и только в период расцвета, а эта явно была слишком молодой — или, наоборот, слишком старой… Он вспомнил одутловатое землисто-бледное лицо, провалы черных глаз, тусклую паклю вместо волос. Слепым надо быть, чтобы соблазниться подобным. Любой мальчишка со всех ног рванет прочь, а заклинатель ударит талисманом. Откуда он вообще тут взялся? И откуда здесь эта тварь? Мальчик шевельнулся и чуть слышно застонал. Проще всего оставить его здесь. Все равно жить ему осталось… вон, даже крови нет. Иссушила почти до дна. И не его это дело. Ничего, это быстро. Говорят, смерть от потери крови — самая милосердная. Легче только Сладкий сон. А у него своих забот хватает. К тому же… он всмотрелся внимательней. Мальчишка явно из благородных — одежды простые, но ткань дорогая, тонкая, серебряный гуань, наручи с затейливым рисунком, — его наверняка будут искать… Вот не было печали! Нужно уносить ноги, пока не поздно. Благородный муж не откажет в помощи нуждающемуся, но тут уже некому помогать. И где тот благородный муж? Умер много лет назад, исчез из мира и памяти, даже имени не осталось. А нищие не подают неимущим. Он шагнул вперед и опустился на колени рядом с телом. Он только взглянет. Крови почти не было. То, что он принял за рану на шее, оказалось разводами грязи. Странно, куда ж она его укусила? Он осмотрел шею, запястья, раскрыл пришедшие в беспорядок одежды — и похолодел. Ах ты ж дрянь… На бледной груди чуть выше сердца чернело пятно, и расползающиеся от него, как пиявки, тонкие струйки на глазах исчезали, растворяясь под белой кожей, — совсем как на рисунке в старом трактате. Проклятье, он ошибся. Лунные девы убивали быстро, высасывая ци вместе с кровью, но эта оказалась из старых, тех, что считались вымершими много лет назад. Говорили, изначально лунные девы были именно такими — пока не приспособились жрать вместе с ци кровь, убивая жертву быстро и почти безболезненно. Некоторые, впрочем, считали, что это всего лишь другой вид, отличающийся иным способом охоты, но точно не знал никто. Лунные девы встречались редко, а уж Дев черной луны не встречал на своем веку даже учитель и разъясняя изложенное в старом трактате, говорил со слов своего учителя. Вот же дрянь. Вот же гадство! Дева черной луны. Не бледной. Книги говорили — их почти невозможно отличить на вид. Только по способу охоты. Вот почему мерзкая тварь его не убила! Еще не убила. Он думал — да не только он, все думали! — они давно вымерли, остался лишь молодой подвид, обратившийся в почти обычных кровососов… Если сильно повезет, его убьет яд. Но это вряд ли. Скорее всего… В трактате утверждалось — чем медленнее умирает и больше мучается жертва, тем слаще для твари ее ци. Так медведи и крокодилы предпочитают свежему мясу тухлятину. Так что умирать ему предстоит долго. Долго и мучительно. Душой и телом. Яд сожжет его тело, иссушит разум и сердце, тварь высосет его ци и цзин, а потом поглотит и душу. Или не поглотит — если душа достаточно сильна. Но в круг перерождений ей не вступить: сил ее не хватит, чтобы выбраться за предел — если они действительно утягивают их за предел… или освободиться от пут — если они накладывают на души путы — и достичь Источников желтых вод. Она останется бродить — во всяком случае, так утверждалось в трактате, и у него не было оснований ему не верить, — постепенно истончаясь, теряя остатки ци и жизнь. Долгие века, пока не исчезнет совсем… Не повезло парню. Помочь ему нельзя… Но можно облегчить уход. Говорят, смерть от яда — если ему все же повезет умереть от яда — тоже мучительна. В безнадежном случае целитель вправе подарить обреченному последнюю милость. Милосердный дар. Снадобий у него с собой нет, но есть кинжал. А мальчик все равно без сознания. Все, что он может для него сделать. Нельзя же просто оставить его здесь… умирать. Прогноз неблагоприятный. Пораженная Девой черной луны жертва умирает мучительно и долго. Как знать, сколько его будут искать. Откуда он вообще взялся? Сюда не ходят заклинатели, и даже поселяне и охотники, лезущие повсюду, словно мухи или муравьи, — не часто. Правда, в другом трактате он, помнится, встречал смутные упоминания о случаях чудесного исцеления, якобы редко, но имевших место в далеком прошлом, но даже сам автор сомневался в достоверности сведений. Такие упоминания есть всегда: человеческая вера в чудеса неискоренима, люди охотнее поверят в приятную ложь, чем в горькую правду, пусть и подтвержденную недвусмысленно и многократно, — просто потому, что хотят поверить. Лучше всего прикончить его прямо сейчас, избавив от мучительной агонии. Ему терять нечего, а смотреть, как он умирает… или не смотреть… Но если его застанут с оружием в руках над телом… На этот раз может так не повезти. Боги капризны и не слишком щедры на чудеса. — Дагэ, — жалобно простонал мальчишка и затих. А, ерунда. Нечего ему терять! Все равно. Если найдут, никто не станет слушать оправданий. Один удар. Он даже не почувствует боли. Жизнь — только сон. Его забытье просто сменится новым сном, вот и все. Его будут искать… тело найдут и похоронят, как полагается. Он не знает его имени, но принесет жертвы. Будет приносить, пока жив. А с владыкой Яньло он как-нибудь разберется. Ему ли беречь чистоту рук? Он достал кинжал, взвесил в ладони, перехватил поудобнее. Лучше всего сейчас, пока потеря ци невелика, душа еще сильна и имеет шанс на... Что ж… Пошире раскрыл одежды, обнажая грудь, глубоко вдохнул, сжал в кулаке обтянутую рыбьей кожей рукоять. Да очистится твоя душа, да будет твой путь легким, а перерождение скорым. Прости, юный воин. Иди. Быстро сделал два глубоких надреза крест-накрест, сдавил края и припал к ране губами. Он оглаживал грудь и бока, осторожными касаниями пальцев и ци сгоняя кровь и яд к ране, стараясь не потревожить меридианы, но удержать яд, не давая ему впитаться. Мальчишка, лежавший поначалу спокойно — даже на рану не отреагировал! — вдруг застонал, задергался, потянулся рукой к плечу, зашарил по земле, то ли ища чего-то, то ли пытаясь оттолкнуть, и, сдвинувшись чуть ниже, он навалился на бедра, собрал в ладонь и прижал к земле тонкие запястья — не дергайся, тише, — и снова припал к ране. Что он делает? Зачем? Он обречен, от этой твари нет спасения. С ума он сошел? Попавший в кровь яд следует удалить, однако воздействовать на акупунктурные точки, равно как применять при этом талисманы не рекомендуется, ибо сила их лишь ускорит действие яда… Он почти закончил, во всяком случае, слюна, которую он сплевывал раз за разом, уже была алой и рана активно сочилась кровью, черное пятно вокруг нее побагровело, а черные струйки исчезли совершенно. Впрочем, это ни о чем не говорило. Яда в тело попало предостаточно. Он лишь оттянет агонию. Если бы хоть кто-то выжил после поцелуя лунной девы, об этом бы непременно упомянули в трактате… не стоит доверять дурацким слухам… Еще немного… Мальчишка дернулся, застонал громче, напрягся… и вдруг рванулся, так неожиданно и резко, что он поспешно приподнялся, думая, что придавил слишком сильно и причинил боль, но тот отчаянно бился под ним, и не думая затихать. Пришел в себя? Или это судороги? Яд начал действовать? Он торопливо припомнил — столбцы иероглифов, черные на пожелтевшей от времени бумаге, послушно вставали перед глазами — оцепенение, судороги, угнетение дыхания… жар, бред… галлюцинации. Так рано? Не может быть! Но кто знает? Коснулся щеки, лба — потный, холодный, — и успокаивающе проговорил: — Лежите смирно, я почти закончил. Осталось немного. Тот не послушался, забился сильнее, возмущенно выкрикнул, захлебываясь то ли воздухом, то ли слюной: — Пусти меня, пусти! Дагэ… Он инстинктивно сжал руки сильнее. — Пусти, пусти! Негодяй, мерзавец!.. Пусти! Я тебя убью! Дагэ… убью! Ублюдок, черепаший сын! Да что с ним? — Не смей… ты… ты… я убью тебя! Медленно! Скормлю псам! Брошу в змеиную яму! От удивления он ослабил руки — и мальчик мгновенно воспользовался промашкой, оттолкнул от себя, резко сел, схватился за грудь, окинул его безумным взглядом, рванулся, отполз назад, судорожно запахивая одежды. Наткнулся на дерево, зашарил руками по траве, всхлипывая и задыхаясь, но продолжая выкрикивать: — Сдеру кожу и выброшу на муравейник! Подвешу за ноги!.. на воротах!.. жеребцами… тысячью ножей… Да что с ним такое? Впрочем, он уже закончил. — Пока все. Успокойтесь. Успокойтесь же! Я все объясню... — Убью!.. Расчленю! Медленно!! Тупой пилой на деревянном… Казню личи! Сварю в масле! Бредит? Он вгляделся в блестящие, с расширенными зрачками глаза. Не рано? Впрочем, яд действует на всех по-разному… Кровь тонкими струйками стекала по груди, пятная одежды. Надо перевязать рану. Взглянул на бледное, искаженное то ли яростью, то ли отчаянием лицо, попробовал снова: — Тише, все в порядке. Я объясню... Мальчишка всхлипывал, давился воздухом и словами, захлебывался, но продолжал выкрикивать нелепые угрозы, в глазах его пылала ненависть, на губах выступила пена. Он слушал, недоумевая — да что такое ему вступило? Что происходит? Тот начал орать что-то совсем уже невразумительное, и он покачал головой, вздохнул, протянул руку, примерился — и отвесил оплеуху. Коротко, без замаха, раскрытой ладонью, но, кажется, получилось сильнее, чем намеревался, — голова мотнулась в сторону, взлетели спутавшиеся волосы… Мальчишка ахнул, схватился за щеку и, задохнувшись, замолчал, лишь потрясенно глядел на него распахнутыми глазами. — Простите, — смиренно проговорил он. — Ты… ты… — Вам лучше? Тот машинально кивнул, но, кажется, даже не понял вопроса — сглотнул и изумленно выпалил: — Ты… ты… Ты ударил меня! — Нижайше прошу простить. Я не хотел. Мне пришлось. — Ты меня ударил! — Вам правда лучше? Мальчишка сдвинул брови, затих, словно прислушиваясь к себе. Он всмотрелся — кажется, действительно лучше. — Вы способны слушать и понимать? Тот снова кивнул. — Но… ты меня ударил! — скосил глаза, снова схватился за грудь. — И ты!.. — Уберите руки! Нужно… Мальчишка рванулся снова: –Не смей! Не прикасайся! Пусти! — Отпущу… но поклянитесь, что выслушаете меня… а убьете после. — Да ты… — Я не причинил вам вреда, лишь пытался помочь. — Помочь?! Мальчишка шарахнулся в сторону, попытался вскочить, чуть не упал, он успел подхватить, тот снова забился, вырываясь из его рук: — Отпусти! Это приказ! — Я не ваш слуга! Но отпущу, если вы посидите смирно. — Убери руки! — Вы безоружны, ранены и ослабели. Я хочу быть уверен, что вы не причините себе вреда… — Не смей!.. Выведенный из терпения, он рявкнул: — Прекратите немедленно! Сядьте! Сядьте и послушайте! Вы адепт или глупая девчонка? Вы ведь адепт? Или ученик? — Учени... моя сабля! Где?.. Ты… — Вы были без сабли… Выслушайте меня, но прежде позвольте перевязать рану. Вы теряете кровь. Мальчишка снова скосил глаза на грудь. — Откуда?.. Это ты сделал? На миг он заколебался. — Я. Но я могу объяснить! Только давайте прежде все-таки… — Я перевяжу сам. Я умею, — мальчишка сунулся в рукав, пошарил там, вскинул брови, полез в другой, что-то раздраженно бормоча. Фыркнув, достал в конце концов платок, прижал к ране. Недовольно уставился на выпачканные кровью и невесть чем еще пальцы… — Позвольте все же мне. На сей раз тот не возразил, лишь сглотнул и оперся плечом о дерево. Ну еще бы. Как он вообще еще сидит… Он быстро перевязал рану, запахнул одежды, мимолетно коснулся шеи. Кожа ледяная… его бы в тепло… и напоить… хотя бы отваром полыни. Или… — Теперь говори! — Я нашел вас в лесу, без сознания… Тот огляделся, на лице мелькнуло недоумение. — Я… а адепты? Со мной были адепты, где они? — Адепты? Я не видел. Вы были ранены, я лишь пытался помочь. — Ты ударил меня! — снова вскинулся тот. — Ударил по лицу! Старший брат ни разу не поднял на меня руки! — Сожалею. Еще раз прошу простить мою дерзость. Можете потом казнить меня. Если захотите. — Мальчишка кивнул, словно и впрямь учел такую возможность, и он с трудом удержался от улыбки. — Но я был вынужден. Вы были не в себе. Ваша ци и так нестабильна. Я не мог остановить вас другим путем. — Нестабильна? Это… это искажение ци? Показалось — или на лице и вправду промелькнул страх, отразившись в широко распахнутых в глазах? — Нет, это не искажение. Это действие яда. — Яда? — Вы не помните? Вас ранила тварь. Дева черной луны. Подобные твари редки… Как вы умудрились? — Я… Я сражался с призраком… — Это не призрак, это тварь. — Я могу отличить призрак от твари! — Значит, не всегда. Справедливости ради, когда девы в этой ипостаси, они почти неотличимы. — Я знаю почти все виды тварей, но не такую. — Тварей много, — философски заметил он. — Дев черной луны не встречали уже сотню лет, даже память о них почти исчезла… Я читал о них в… неважно. — Неважно? Где ты мог читать о твари, которая не упоминается в трактатах ни из библиотеки Гусу, ни из Цинхэ? — А вы бывали в обеих? — он взглянул на мальчишку внимательнее. Впрочем, в Гусу Лань учились многие… — Подожди, ты сказал… Дева бледной луны?.. Лунная дева! Вспомнил, я читал о таких! Живьем, правда, не видел. Они сосут кровь… — Черной. Дева черной луны. — О такой я не слышал… О них мало кто слышал. — Ты что-то путаешь. Или у вас старый извод. О да, старый. Ты себе даже не представляешь, насколько старый… — А где… — мальчишка снова огляделся. — Вы что-то вспомнили? — Там был дом, заброшенный дом, в лесу… но не этом. Там бамбук, и трава, и… Поселяне просили избавить от призрака… долг благородного мужа и адепта велит защищать простой люд и бороться с порождениями тьмы, где бы ни встретил… и я видел призрак… Я уничтожил его!.. Со мной были адепты, где они? — Адепты? Я же сказал, я не видел. Вы были один... с девой. Возможно, она перенесла вас, они могут переносить жертв на небольшое расстояние. — Я убил ее! — Ранили. А она… ранила вас. — Неправда, я не чувствую боли… — возмущенно вскинулся мальчишка, но побледнел, снова покосился на грудь. — Она успела... ранить вас. Это плохо. Я сделал, что смог, но… — Что может сделать дух? Призрак не в силах причинить физического вреда! Они не наносят телесных ран, это основы! Если достаточно сильны, могут воздействовать на органы, но… Да-да, нас всех учили понемногу. — Это не просто дух. Девы черной луны… Она пыталась забрать вас с собой. — Я умею противостоять подобному. — Не сомневаюсь, — Заклинателей учат и этому, это основы, — но это необычный дух. Ее сила в вас, как рыболовный крючок, и она будет тянуть вас к себе. Я не уверен, что сумел… Вам лучше вернуться домой. В вашем ордене есть хорошие целители? Вам нужен не просто целитель… здесь глушь… Вы сможете идти? Лучше всего избавиться от него сейчас — и пусть орденские целители попытаются ему помочь. А он не сможет. Он и так сделал для него… больше, чем должен. Больше, чем мог себе позволить. — Из какого вы ордена? — Цинхэ Не, — рассеянно отозвался тот. Ну разумеется. Серые одежды, серебро. Только адепты Цинхэ Не позволяли себе не носить на одежде орденских знаков, особенно на землях родной провинции. Их и так узнавали… — Смею спросить о вашем имени? — Не Хуа… Мальчишка закашлялся, тяжело, гулко, и, вспомнив, он пробежал взглядом по земле — Где же? А, вот, — подхватил забытый котелок. Опрокинулся, конечно, но на дне весьма удачно осталось с полдюжины шао — как раз на пару глотков. — Благодарю. — Не стоит. Мальчишка отер губы, бледно улыбнулся ему, сложил руки. –Не Хуайю из клана Не, что в Цинхэ… рад узнать… — и начал заваливаться вбок и назад. Н-да. До Цинхэ он явно не дойдет.

***

Ночь, долгая ночь. Бесконечная, бескрайняя — словно до отделения света от тьмы, инь от ян... или та, что наступит после конца мира. Воет ветер, не в силах разродиться дождем, гнутся и скрипят деревья, и лесной хор — то ли духи, то ли звери, то ли и те, и другие — дружно вторит ветру, завывая на разные голоса. Горит костер. Тени мечутся по пещере. Он заготовил много хвороста, мальчик спал днем. Лицо его белее льна, белее снега, белее мраморных плит, устилающих двор ордена… неважно, какого ордена. Лишь на скулах горят алые пятна, кажущиеся в темноте багровыми — словно пятна грима, яркие на белом, словно мальчишка выкрасил лицо, готовясь к представлению. Волосы, черные, густые, блестят в свете костра, и весь он словно девица… героиня нелепой пьесы перед выходом на сцену. В труппе папаши У девичьи роли играли мальчики, едва перешагнувшие порог отрочества. Все с этого начинали… Мальчик спит. Ресницы, густые, длинные, словно накладные, бросают глубокие тени на щеки. Глаза мечутся под закрытыми веками. Что ты видишь в своем бреду? Говорят, девы черной луны способны воскресить самый страшный кошмар — и подарить самый прекрасный сон. Ожившую мечту. Точно никто не знает. Что только ни говорят. Люди постоянно говорят — и чем меньше знают, тем больше и охотнее болтают. Приукрашая сотней врак одну сомнительную правду. Мальчик спит. Дышит быстро и рвано, хватая сырой воздух мелкими жадными глотками, что-то шепчет беззвучно. Что ты видишь, мальчик? Какие духи беседуют с тобой? Говорят, девы уводят жертву к себе, в свой мир, туда, где луна черна, как ночь, и даже еще чернее, а солнца не случилось вовсе, жители же его… Травяной отвар да влажные тряпки — все, чем он может ему помочь. Милосерднее было убить сразу. Зачем он длит его агонию? Он вновь обтирает расцвеченное нелепым гримом лицо, вливает еще несколько капель в потрескавшиеся губы. Глаза, окруженные тенями, распахиваются — огромные, с расширенными, расползшимися на всю радужку зрачками. Бездонные, черные… За несколько дней до смерти взгляд жертвы уподобляется взгляду Девы. — Не бойся, — шепчет мальчик непослушными губами. — Не бойся. Лисьи хвосты метут по бледному лицу: рыжий хвост — отсвет костра, черный хвост — ночная тень. Мне-то чего бояться, хочет спросить он, но не спрашивает, молча обтирает горячее лицо. Или мальчик уговаривает себя? Или снова говорит с кем-то в том сумрачном мире, куда нет хода ни живым, ни мертвым? Он укладывает на высокий лоб новый лоскут, отводит с висков влажные пряди. Жар постепенно сменяется холодом… Руки ледяные, но щеки горят. Уже скоро. — Не бойся. — Цепкие пальцы сжимают запястье, темные глаза вспыхивают огнем. — Не говори дагэ!.. — Дагэ… Бай встрепенулся. Задремал он, что ли? Непростительная оплошность для целителя у ложа больного. Впрочем, он больше не целитель… Зашипели под плеснувшей из котелка пеной угли. Точно, задремал. Вон и отвар перекипел… — Бай… Приподнявшись на локте, мальчишка смотрел на него, щурясь на костер и отирая рот. Пока он спал, тот, кажется, снова пришел в себя и, похоже, успел даже отблевать. Крепко же он уснул. То ли автор древнего трактата все же знал о тварях не все, то ли по каким-то причинам счел нужным поделиться лишь частью знаний, то ли действие яда разнилось от случая к случаю — так тоже бывает! Они же совершенно не изучены! — или она вообще была нового, никому не известного вида… или его действия все же влияли… А может, дело было в мальчике? Эти великие ордена с их тайными техниками… Что они делают с адептами? Как правило, мальчишка лежал в забытьи, то горя в лихорадке, коротко и часто дыша — Дыхание поверхностное, затрудненное… — с бешено мечущимися под плотно закрытыми веками глазами, то застывая, как глыба льда, — как и описано в трактатах, но время от времени приходил в себя. Смотрел на него затуманенным взглядом, блевал желчью, кровью, черной или белой пеной — по настроению, он не сумел установить закономерности, — оглядывал пещеру, хмурил высокие брови, спрашивал, какой нынче день, услышав ответ, непонятно хмыкал: «Терпимо», просил воды, а потом… С памятью его творилось что-то странное, очевидно, яд твари действовал и на разум — или на разум действовало то, что она делала после: иногда он легко вспоминал и его, и себя, иногда — вроде бы узнав, долго не мог вспомнить самим же данное имя, порой же, изломив брови в удивленной гримасе, недоуменно спрашивал: «Кто ты?». В самый первый раз он очнулся довольно быстро и оставался в сознании долго, хоть и ослабел от потери крови и яда. — …Моя сабля! — Вы были без сабли. — И я истратил все талисманы… Как же… — Насколько мне известно, девы стараются селиться там, где есть другие создания тьмы — а тех привлекает подобное соседство, — и порой даже используют их силу для поддержания собственной, пока не найдут… — То есть ты спас меня. — Я просто спугнул тварь. — Но отчего… — Мальчишка снова осмотрел пещеру, костер с кучкой наваленного возле хвороста, закопченный котелок, груду ветвей, заменяющую ложе… — У Цинхэ Не к тебе счеты? Ни лицо, ни голос не изменились, лишь чуть сузились глаза, да этот быстрый, почти неуловимый взгляд, брошенный на него, — острый, цепкий. Он усмехнулся. Ишь ты… породистого щенка сразу видать. Забавный мальчик. Хорошо их натаскивают в ордене. А скажи он, что да? Вытащит меч, попытается убить? Впрочем, виноват, у Не же сабли… А этот и саблю умудрился где-то потерять. — Нет. Я просто не хотел бы встречаться с людьми… и с заклинателями. В особенности — из крупных орденов. Во избежание… ненужных осложнений. — Тогда все в порядке. Мальчишка снова окинул его взглядом, но продолжать расспросы не стал. Умный мальчик. Он покачал головой. Даже жаль. Что ж… ничего не поделаешь — что мог, он для него сделал, а жизнь и смерть в руках богов. Поцелуй Девы черной луны смертелен. Гуева тварь! Откуда она взялась? Они же считаются исчезнувшими. Попытки спасти жертву бесполезны. Он спугнул ее довольно быстро… и высосал почти все, но… но честность требовала признать — шансов у мальчика немного. — У меня есть серебро, немного… но что-то оставалось. Возьми… А эта дева… Никогда о таких не слышал. Говоришь, она отравляет жертву? Лунные девы считаются обычными кровососами, встречаются крайне редко, я не встречал ни одной, и даже наши заклинатели… Любопытно было бы посмотреть. Они точно одного вида? Хотя на первый взгляд похожи… Я помню рисунки. Жаль, не рассмотрел получше. Но многие твари сосут кровь, и всем нужна ци… Жаль. Забавный мальчик. — …Бай. Он вздрогнул. — Как ты меня назвал? — Бай. Ты… тебе не нравится? — Но почему? — Ну… ты же весь… такой… — Мальчишка окинул его взглядом и смущенно отвел глаза. Он давно забыл, как выглядит зеркало, но хорошо представлял, что тот видит, — черные глаза, смуглая, почти как у варвара, кожа, черные волосы, нынче спутанные и торчащие в беспорядке, поношенные одежды — тоже черные. — Ну, не Хэй же! Это банально. Я не спросил твоего имени… Не потому, ты не подумай! Просто лучше мне его не знать. Но как-то звать я тебя должен? Тебе не нравится? Он пожал плечами. — Зови как хочешь. — Вы очнулись. Как чувствуете себя? — Не знаю… — Выпейте. — Что это? — Я сделал отвар… здесь растут кое-какие травы, но я не могу уйти далеко… — Глупости, прекрасно можешь. …Давно? — Третья ночь, считая с той, что я вас нашел. — Терпимо… Дагэ вернется не раньше чем… Еще есть время. — Пейте. — Тьфу, что за гадость! — Доброе лекарство… — …горько во рту, знаю, помню. …Спасибо тебе. — Не стоит. Просто лесные травы. У вас жар. — Ерунда. Завтра я встану. — Встанете!.. У вас жар, а у меня даже имбиря нет заварить. Даже шалфея! — Пустое. Я встану. Я должен! Должен успеть. Пока дагэ не вернулся… Мальчишке становилось все хуже. Впрочем, о чем он? Ему не могло стать лучше… нужно просто ждать. Он и так протянул удивительно долго… и удивительно долго был в сознании. Но с каждым днем — с каждым часом! — он слабел, жар становился сильнее, а ясные промежутки — реже. Он все дальше уходил в мир мертвых равнин, бесплодных гор и черного неба — если, конечно, рассказы о девах и впрямь правдивы, — откуда нет возврата, и почти непрерывно бредил: то нес чепуху, то разговаривал с неведомыми людьми — людьми ли? — то вдруг принимался читать стихи или цитировать каноны — Бай то и дело узнавал знакомые отрывки и удивлялся: учили в Цинхэ Не на удивление неплохо, — а то звал брата, пытался что-то объяснять, просил прощения за неведомые грехи. Приходя в себя, деловито блевал, просил воды, морщась, пил бесполезный отвар, привычно жалуясь на горечь, но неизменно с ласковой улыбкой благодаря, спрашивал, какой нынче день,— и он отвечал. Часы и дни сливались, он уже и сам сбился со счета и не смог бы сказать, который день сидит над мальчишкой, — если бы по давно усвоенной привычке не отмечал ежеутренне очередной день на специальном камне. Убедившись, что мальчик уснул, он выходил за водой, а вернувшись, заваривал травы, обтирал лицо и руки, менял на пылающем лбу влажные тряпки, пытаясь — и боясь — сбить жар. Когда жар сменяется холодом, а бред — оцепенением… — …в свободные дни совершенствует свои душевные качества — сыновнюю почтительность, уважение к старшим, верность и правдивость. Вот ласка: с нею иди в бой — победишь; ею обороняйся — будет прочно… Полынь очищает кровь, хай-чинь-ша помогает справиться с ядом, шалфей снимет жар и успокоит мятущийся дух... Кошмары, терзающие его, не из тех, что отгонит шалфей. — …Дагэ! — вскрикнул мальчик, и Бая продрало до самого нутра — такой ужас и отчаяние звучали в его голосе. — Это же я! Это же я, дагэ! Нет! Нет, дагэ! Не надо! Это же я! Дагэ! — Вам нужна помощь. Если бы я мог… — Ты можешь. Никуда я не денусь. — Не разговаривайте. Вам вредно. — Глупости!.. Я должен… Дагэ меня убьет. Ты умрешь раньше. — Вы не умрете. — Дагэ еще не вернулся, единственная надежда… Нужно успеть, иначе… страшно подумать. Какой, ты сказал, нынче день? Мальчишка снова затих, лицо стало спокойным и отрешенным. Будь это обычная лихорадка, он счел бы, что она отступила и больной забылся целительным сном… но сейчас это могло означать только одно. А он не мог сделать ничего! Ничего у него не было, кроме случайных трав да ивовой коры — ивы, к счастью, росли по берегам ручья. Они неплохо помогали — в обычных случаях, но поцелуй бледной девы не излечишь простыми травами. Да и не простыми. Да ничем его не излечишь! Заветы ордена велели целителю помогать нуждающимся, не отступаясь, даже если случай кажется безнадежным, — но они же запрещали мешать душе, удержать которую в теле невозможно, следовать назначенным путем. Впрочем, даже учитель порой отступал от правил — и иногда преуспевал, — хотя после все равно сетовал на себя и каялся, повторяя, что пути бессмертных неисповедимы, и не невежественным слепцам судить о них, а монах, судья и целитель не должны иметь привязанностей в этом мире, дабы равно относиться к любому, достойно исполняя свой долг. Он не был привязан ни к кому и ни к чему, и долгов у него больше не было — тем более по отношению к этому случайному мальчишке, — и он давно, очень давно не принадлежал к братству. Однако снова и снова упрямо заваривал травы и по капле вливал отвар в запекшиеся губы — зная, что усилия его бесполезны, мальчику не помочь ничем, и даже лучшие целители Поднебесной… Впрочем, он больше не в ордене… может делать что душе угодно. — Дагэ, — снова позвал мальчик, тоскливо, безнадежно. — Пожалуйста, дагэ. Я… я не могу так. Как мне… — он всхлипнул, жалобно, словно покинутый ребенок. — Я не знаю! Не надо, дагэ. Я сделаю. Все сделаю. Я был скверным братом, недостойным сыном, плохим адептом. Я виноват. Я вечно разочаровывал тебя… Я так виноват! Прости. Я не хотел! Прости, дагэ! Я больше… никогда. Никогда! Клянусь! Все будет как ты захочешь, я все сделаю, все что угодно. Я буду, вот увидишь, я стану… Только пусть… Прости меня, дагэ. Не надо. Вернись, дагэ… Пожалуйста. Мальчик вздохнул, глубоко, со всхлипом, повернулся на бок, подтянул колени к животу, сжимаясь в комок. Возможно, он просто… так устраиваются спать уставшие дети… и матери смотрят на них с улыбкой… А еще так лежат умирающие от холода, пытаясь сохранить последние крохи тепла… так их потом и находят — свернувшихся клубком, словно в материнской утробе… Бай понятия не имел, что с ним происходит. С того момента, как они отослали этого Сяо Цзю, он не приходил в себя, даже бредить перестал и больше не звал своего дагэ. И его, Бая, не звал. И не называл его А-Тоу… Кажется, Сяо Цзю появился слишком поздно… Неважно. До Нечистой Юдоли… день пути? Больше? Да даже если и больше. В любом случае, скоро все кончится. Так или иначе. Да ладно, что себя обманывать. Он знал, как оно кончится. (Сяо Цзю появился слишком поздно!) И тогда он соберется и уйдет. Разумеется, следовало уходить прямо сейчас — раз уж не сделал этого раньше. Да ему давно следовало уйти — он же собирался уйти сразу! — но сначала пытался удобнее устроить мальчишку — не оставлять же его под открытым небом! — потом тот очнулся и отвлек его разговорами, потом… он так жалобно звал, так смотрел… держался за руку… Он просто не смог… Не смог уйти, оставив его на растерзание демонам — Толку от него было чуть. Не ему сражаться с демонами, хоть из этого мира, хоть из любого иного. Он вообще не заклинатель! — и до сих пор продолжает сидеть, как тупой крестьянин у пня, в ожидании неведомых зайцев. Которых нет, не будет и не было никогда. Скоро прибудут адепты… удивительно, что их до сих пор нет. Если его найдут над телом… Впрочем, что ему терять? — Бай… Бай! — Вы очнулись! Ничего, скоро… — Который нынче день? — Девятый. Вечер. — Вечер… Мы… Здесь был поселянин? Как его, У, пятый? Нет, не Пятый, Восьмой? — Девятый, Цзю. Сяо Цзю. Был. Все верно. — Отлично. Мне не почудилось. Давно он ушел? — Сразу, как… — Тогда почему ты еще здесь? — Но… — Уходи! Если они… дагэ еще не вернулся, а адепты… Не знаю, кого пошлет Ишань, — и если я буду… Я смогу защитить тебя — но не сразу. Молодая едет в свой новый дом, брать нас с собой не желает… Уходи! Потом, когда все успокоится… Я все объясню дагэ, он поймет и наградит тебя, и поможет, но сейчас… Уходи, после придешь в Юдоль. Или пришлешь весть. Я найду тебя. Возьми мои наручи, пояс, серебро — тебе пока хватит, а потом… — Тише, успокойтесь. — Ты должен! Ты должен уйти! Послушай меня, поверь мне, это… — Мальчишка, лихорадочно блестя глазами, вцепился его рукава и Бай успокаивающе положил руку на напряженное плечо. Слова его звучали разумно, и он был с ними согласен, но что-то мешало последовать дельному совету. Он снова пришел в себя — надолго ли? — и узнал Бая, он слышал и понимал его, и даже вспомнил вчерашний день. И он был прав, совершенно прав, но… Бай уже очень давно не был уверен, что, придя в себя и разговаривая с ним — даже правильно и разумно, — тот видит только его — и разговаривает с ним одним. — Когда они найдут меня, они могут… Да пойми ты! Врагов не щадите, ищущему милости давайте убежище, дерзкого прогоняйте… — Мальчишка поморщился, дернул щекой. — Дагэ бы не стал, но без него… Когда он вернется, я поговорю с ним. Мне нечем писать… А Ишань… — Вы из семьи советника Не Ишаня? Тот запнулся, сбившись посреди фразы, удивленно уставился на него. Свел брови. — Не Ишань — мой дальний родич, воспитывал меня с детства… Бай понимающе усмехнулся — так он и думал. Не родной сын, воспитанник — но родич по крови и член семьи левого советника. Тогда понятно. И страх его, и ухватки… А старший брат, конечно, много старше… первый наставник — и вечный упрек, пример и назидание… Мальчишка отвел глаза. — Прости. — За что вы просите прощения? — Я… я не сказал тебе правды. Я… — Вы правильно поступили. С незнакомцами следует проявлять разумную осторожность. Удивительно, как вы сообразили. Яд девы… очень влияет на разум. — Ты сам понял? — Разумеется. — Как давно? — Почти сразу. Ради всех бессмертных с Гуйцзаном во главе, глупый ребенок, да посмотри на себя! Твои одежды, и верхние, и нижние, сапоги, наручи, гуань, белье. Все простое, без вышивки и клановых знаков, но покрой, ткань, кожа, отделка… Сирота, ученик Цинхэ Не? Цинхэ Не — богатый орден, но неужели все его адепты носят такое? Обычный адепт надевает такое разве на свадьбу — и то не всякий. А вот воспитаннику первого советника ордена подобает именно такое облачение. Да и твое имя… Хуайю, «Помни о друге»… Как ты догадался? Смешной мальчик. — Уходи! Прошу тебя, скорее. Прямо сейчас! Если победить нельзя, следует бежать, чтобы при видах на успех стоять на поле брани насмерть… — В Цинхэ Не хорошие наставники. — Военный канон, — небрежно отмахнулся мальчик. — Кто его не читал? — Со всеми комментариями? — В Цинхэ хорошая библиотека… Несомненно. И у тебя есть в нее доступ. И читал ты не избранные выписки для учеников — полный свод. Смешной мальчик… Мальчишка обессиленно откинулся на спину, уставился поверх плеча Бая, пробормотал что-то и снова свернулся клубком. Бай поправил драный плащ — к вечеру свежеет, а костер почти потух, — потянулся к котелку. В просвет лиан заглянула луна, наливающаяся спелостью на быстро темнеющем небе. Куда идти на ночь глядя? Коснулся шеи, нащупывая пульс. Он столько ждал… может подождать еще немного. А потом уйдет. Ночь впереди долгая… Ночь миновала, не принеся изменений, солнце показалось из-за деревьев и уверенно двинулось по небосводу. Костер догорел. Мальчик лежал, не шевелясь, тихий, застывший. Но дышал, и лоб все еще был горячим, хотя руки похолодели. Время словно остановилось — но солнце сперва поднималось все выше, а потом тени снова стали расти… Когда тень от дуба достигнет дальнего ясеня у края поляны, загадал Бай. Он почти дождался. Пещеру вдруг заполнили люди в сером, кинулись к мальчишке, лежащему у костра, окружили, помогли сесть. Тормошили, заглядывали в глаза, ощупывали, засыпали вопросами. Галдели на разные голоса. На него пока не обратили внимания, и он отступил в тень. Может быть, если сделать все быстро и осторожно, удастся уйти… не терять времени… сейчас они очнутся. Он осторожно двинулся вдоль стены к затянутому лианами проходу — неспешно и плавно, не делая резких движений. Оставалось лишь миновать небольшой выступ у самого выхода, и… Он не успел. Серая тень перегородила проход, густо покрытые листьями стебли с шорохом отошли в сторону. Очередной тигр в обличье ханьца — высокий гуань, обнаженная сабля в руке играет алыми узорами, плечи едва вписались в узкую щель, — пригнувшись, перешагнул порог и замер, давая глазам привыкнуть к полумраку. Головы демонов на плечах, фамильный зверь скалится с широкого пояса… Стан его точно высокий кедр, глаза мечут молнии… Главу Не знали все — и Бай видел не раз, хоть и издалека… все головы повернулись к нему, голоса один за другим смолкали, обрываясь на полуслове, адепты на мгновение замерли и, спохватившись, склонились в поклонах, а мальчишка сбросил с себя многочисленные руки и поднялся на ноги, шатнулся, его поддержали. Глава бурно дышал, свирепо глядя из-под нахмуренных бровей, — но молчал. Лицо мальчика стало смущенным и виноватым, совсем детским, он дернул плечом и, запнувшись, протянул: — Дагэ... Глава Не сжал губы, окончательно закаменев скулами, а Бай, пораженный как громом, застыл на месте — Дагэ?!? — и, забыв от изумления и об опасности, и об осторожности, и вообще обо всем на свете, спросил: — Дагэ? Это твой дагэ? В тишине, накрывшей пещеру, голос прозвучал оглушительно. Мальчик обернулся к нему, с извиняющейся улыбкой пожал плечами, метнул косой взгляд на вскинувшегося главу… а потом закатил глаза и медленно осел в руки адептов.

***

— Господин позволит присоединиться к нему? Бай поднял глаза от миски, уперся взглядом в серые одежды, стянутые широким поясом, скользнул выше, но спрашивавший, не дожидаясь ответа, уже опустился за грубый стол. В тех трактирах, куда он заходил раз в день перехватить чашку лапши и послушать новости, такое было в порядке вещей — многие даже вопросами себя не затрудняли, народ здесь собирался простой. Заведений поприличнее он избегал, а во «Взлетающем гусе» и ему подобных легко было затеряться среди случайных прохожих, подручных из мелких лавок и мастерских, писцов, мастеров кулака и железа, ищущих заработка, бродячих заклинателей попроще и победнее, монахов и даже крестьян — из тех, что побогаче. Публика почище сюда если и заходила, то только по делу, ища работников, но для таких был особый стол — сейчас, кстати, пустовавший. Первое, что он узнал, когда пришла пора, — в трактатах, которые он по случаю читал на досуге, пытаясь отвлечься от бесконечных описаний растений и их свойств, тварей и их повадок, болезней и их симптомов, и в потрепанных книгах, ходивших по рукам в ученических спальнях — наставники и старшие адепты их не одобряли, сетуя на беспечных, не жалеющих времени на бесполезную ерунду, — писали правду. И шифу, говоривший, что не бывает лишних знаний, есть лишь те, кто не умеет их применить, прав был тоже. Сведения, казавшиеся тогда отвлеченными и ненужными, вроде описаний небывалых тварей, порожденных неизвестно чьей фантазией, или смешных сказок о никогда не живших людях, способных лишь вызвать улыбку, дождались своего часа и оказались вдруг полезными и ценными. Скрываясь, не следует забиваться в глушь — там каждый человек на виду, особенно новый. Глупец прячет лист на вершине горы… Нужно выбирать города побольше, но в столицы провинций не лезть, там резиденции орденов, стража и патрули, адепты кишат, словно муравьи, воины толкутся, как цикады, — народу много, но и контроль жестче. И упаси бессмертные соваться к границе — там беглецов ищут в первую очередь. А вот средней руки городки вроде Усеудина — самое то. Достаточно заштатный, чтобы не привлекать внимания орденов, но достаточно многолюдный, чтобы новый человек незаметно растворился среди множества таких же никому неизвестных и неинтересных людей, словно кусок моркови в густой похлебке. Хорошее место. Он взглянул в лицо нежданному соседу, присмотрелся внимательнее — и рванулся вскочить, но на плечо легла тяжелая рука, заставив вновь опуститься на скамью. — Глава Не! Без плаща с тяжелыми наплечниками и кланового гуаня, с простым, украшенным лишь широкими пряжками поясом и волосами, собранными в перевитый косами узел, он все равно выделялся в толпе, словно журавль среди кур, однако особого внимания не привлекал — к подобным громилам в таких местах старались особо не присматриваться, ценя собственные покой и здоровье. Однако, с гуанем или без, это был глава Не — явно не случайно подсевший за его стол. И не случайно сменивший клановые одеяния на одежды простого заклинателя. Что могло понадобиться главе Не на спорных территориях, что — кого! — искал он, сам, лично, не доверив никому, и зачем? Искал — и, кажется, успешно нашел. Каковы бы ни были его цели, что-то подсказывало Баю, что ему лично вряд ли стоит ждать чего-то хорошего. — Тише ты! Не ори. Хочешь, чтобы весь город сюда сбежался? С приветствиями, дарами и прошениями? Бай представил — и содрогнулся. Но как вообще он тут оказался, как его нашел? Слова он удержал, но хватило, надо понимать, и лица, — глава Не усмехнулся, и, отвечая на незаданный вопрос, проговорил, плавно, явно цитируя: — Глупец прячет лист на вершине горы, умный человек — в лесу. Что ж, как ни разнятся устои орденов и их уставы, трактаты в их библиотеках — одни и те же. О чем он вообще думал? Смешно было даже надеяться, что все закончится так просто. Одежды, гуань… имя. Все очевидно? Кто подумает, что наследник ордена бродит по лесам, один, без свиты, без сабли… Да что с ним в последнее время происходит? Он никогда не был идиотом… ладно, был. Но не в таком же смысле! Гуань, одежды… Сирота, воспитанник первого советника? Не Ишань — мой дальний родич… Или яда он наглотался, пока отсасывал? Дальний родич, приемыш? Стыдно, попался, как ребенок. Вся Поднебесная знает, что у главы Не есть младший брат, единственный наследник и любимец, зеница его ока, сердце его и печень… Кто ж позволит ему уйти так просто? Ни за спиной главы Не, ни в дверях, ни за соседними столами адептов видно не было, но это ровным счетом ничего не значило. Вряд ли глава Не явился один. Да даже если и так — сабля, пусть и прикрытая тканью, вон, за плечом, да он и без сабли с ним справится. Главе Не нет равных средь воинов Поднебесной, а он… он никогда не был воином, так, нахватался по мелочам… Впрочем, что ему терять, кроме жизни? А его жизнь... Горька участь того, кто дожил до дней, когда сама жизнь из дара богов становится их проклятием... Что ж, может, оно и к лучшему. Рано или поздно это должно было случиться. Сколько веревка ни вьется... Он поудобнее откинулся на скамье. — И чего хочет глава Не от скромного странника? Тот хмыкнул, окинул Бая непонятным взглядом. Помолчал. — Младший брат тебя ищет. — Он… с ним… все хорошо? — слова вылетели сами, опередив мысль, и глава Не ответил тяжелым взглядом. Проклятье. Мальчик протянул долго, удивительно долго, но никто не в силах сопротивляться Деве черной луны вечно. Верно, хочет увидеть его еще раз, перед… Вот брат и… Или надеется на помощь? — Да, — уронил глава Не, и в первый момент он решил, что ослышался. Но тот продолжил: — В Цинхэ Не хорошие целители. И связи… в других орденах. К тому же благодаря тебе мы знали, с чем имеем дело. Он почти поправился. Еще слаб, и порой… неважно. Целители говорят — поправится совсем. Не сразу, однако со временем все восстановится. Клан Не в долгу перед тобой. Поразительно! Неужели выжил? Впрочем, о Девах черной луны известно так мало… Не же издавна дружат с Ланями, чье мастерство целителей известно всей Поднебесной. Кроме того, есть еще Вэни… В последние годы Цинхэ Не все больше сходился с Цишань Вэнь, теперь же, когда кланы сблизились настолько, что укрепили союзный договор браком, Вэни не могут отказать в помощи наследнику Не — и родичу. О Вэнях болтают не меньше, чем о Не, но их техники, хоть и считаются сомнительными, действуют превосходно, он сам немало почерпнул из вэньских трактатов — тех, что не были тайными и в свое время каким-то чудом покинули пределы ордена... Целители трех орденов, зная, что происходит, и объединив техники, способны совершить чудо. Мальчику повезло необычайно. Он вздохнул, с удивлением чувствуя, как поднимается в груди странная, беспричинная радость. Впрочем, любой целитель радуется выздоровлению пациента — пусть даже он больше не целитель, а мальчик — не его пациент. Старые привычки не умирают… Хорошо, что мальчишка выжил... — …благодаря тебе. — Ерунда, — спохватился он. Нельзя так проваливаться в мысли! В его положении… — Любой бы… — Сомневаюсь. — Я не сделал ничего… особенного. Просто… — Не было нужды делать что-либо, хватило бы просто оставить его там, где нашел. Но ты этого не сделал. Хотя мог. Клан… мы все обязаны тебе. — Откуда… — Боги пока не лишили меня ни глаз, ни мозгов. Оплатить такой долг невозможно, но я сделаю, что могу. Проси. — Не нужно. — Деньги? Оружие? Место на корабле в Дунъин или в торговом караване? Рекомендательное письмо — за моей подписью или… если нужно, я могу обеспечить грамоту от трех великих орденов… даже четырех, если постараться. Но это займет время. Покровительство клана Не, явное или тайное. Убежище, в Нечистой Юдоли или, если хочешь, в горах. Суд, защита… Выкуп, вира... Говори! — Вы… — горло перехватило, он сглотнул, пытаясь разбить жесткий комок, мешающий говорить и дышать, — вы же даже не знаете, что я… — Это неважно, — припечатал глава Не. — У Цинхэ Не нет к тебе счетов… У Цинхэ Не к тебе счеты?.. Тогда все в порядке. Бай фыркнул и прикусил губу, давя неуместный, оскорбительный — и упрямый — смех. — Нет, — уверенно повторил глава Не, по-своему истолковав его усмешку. — Были бы — я бы знал. Что старший, что младший! Воистину, дети Не — от одного корня, от одного камня. — …но есть долг благодарности. А остальные ордена… Это не твоя забота. Так что говори. — Этот ничтожный не стоит забот великого ордена и его главы. — Глава Не сам решает, что стоит его забот! Не хочешь принять благодарность клана — прими мою. Я сделаю, что скажешь, — и не задам вопросов. Ну! — Не нужно. Скоро я… — Что-то же я могу!.. Власть моя велика — и не только в границах Цинхэ. Сделаю, что попросишь, и дам тебе идти своим путем. Слово главы. Слово Не Минцзюэ! Он склонил голову. — Ничтожный благодарит… главу и… господина Не. — Я… — Глава Не сказал, он… ищет меня? Тот снова хмыкнул. — От меня трудно скрыть происходящее в ордене. — Он… не просил вас? — В детстве у него не было от меня секретов, но он больше не ребенок, — глава Не вздохнул. — Он давно перестал доверять мне, как прежде, — в голосе прорезалась горечь, — а в последнее время… Но все же он мой брат. Никто не знает его лучше меня. Даже если я больше… Он снова вздохнул, чуть заметно осев широкими плечами, и Бай опять ляпнул, не успев удержать необдуманные слова (Да что такое с ним творится?): — Он вспоминал вас в бреду. — Не говори дагэ? — хмыкнул глава Не, и он улыбнулся, а потом поднял голову, столкнулся со взглядом золотых глаз на бледном лице, и неожиданно для себя нарушил главную заповедь, первую, что вбивают в ордене, с первого дня, с младых ногтей, еще до уроков и обетов: то, что говорится в бреду, не следует ни слушать, ни запоминать, воспринимая бессмысленным набором звуков, и никогда, никогда, никогда, ни при каких обстоятельствах целитель не повторит тех слов — ни самому больному, ни тем более кому-то другому… — И это тоже, но не только, — сами, помимо воли, произнесли губы. — Он звал вас… просил помочь… извинялся. Он любит вас. И… — Он наконец сумел замолчать. — Тогда почему? Почему!? — воскликнул Не Минцзюэ. — Ведь я!.. Я же… На лице его отразилось такое отчаянное недоумение, такое желание понять, такая боль, что Бай невольно повторил снова: — Он любит вас… — а потом произнес то, о чем собирался умолчать в любом случае. О чем должен был умолчать. Обязан! — …и боится оказаться недостойным вашей любви. Не Минцзюэ задохнулся и уставился на него широко раскрытыми безумными глазами, и, не в силах вынести пылающего взгляда, Бай опустил голову. — Да как он?.. Он задохнулся и замолчал и Бай молчал тоже. Стихший было трактирный шум сомкнулся вокруг, как вода, и некоторое время они сидели, слушая перекликающиеся голоса и доносящиеся с улицы выкрики торговцев. Наконец Не Минцзюэ ожил, повел плечами, махнул трактирщику: — Вина! Лучшего, какое есть. И мяса. И… что там… Живо! — и вновь обратился к Баю: — Раздели со мной трапезу. Ты ничего не желаешь принять от меня, но по крайней мере позволь угостить тебя обедом. Это сделать ты можешь? — …Он ищет тебя, ты знаешь? — Не Минцзюэ перевернул сосуд над его чашей и, не глядя, снова махнул трактирщику. — Ищет? — Да. Старается тихо, но… Бай молча ждал продолжения, но тот молчал — не ожидая ответа, просто давая ему осмыслить и сказанное, и несказанное. Он явно не зря вновь завел этот разговор, да и не похож глава Не на человека, бросающего слова на ветер, или склонного к пустым любезностям. — Я бы… — решившись, наконец осторожно произнес он. — Я бы очень не хотел, чтобы его поиски увенчались успехом. Не то чтобы Бай не ценил его чувства, напротив, намерения молодого господина Не делают ему честь, мало кто в наши дни способен на благодарность… и еще меньше тех, кто проявляет подобное упорство в стремлении ее выразить, но в его положении от подобных стремлений — одни сложности. Он поднял наконец глаза на Не Минцзюэ — тот, прищурившись, смотрел на него... кажется, он все это время смотрел на него! Рука шевельнулась, пальцы сами сомкнулись вокруг рукояти давно исчезнувшего из мира меча, а Не Минцзюэ сжал губы и кивнул: — Он тебя не найдет, — и во взгляде его было понимание и сочувствие. Он снова опешил и не сразу нашелся с ответом, а Не Минцзюэ, вновь по-своему истолковав его молчание, усмехнулся: — Я знаю брата и знаю, кого он может попросить, — чтобы это было тихо и… успешно. Но этот ничтожный пока все же глава этого скромного ордена. Так что если тебя волнует именно это… — Почему? — снова не сдержался он, но Не Минцзюэ понял — и ответил. — Мы в долгу перед тобой. Я в долгу! А благородный муж в подобном случае дает не что считает нужным сам, а то, о чем просят. Кем бы я был, если… — Этот ничтожный признателен главе Не. — Этого мало! То, что ты сделал… Что я могу сделать для тебя? Что может сделать для тебя Не Минцзюэ? — Глава Не уже сделал более чем достаточно. — Перестань! Я понимаю тебя — и не осуждаю. Он не найдет тебя, даю слово. Но я-то — не глупый мальчишка. Я сделаю, что нужно, — и не задам лишних вопросов. — Благодарю. Этого вполне достаточно. — Хорошо. Как скажешь… — он разлил по чашам вино, отсалютовал Баю: — За твою удачу! Да будут милостивы к тебе и боги, и демоны. Бай кивнул и в свою очередь осушил чашу. Вино, кстати, было на удивление неплохое — то ли трактирщик был совестливее, чем он думал, то ли, распознав важного клиента, специально сгонял слугу в ближайшую лавку… — Назови мне имя. Он вздрогнул, невольно распахнул глаза, глядя на Не Минцзюэ разочарованно и удивленно — просто не смог, не успел удержаться, — и поспешно опустил голову, злясь не на него — на себя. А чего он ждал? Расслабился, утратил бдительность. Сколько раз он сталкивался с подобным? Плохо знает людей? Целитель, ученый муж, знаток человеческих тел и душ! Скверный он ученик, прав был учитель, с первого дня прав. Пусть не в ордене, но потом… Столько лет… Мог уже узнать человеческую природу! Разнюнился, поверил ласковым словам. Вином напоили, пригласили к трапезе… Он — глава ордена. Он благодарен тебе, тут он не врет, но прежде всего он цзунчжу, глава ордена, — и это куда важнее. Долг перед орденом перевесит и долг благодарности, и долг перед братом. Человек всегда подчиняется главе. Это его суть. Благо ордена — высшее благо. Их учат этому с детства, даже адептов, а уж наследника, будущего главу… Как бы он ни старался, это сильнее него. Он наконец совладал с собой, улыбнулся, поднял лицо, сложенное в привычную маску, и наткнулся на ответный взгляд — словно в зеркало посмотрел. Не Минцзюэ вернул ему его взгляд, с тем же удивлением и разочарованием, презрительно скривил губы, вновь некстати напомнив брата. — Я не о том имени спрашиваю, — пояснил терпеливо, как скудоумному. — Ты прав. Разумнее мне его не знать — в любом случае. Я не спросил тебя о твоем имени — не потому, ты не подумай! Он глава, снова напомнил себе Бай. Для него жизнь — вечная война, на поле или в палатах — неважно… или партия в вэйци. Он обязан думать вперед и предугадывать ходы и их последствия — не только за себя или противника, за каждого, кто находится рядом, за каждого, кому случилось быть под его рукой, а особенно — за тех, кто не под ней. — Как назвал тебя он? Он снова распахнул глаза — неужели мальчик рассказал и об этом? — и Не Минцзюэ усмехнулся, качнул головой: — Нет, он не говорил. Этого — не говорил. Но он не мог не назвать тебя… как-то. Хуайсан с детства дает имена всему, что видит. Его мать была такой же. Он почти не помнит ее, а об этом не знал никогда, но есть вещи, что не исчезают бесследно. Ну, говори же! Ты провел с ним столько дней — он не мог не дать тебе имени. Не все же время он был в бреду. — Не все, — медленно кивнул он. — Ну? — Бай. — Выговорить слово оказалось неожиданно трудно. Язык сопротивлялся, словно доверяя что-то ценное. Словно великую тайну открывал… Не Минцзюэ окинул его быстрым взглядом, вскинул брови, ухмыльнулся. Да, они братья, вновь подумал он. При всей несхожести черт… Что внешние черты или цвет глаз! Мысли, душа, сердце — вот что имеет значение, вот чем считается родство. — Хорошо, я запомню. И ты запомни… Бай. Попадешь в беду или возникнет нужда, неважно когда и в чем, — пришли весть, подпишись этим именем — и клан поможет тебе. Я помогу. И никто ничего не узнает. И не благодари. Не надо. Просто сделай, как прошу. Он наклонил голову, то ли уходя от ответа, то ли подчиняясь, и вновь произнес: — Молодой господин Не… — Он не найдет тебя, будь спокоен. Некоторое время он вообще не будет покидать резиденцию, чего бы… что бы он об этом ни думал. — Бай хмыкнул и Не Минцзюэ, заметив его ухмылку, кивнул покорно и упрямо. Да уж, насколько он успел узнать Хуай… Хуайсана, его имя — Хуайсан… их ждут непростые деньки. Словно прочитав его мысли, глава Не сжал на столе кулак и добавил, не то сердито, не то смущенно: — Клан не может себе позволить… потерять наследника. Я сказал. Не беспокойся об этом. Он тебя не найдет.

***

— Куда так спешишь, Сяо Цзю? Зайди, супу налью, и лапша еще осталась с полуденной трапезы, и подливка — со дна котла, как ты любишь, самый смак, — папаша Чэнь, неспешно собиравший со столов посуду, с улыбкой махнул ему из-под навеса. Трактирный двор опустел, лишь пара посетителей еще сидели за дальним столом, осоловело потягивая чай. Сяо Цзю хотел было отмахнуться нетерпеливо — не до того, но живот протестующе забурчал — шутка ли, с утра на ногах, а ноги сами понесли к знакомым воротам. Да и обеденный час давно миновал. Солнце перевалило за полдень, но спускаться не спешило, жарило за десятерых, Стрелка на него нет! Напиться воды… миску лапши да чашку чая… Это недолго. Лапша у старика что надо, и бульона он не жалеет, наливает щедро. Быстро перекусить — и снова в путь. Лепешек пару… слив маринованных! Палочку благовоний, не дольше. Солнце еще высоко, в Нечистую Юдоль он успеет еще до вечера. Не пропадет она никуда. Четыре сотни лет простояла — и еще простоит, дождется его. Что ей четверть стражи, верно? Да и эти в пещере давно сидят, никуда не денутся. А он быстро. Все равно нужно подкрепится перед дорогой. На лапшу ему хватит, а остальное лао Чэнь и так даст. В крайнем случае — поверит в долг. А серебра у Сяо Цзю скоро будет — хоть балки оковывай. …Плясала в небе луна, и деревья вращались, словно бамбуковые шесты в руках странствующих акробатов, а звезды насмешливо качались над ним, и подмигивали, и пели высокими звонкими голосами, и он подпевал им — я люблю тебя, красотка, будь моей женой… Потом Сяо Цзю вдруг очутился в зарослях на обочине, среди колючей травы и пыльных листьев, и с удивлением узнал забор старины Чу. Как его сюда занесло? Это ж вовсе южная часть! Ему надо домой. Ему надо… Ему надо… Зачем же он так набрался? Ему надо в Нечистую Юдоль! Он ведь так и не дошел… А уже ночь, и ноги не идут, а главное… И что же теперь делать?.. Но тут же рассмеялся радостно — ерунда. Никуда ихняя Юдоль не убежит. Пять столетий простояла — и еще простоит. К вящей славе. Что ей будет за одну ночь, авось в преисподнюю не провалится… и не вознесется. Он хихикнул раз, другой, потом рассмеялся и долго не мог успокоиться — мысль почему-то казалась ужасно смешной. Ничего. Трактирщик не выдаст, а этим, в Юдоли, хватит и лоскута. Где он, кстати, лоскут этот его?.. Дойдет домой, передохнет до утра, а утром… Потом он шел меж высоких заборов, и невысоких, и каких-то серых стен из неструганых досок, и лежал, глядя в бескрайнее небо, а черные в лунном свете травы качались над ним, подпевая звездам. Жизнь была прекрасна и удивительна, тела он, словно настоящий заклинатель, не чувствовал, а дух воспарял легко и свободно, и лунный заяц в обнимку с трехногой жабой с одобрением смотрели на него, и манили к себе, и он взлетал к ним, и плясал с ними — выше деревьев, между звезд, купаясь в облаках вместе с небесными девами и отважными воителями, а восемь бессмертных, смеясь, хлопали в ладоши, плеща сияющими одеждами, и Лань Цайхэ дудел на флейте, а Люй Дунбинь протягивал наполненную вином чашу. Пушистые ветви качались близко-близко, и звезды обвивали лучами, щекотно и колко, и серебристо смеялись красавицы, и звонко пела флейта… Земля вдруг прыгнула к нему и врезала по телу, всему и сразу, вышибив и дух, и кровь, и разум, и чувства, а потом в боку затлела, лениво разгораясь, тупая боль. Нет, не земля — ни небес, ни земли вокруг не было, исчезли и деревья, и звезды, и бессмертные, и луна, сменившись привычными серыми стенами, обрыдшими до тошноты. Удар сбросил его с лежанки — благо, невысока, всего пару цуней, у него тут не вановы палаты, и хвала восьмерым, не то убился бы точно, — но все же треснулся он неслабо. Прочный пол в его хижине, в жизни бы не сказал, а посмотришь — от взгляда колышется. За первым ударом тут же последовал второй и, скользя по по неструганым доскам в угол, Сяо Цзю успел еще вяло подумать — трактирщик все-таки сдал. А потом голова взорвалась праздничным фейерверком, а перед глазами вновь закружились звезды, на сей раз, для разнообразия — разноцветные. Пол простонал под тяжелыми шагами, он поспешно прикинулся мертвым — авось побрезгуют, не тронут, но все же не удержался, приоткрыл глаза — на волосок, не больше. Взгляд уперся в черный сапог — хороший сапог, с вышивкой, на прочной подошве — Хороший, согласно отозвался ноющий бок. То ли еще будет, откликнулась голова, — над сапогом качалась серая ткань, выше он глаз не поднимал, зачем? По сапогу видно — громила, медные мышцы, железные кости, он в такие сапоги двумя ногами влезет, сандалий не снимая, и еще место останется, а сзади, в мутном и светящемся, то ли с похмелья, то ли от удара, то ли от слез неясном свете –Утро? Полдень? — виднелись другие фигуры, не сильно мельче. Убьют, обреченно подумал он. Забьют до смерти. И имени не спросят. Хорошо если труп в хижине оставят — односельчане найдут, похоронят, и дядю известят. А то прикопают где или бросят в лесу диким зверям на поживу — и ни жертв тебе, ни достойного погребения, будешь бродить бесприютным духом… Громила замахнулся, Сяо Цзю зажмурил глаза и сжался в ожидании новой боли, однако удара отчего-то не последовало. Вместо этого он услышал над собой голос, и ушам своим не поверил — такой он был звонкий и нежный, чисто актер, играющий влюбленного сюцая, или Сладкоголосый Цай, чья слава давно перешагнула границы Зеленого квартала Байму и гремела теперь, говорят, чуть не в самом Лоане — а ведь пил с ним когда-то, последнюю чарку делил, из одной миски суп хлебал! — Подожди, Цзюйлин, ты убьешь его прежде, чем… Неужели кто-то из этих дуболомов способен… Сяо Цзю с трудом удалось удержать глаза закрытыми. Громила проворчал что-то, но послушался. Сяо Цзю подождал чуток и на волос приоткрыл левый глаз. Громила отступил — недалеко, едва на шаг, увы, — а рядом с его сапогами возникли другие — еще лучше, еще дороже, хотя и почти без вышивки, не прослужи он тогда почти год у папаши Вана — и не понял бы. Тот был сапожник, собственноручным касанием Сунь Биня осененный, по всей провинции славился, да и за пределами, лучших клиентов обслуживал, не только купцов или там воинов — писцов да чиновников, из орденов даже приезжали — будто собственных сапожников нету, это в орденах-то! Дядя тогда радовался, в ученики Сяо Цзю пристроив: старый Ван не всякого берет, мастером станешь, вон на хозяина посмотри! Сапожное мастерство, оно, конечно, не писцом, но если подумать, так ничем и не хуже — в чиновники не выбьешься, но хорошая работа, чистая. На миску риса всегда хватит, а то и на кусок свинины каждую седмицу, а будешь прилежен да усерден, переймешь мастерство — станешь, как Ван, станут к тебе тоже клиенты приезжать, из управ, а то и орденов. А вышло… как всегда. Тугие голенища скрывались в складках серой ткани — под стать сапогам, неброской, но дорогой, богатой, такое не то что купцы или писцы, не всякие заклинатели носят, — и Сяо Цзю вдруг почуял робкую надежду, будто мышка блеснула глазами в щели, — может, все же не убьют? Хоть не до смерти? Измордуют, конечно, вусмерть, это само собой, но хоть живым оставят? А там уж он отлежится, если что — снова к дяде пошлет, тот, конечно, будет ругаться, но не бросит, не оставит… До того ж не бросал, хоть и грозился всякий раз. Все же родичи! Дядя в жизни понимает, человек опытный, и умом не обделен, всякого повидал, дурного совета не даст… Однако полностью открывать глаза Сяо Цзю все же не спешил и признаков жизни не подавал — лежал тихо. Мало ли. — Вы что, его били? — прозвучало сверху. — Нет пока, — пробурчал громила. — Разок всего ударили, слегка, разбудить только. Два раза, возмутился Сяо Цзю, и хорошо слегка — бок вон огнем горит, не вдохнуть, а голова… Впрочем, может, похмелье? — Прикидывается поди, — хмыкнул громила, шагнул вперед, всмотрелся, пошевелил Сяо Цзю сапогом — тот не шелохнулся и даже дышать перестал, — сгреб за одежду, подтянул к лицу. Сяо Цзю повис, стараясь являть зрелище как можно более жалкое, но проклятый громила тряхнул его, точно собака крысу. Клацнули зубы, чуть не откусив язык, в голове что-то зазвенело, весело перекатываясь, мясо крутнулось вокруг костей, а шесть и пять в трех полостях спутались и перемешались. — Отпусти его! Тихо! Сяо Цзю уронили на пол — грубо, небрежно, но не швырнули, не шмякнули, это он оценил. И еще больше проникся к ласковому голосу. — Открывай глаза. Его снова ткнули сапогом, и он счел за благо послушаться. Громила стоял рядом, а перед ним… Сяо Цзю осторожно поднял голову, повел взглядом от дорогих сапог, по едва тронутому узором подолу — он и у торговца тканями успел поработать, такая ткань по полсотни лянов за раскрой идет, не меньше, для понимающих, на вид-то — и смотреть не на что, миновал широкий пояс, украшенный серебряным шитьем — даже не кожаный, атласный, с плоским затейливым узлом, — выше, мимо рук, ухоженных, изящных, с длинными пальцами, небрежно играющими плетью, щегольской, с резной ручкой, такой не лошадей погонять, а носить для красоты, вместо веера… Кажется, опять повезло, не станет он его убивать. И громилам своим не даст. Вон он какой, изысканный да нарядный! Все больше воодушевляясь, Сяо Цзю оглядел широкий ворот, забранные в высокий пучок волосы, гладко, прилично, без прядей этих заклинательских, без хвостов… округлый подбородок, щегольские усики — губы уже сами собой складывались в льстивую улыбку, — дошел до глаз… И охнул, подавившись, хотел заорать — но крик ледяным шершавым комом застыл в горле. Сяо Цзю судорожно засучил ногами, отползая, но тут же уперся — не в стену, до стены еще с полчжана — в чужие ноги. Давешний громила невесть как оказался за спиной — а он и не услышал, тот вроде и с места-то не двигался… Сяо Цзю отчаянно вжимался спиной в высокие сапоги, пинавшие так больно, он бы обнял их, покрыл поцелуями, прильнул бы к ним, как к материнской груди, но не смел повернуться спиной к ласковому взгляду — и шевельнуться лишний раз тоже не смел. — Ну ты… расселся! — прорычал громила и снова пнул его. — Говори, живо! А не то… — в руке его блеснул невесть откуда взявшийся нож, и Сяо Цзю снова закатил глаза. Серые одежды без клановых узоров, сабли — Цинхэ Не, кому больше. Не успел, не дошел, сами явились по его душу. А нравы их любому известны — ремни из кожи нарезают, провинись хоть в малом, даже своим. А уж его, простолюдина… Известно — мясники! Разделают на грудинку-огузок, охнуть не успеешь. Вернее, охнуть-то успеешь. И охнуть, и наораться — до полного удовлетворения. Толку-то. И судорожно закивал, согласный и на нож, и на ремни, и на бамбуковые палки от забора и до обеда — на что угодно, лишь бы не оставаться наедине с этим, ласковым… — Тише, Цзюйлин. Сяо Цзю… ты ведь Сяо Цзю, верно? — спросил меж тем тот, и Сяо Цзю, не чуя ни головы, ни шеи, чудом заставил себя кивнуть тяжелой, непослушной головой. И имя знают! Все, пропал, совсем пропал. Не дождется его дядя, не встретят духи предков! Громилы бы просто убили да бросили, да и пусть бы, а этот, ласковый... хорошо если лоскут кожи останется, волос клок — в гроб положить… а то ведь… собакам скормят или свиньям, и всех дел. Поди возродись… А душу рассеют! Слыхал он о таком!! Пропал Сяо Цзю, совсем пропал, ни за чесночную шелуху, ни за перо куриное, нагнала судьба-злодейка, а гадатели-то врали — к счастью, к удаче… — Хорошо. Ты ведь поговоришь со мной, Сяо Цзю? Сам? — Поговорит как миленький, куда денется! — рявкнул позади громила и для убедительности снова пнул Сяо Цзю в спину. — Не нужно, Цзюйлин. Он и так все скажет… верно, Сяо Цзю? — Скажет! — Не дожидаясь, пока мы нарежем ремней из его спины… или загоним под ногти бамбуковых щепок. Да? Сяо Цзю сглотнул и снова кивнул, соглашаясь, а ласковый опустился перед ним на корточки, нежно глядя в глаза. Сяо Цзю замер, утратив от ужаса и мысли, и чувства, даже голова болеть перестала и бок затих, только тяжестью налился, будто каменный. — Узнаешь? — В тонких пальцах блеснуло знакомое лезвие, и Сяо Цзю окончательно уверился — погиб. Однако кивнул, зачарованно, как кролик в змеиные глаза, глядя, как качается свисающая из кулака синяя шелковая кисть. — Ты ведь сказал трактирщику правду? Человек, что дал тебе кинжал, Сяо Цзю… — И это знают. Проклятый трактирщик, с ненавистью подумал Сяо Цзю, чтоб ему… чтоб отсох его поганый язык… и руки по локоть отвалились… но снова кивнул, демонстрируя внимание и повиновение, и не сразу понял, что противный голос, звучащий в комнате, хриплый захлебывающийся голос, визгливо умоляющий о чем-то и заверяющий в вечной преданности, обещающий рассказать все-все-все, куда угодно отвести и что угодно сделать, — Все, что ни пожелаете! — принадлежит ему. — Ш-ш-ш. Не так быстро, — рукоять плети коснулась губ и он умолк. — Не торопись. Я спрашиваю, ты отвечаешь. Коротко и по существу. Ты понял? — Сяо Цзю отчаянно закивал, боясь открыть рот, но ласковый заклинатель поднял брови — и он догадался, что это был не вопрос. — Молодец. Ты знаешь, откуда он его взял? Сяо Цзю кивнул и, дождавшись ободряющего кивка, прохрипел: –В лесу… нашел… Мальчишка… — Мальчишку? Нашел в лесу… мальчишку? — страшные глаза блеснули, а по хижине — Сяо Цзю испуганно замер — будто порыв ветра пронесся, как шквал перед грозой. Сверху задушенно ахнул громила, ноги за спиной дернулись и окаменели, и эхом отозвались прочие, те, что у двери и стен, а ласковый дрогнул лицом и сделал резкий жест — то ли громиле, то ли Сяо Цзю. Давясь и захлебываясь словами, Сяо Цзю забормотал снова, спеша рассказать, — про пещеру, и тусклый костер, про кучу ветвей в углу, и странного мальчика, и чашу с темным отваром… и не сразу осознал, что в хижине стало подозрительно душно и тихо. Эти заткнулись и лишь смотрели на него — молча, затаив дыхание, а может, и вовсе не дыша, а ласковый… руки в серых рукавах метнулись к нему — Сяо Цзю в ужасе зажмурился, — но отдернулись, не коснувшись. — Он... ты… ты его видел? Сяо Цзю кивнул. — Он… жив? Жив?! — Нежный голос пресекся. Сяо снова кивнул и замер, ожидая продолжения. Тишина вскипела голосами, будто вода в котле, но ласковый повел бровью — и снова стало тихо. Снова все смотрели на него — уже без злобы и ярости, внимательно, почти ласково, но от этих взглядов, жадных, требовательных, нетерпеливых, почему-то сделалось еще страшнее. — Где? — не то выкрикнул, не то выдохнул кто-то, и он стал объяснять, торопливо, сбивчиво, путаясь, поправляя себя, перескакивая в конец и вновь возвращаясь к началу, но его снова прервали. — Ты помнишь место? Дорогу? — он закивал, старательно и часто, чувствуя, что голова вот-вот отвалится — жутко ломило шею и в висках, — но о таких мелочах он сейчас не думал. — Отведешь нас? Отведешь нас… к нему? Ласковый поднялся, а Сяо Цзю продолжал кивать. Его вздернули на ноги, потянули к дверям — и лишь тогда он понял, что это снова был не вопрос.

***

Они шли быстро. Начала дороги он не запомнил — кажется, его вскинули на лошадь, спасибо хоть в седло, не через круп, потом была дорога, пыль, скользкая конская спина, удержаться на которой невозможно, тряска, выбивающая дух, клацающие, как их ни сжимай, зубы, жесткие колени и руки, безжалостно пинающие и дергающие — да сиди смирно, ты, не ерзай, не сбежишь. А потом лошади куда-то делись, они очутились в лесу — и стражи, кажется, не прошло, а он-то чуть не полдня шел… Или дольше? Шумел в вершинах ветер, в ветвях перекрикивались невидимые птицы, деревья стояли стеной, и в прохладной зеленоватой мгле светились меж ними колонны солнечного света — как в храме. Адепты, будто волчья стая, серыми тенями скользили меж ними, уверенно, стремительно и почти бесшумно, проходя сквозь лес, как ложка сквозь жирный утиный суп. Он никогда не видел заклинателей на охоте, лишь иногда на праздниках, и то издалека, и не слишком-то верил восторженным россказням — и над деревьями-то они летают, и по крышам скачут, что твои белки, и мечи призывают силой мысли, и убивают взглядом. Люди как люди, воины искусные, что ж, любой бы таким был, учи его чуть не с пеленок, а то и до пеленок, от материнского чрева, талисманы у них, да мечи, да одежда богатая, а в прочем — такие же люди, но сейчас убедился: нет, не люди, не совсем люди… не обычные люди. Заклинатели. Идущие по пути… Его тащили, полуволоком, полупинками, мимо заросших разноцветным мхом стволов, сквозь густой подлесок, ветки хлестали по лицу, плечам, бедрам, трава путалась в ногах, спрятавшиеся подо мхом камни так и норовили вывернуться и стукнуть по лодыжке, тело ныло, болью отзываясь на каждый шаг, а голова казалась пустой и звонкой, как колокол, но Сяо Цзю не замечал ничего, моля милосердных богов об одном — Пожалуйста, пожалуйста, он больше никогда, никогда… К дяде вернется, покается, все, что тот ни велит, исполнит, слова поперек не скажет, никогда, до самой смерти! — чтобы пещера оказалась на месте, и ее обитатели — тоже. А если нет… Он задохнулся и снова попытался сместиться поближе к громиле. В тот миг, когда — Если! Милосердная Гуаньинь, благая заступница, защити и помилуй, избавь, спаси! — они обнаружат, что пещера пуста, лучше ему оказаться рядом с громилой. Тот сломает ему ребра и вырвет сердце, а может, и печень, рассказывали про Не и такое, и Сяо Цзю теперь не сомневался — правда, все правда, но, по крайней мере, он умрет быстро. А что сделает с ним обманутый в своих ожиданиях ласковый обладатель живых, но мертвых глаз, он даже думать боялся. Поляна оказалась на месте. Они вывалились на нее неожиданно и Сяо Цзю замер на миг, узнав место, — и не узнавая. Быстро-то как! Он икнул и ткнул подбородком в сторону зеленого полога: — Там. Его отшвырнули в сторону, серые фигуры дружно устремились вперед — бесшумной волчьей повадкой, — замерли у порога, обменялись непонятными знаками, один за другим скользнули внутрь. Про него, кажется, забыли. Нет, не забыли — не успевшая воспрять надежда мигом растаяла свежим снежком под ушатом грязной воды. Проходя мимо, один из адептов махнул в сторону Сяо Цзю рукой, тот вздрогнул и зажмурился, но ни ножа, ни взрыва, ни вспышки, ни даже новой боли не последовало, лишь что-то мягко ударило в грудь и скользнуло по телу. Сяо Цзю с удивлением оглядел себя — тонкая, едва с мизинец веревка стянула руки и плечи, свиваясь в петли, сползла к ногам. Вервие бессмертных? Слыхал он о таком, кто не слыхал, в заклинательских штучках посетители трактиров разбирались не хуже адептов, вервие бессмертных, волшебные флейты и гуцини, бездонные кошели и рукава, огненные талисманы… Видеть мало кто видел, но болтали все. А ничего, оказывается, особенного, смотреть не на что — обычная конопля, даже не конский волос, у дяди в хозяйстве и получше были. А говорили, будто красная! Цвета киновари. Впрочем, может, это неская, в клановых цветах, у Цинхэ Не, говорят, все не как у людей. Сяо Цзю попытался развернуться и неловко упал на землю, больно приложившись бедром. Вот ведь проклятые Не. Что б им про него забыть! Отвел ведь, куда просили, чего им еще? В пещере гомонили на разные голоса, слов было не разобрать, но орали дружно. Интересно, когда они этих резать начнут, он услышит? Или прежде пытать станут? И что умудрились натворить эти двое, что за ними целый орден охотится? Этот черный на вид — крыса без имени, пыль дорожная, Сяо Цзю и то лучше одет. А мальчишка и вовсе сопляк, да еще и полудохлый. Умыкнули что ль чего? Кинжал этот самый? Так ведь кинжал они заполучили. Или мстить хотят? Клан Не обид не забывает, об этом в провинции всякий знает, да и во всей Поднебесной. Сяо Цзю мимолетно посочувствовал дуракам, от большого ума связавшимся с заклинателями, но были дела и поважнее. Всех жалеть — жалости не хватит, надо о себе подумать. Вервие бессмертных, говорят, зачаровано, и от железа, и от огня, а станешь трепыхаться — само собой сжимает петли, душа строптивого, но, может быть, если потихоньку… Чем демон не шутит… Воззвав к тяньцзянам, Сяо Цзю шевельнулся, повел плечами. Члены отозвались болью — стянули его на славу, однако веревка признаков жизни не подавала, прикидывалась обычной, и он осмелел, заерзал старательней, задвигал руками… Над поляной просвистело. Сяо Цзю поднял глаза — и поспешно прянул назад, мечтая стать невидимым или вовсе провалиться — пусть бы даже и в преисподнюю к Яньло. Окруженный сиянием, чисто Хо И, с небес сошел глава Не, в силе и славе, только хлопнули серебристые полы и опал за спиной длинный плащ. Подхватил из воздуха саблю — лезвие с ладонь шириной, узоры алым огнем сияют — смотреть больно, и силой так и пышут. Черненый гуань задевает ветви, блестят в волосах резные пряжки, на плечах головы демонов, с пояса скалится зверь. Глазищи сверкают, желтые, огненные, вылитый Вэйто, а на лице ярость… Сяо Цзю плотнее вжался в перевитую толстыми корнями землю и снова прикинулся мертвым. Про главу Не всякий знал — великий воин, великий заклинатель, Сяо Цзю не раз его видал, издалека, на помосте во время празднеств, и то проникся, а вблизи… Рядом спрыгнул на землю еще адепт, тоже здоровенный, но все ж пониже и в плечах поуже, торопливо проговорил что-то, словно продолжая прерванную речь, оглянулся, махнул на поредевший полог. Только глава вроде и не слушал — перехватил саблю и пронесся к пещере, лишь пахнуло жаром и силой. Сяо Цзю вжимался в жесткие корни, молясь, чтоб не заметил, не обернулся, не уронил взгляда, стороной прошел. Сколько ни говори персик — во рту слаще не станет, сколько ни слушай — а не поймешь, пока вблизи не увидишь… Правду говорят о главе Не — да разве передадут рассказы! — великий воин, великий заклинатель, прекрасный и страшный ликом… Повезло, глава Не жарким вихрем пронесся мимо, нетерпеливо отбросил спутанные стебли, пригнул голову, шагнул в узкий лаз, и следом за ним, словно пришитый, адепт. Несколько ударов сердца Сяо Цзю полежал смирно — в пещере вроде было спокойно, бубнили, как прежде, что-то неразличимое, — глубоко вздохнул, открыл глаза и уставился в небо. Резные листья шелестели над ним, в пещере замолчали, потом вдруг резко вскинулись голоса. Понятно — главу ждали. Сильно, видать, досадила Цинхэ Не эта парочка, раз глава Не лично явился чинить расправу, не дожидаясь, пока на суд к нему доставят. Сяо Цзю снова мимолетно посочувствовал попавшим в переплет недотепам и вернулся к насущным задачам. В пещере галдели, громче, чем прежде, чего-то требовали, взрыкивал глава Не, и Сяо Цзю решился: сейчас или никогда, рванулся снова — безуспешно, — и тут из пещеры вновь выскользнула фигура. Цзю выругался сквозь зубы — не поляна, а цветочная улица, ну посидите вы там немножко, поди есть чем заняться. Чего взад-вперед бегать? Однако новый визитер неуловимо отличался от прочих, хотя двигался так же легко, стремительно и бесшумно — и даже еще бесшумнее и легче. Сяо Цзю замер было, готовясь вновь прикидываться мертвым, но присмотрелся и выдохнул — не Не, хвала небесам, это он с перепугу его за адепта принял, а тот самый, олух с кинжалом. А он и не признал сразу. Но на всякий случай шевелиться не стал — кто его знает, раз не убили и из пещеры выпустили… кто он там такой и что за дела у него с Цинхэ Не? В орденские дела простым людям лучше не соваться. Тот, не удостоив Сяо Цзю взглядом, скользнул к лесу — то ли не заметил, то ли не интересовал он его. Сяо Цзю уж было вздохнул с облегчением, когда у самого края поляны тот вдруг замедлил шаги, и не оборачиваясь, махнул через плечо рукой. Сяо Цзю снова вздрогнул — сколько можно! Надоело! Каждый на него руками машет, эти их заклинательские штучки!.. Но ничего вроде не изменилось и он снова выдохнул — может, показалось? — а черный шагнул в лес и исчез, будто растворился меж стволов. Чего хотел? Или комаров отгонял? Сяо Цзю раздраженно дернул плечом, и тугие петли вдруг ослабли, веревка скользнула вниз, упала на землю и свернулась у ног. Свободен! Верно говорят — удача да упорство! Вот пошевелился удачно, растягивая петли, воззвал к богам — и освободился. А ведь даже до узлов не дошел. Не зря хвалили Сяо Цзю, ловок да хитер, дитя многих умений! Вервие бессмертных — и то одолел! То-то! Сяо Цзю опасливо ткнул веревку ногой — та лежала смирно, — подумал немного, пожал плечами, наклонился и, хозяйственно свернув, прибрал за пазуху. Авось пригодится. Вервие бессмертных на дороге не валяется. Продаст, а не продаст — приспособит куда. Штука ценная. Хотел было заглянуть в пещеру, там стало как-то подозрительно тихо. Может, мальчишку как раз убивают? А этот, второй, значит, их лазутчик? Чего тогда прямо не отвел в Нечистую Юдоль, цацкался с ним, прятал в пещере? Странно это все… Однако подумал и решил не искушать судьбу. Ему и так нынче ворожат и демоны, и небожители, не следует просить у судьбы слишком многого. Сяо Цзю в свою очередь направился к кустам у края поляны, но не успел сделать и пары шагов, как завешивающие вход лианы опять зашевелились и из пещеры появилась очередная фигура. Сяо Цзю ругнулся сквозь зубы, шляются и шляются, вот же неугомонные, и приготовился прыснуть в лес — авось не догонит, не успеет, Сяо Цзю шустрый, но вышедший — на сей раз адепт, без ошибки — обернулся к нему, уставился задумчиво, странным, словно невидящим взглядом, медленно разгладил усики… Колени ослабли, ноги налились свинцом и подкосились, сердце ухнуло вниз, и Сяо Цзю, охнув, осел на землю и исчез из мира. Очнулся он от холода — шея затекла, в спину впивался древесный корень, ног он вообще не чувствовал, — полежал, глядя, как лениво шевелятся на фоне налившегося синевой неба резные листья... Знакомые листья, и картина знакомая. Потом щеку кольнуло, Сяо Цзю отмахнулся, но ощущение не исчезло. Черные лесные муравьи — да не один, добрых полдюжины! — один за другим маршировали прямо по лицу, бодро, что твои адепты. Сяо Цзю возмущенно фыркнул, смахнул наглых букашек, с кряхтением сел и огляделся. На поляне было пусто, ни следов, ни веток, ни костра — ничего. Прислушался — в пещере тоже тихо, ни движения, ни голосов. Он осторожно поднялся, осмотрел себя, размял ноги — цел, милосердная Гуаньинь, цел! — сторожко дошел до пещеры, постоял, прислушиваясь, раздвинул ветки и опасливо заглянул внутрь. Пещера опустела тоже, ни людей, ни кострища, ни странных талисманов, ни чаш, ни одежд, даже груда веток — и та исчезла, словно и не было… словно все ему приснилось. Но не могло же… Не мог же он просто задремать на поляне! Или нанюхался чего? Он слыхал, бывают в лесу такие цветы… Или вот сады на горе, или те же пещеры — зайдешь, и попадешь в гости к небесным девам… А то и сами спустятся к тебе, как фея горы Ушань к Сянь-вану. Только он-то никаких дев не видел, да и персиков не ел. И не пил ничего. Живот отозвался обиженным бурчанием, а в пересохшем горле сухо царапнуло. Сяо Цзю припомнил снова — красные отсветы костра, бледные лица, блестящие черные глаза… Маленький кинжал со странными знаками… Кошмарное путешествие с адептами Цинхэ Не… На небесных дев те двое тянули мало, а уж адепты!.. Разве мальчишка — чем-то похож на старину Цая, тоже вроде переодетой девки, да больно бледен и тощ, Цай даже в худшие дни и румянее был, и лицом круглее… Сунулся проверить веревку. Если приснилось… Веревка исчезла. Так что, сон? Никто и не поверит. Он и сам уже сомневался… А бок болит! И на затылке шишка. Что-то неловко скользнуло у пояса. Сяо Цзю снова сунулся за пазуху — странно, что там у него такое? — и с удивлением нашарил незнакомую шершавую ткань, гладкий шнурок… Пощупал еще — непонятное что-то, у него такого не было! — наконец решился, потянул — и вынул туго набитый мешочек, тяжеленький, нарядный, не шелковый даже — парчовый, расшитый цветами и птицами… Удивляясь все больше, распутал хитрый узел, распустил витой шелковый шнур, сунул внутрь пальцы. Гладенькое. Круглое. Перевернул над ладонью и ахнул — серебряные слитки, каждый ляна в полтора, не меньше, хлынули на ладонь, лягушатами запрыгали по траве. Ахнув, Сяо Цзю пал на колени, торопливо хватая один, второй, третий… Полтора десятка! Милостивый Фусин, Гуаньинь пресветлая, добрый Лю Хай! Целое сокровище! Считай, клад нашел! Или зачарованное? Внимательно оглядел слитки — кругленькие, в форме грибных шляпок, с печатью Ланьлин Цзинь — нет, вряд ли зачарованные, самые обычные, такими пол-Поднебесной расплачивается, даже не специальные орденские, на тех другая печать, и формы у них другие, видел он как-то… А эти специально для расчетов, налогов, и жалованье такими платят. Если б зачарованное — было бы в виде цветов, или свечей, жезлов, или еще чего, верно? Все же повезло Сяо Цзю, не соврала гадалка! В лоб поцеловала его матушка Цуйшэн при рождении. Счастливчик! Сон ли то был или наваждение… Поди, понравился он деве... Любому известно: девам, живущим в небесных чертогах, не велено показываться смертным, не говоря уж о прочем, а уж коли связалась, не устояла — сотрут память, уничтожат следы, как и не было. Ласточка и дракон в разных небесах летают… Но все же порой и небесные девы снисходят до смертных. Не до всяких, понятно, особенных выбирают. Кто попало небесную деву не заинтересует… И до Сяо Цзю, выходит, тоже одна из них снизошла… А после, как положено, дала отведать напитка забвения, чтоб не искал пути назад и новой встречи. Как в стихах, что Цай, бывало, читал под хорошую руку. Сяо Цзю любил их не слишком — рассказы про Сун-Укуна, царя обезьян, удачливых сюцаев или хулицзинов куда интереснее, это Цая с каждым годом все больше тянуло на возвышенное, но кое-что он все же запомнил тоже. Точно, понравился он деве! Или девам. Сяо Цзю снова вспомнил, как пели звезды, как луна, улыбаясь, качалась над ним и красавицы, нежно изгибая ивовые станы, овевали его широкими рукавами… Кое-что все же запомнил! А прочее — навеяли, небось, завистливые демоны, прекрасных дев небесных охраняющие… Вот же вредные создания! А может, защитить хотела... Видно, крепко в душу ей запал Сяо Цзю. А все ж не смогла до конца, запомнил он — и дев прекрасных, и музыкантов, и дивные песни!.. Ну и ладно. Сяо Цзю посидел еще, подумал, вздохнул. Хороша была небесная дева, жаль, что так все вышло. А с другой стороны, может, оно и к лучшему. Все эти дела, волшебные да заклинательские… Хлопотное это дело, опасное. Простому человеку туда соваться нечего. Того и гляди, без головы останешься. А то и без перерождения. Все подвиги эти, мечи и драконы... Прав дядя — незачем вовсе болтаться по свету, родился в деревне — там и сиди. А с деньгами можно и пир устроить, и к дяде с подарками заявиться. То-то старый ворчун обрадуется. А братья с женами как обзавидуются! Конечно, под боком у отца, дома сидя и в землю глядя, чудес не увидишь, и денег таких не заработаешь. Всю жизнь сидели лягушками в колодце — и дальше просидят. Не Сяо Цзю чета. Огородные черви в огороде и умирают. А туда же — поучать! Ха! Сяо Цзю поднялся на ноги, с удовольствием потянулся, покрепче увязал серебро в пояс и огляделся. Тут вроде тропа должна быть… А и не найдется — он и без тропы выйдет. Дорогу от поляны к тракту он, как ни странно, помнил прекрасно.

***

Порыв ветра пролетел над стеной, с резким хлопком развернув клановые штандарты. Хуайсан недовольно фыркнул и отвел волосы с лица. — Шел бы ты к себе, ты еще слаб. А погода нынче… — Не Минцзюэ покосился на затянутое тучами небо. — Думаешь, я его не найду? На брата он не смотрел, взгляд по-прежнему устремлен был вдаль — то ли на дорогу, извивающуюся меж покрытых редкими соснами склонов, то ли дальше — к царапающим низкие тучи вершинам. — Не знаю. Я его не видел — и никто не видел. Когда тебя нашли — Чудом! Чудом нашли, Хуайсан! — ты был один в пещере. А то, что говорил этот пьянчужка… сам понимаешь, доверять его словам… — Он спас меня… — Ты говорил — он расширил рану и отсасывал кровь, но на твоей груди нет ни раны, ни даже шрама... только от… Со временем он сойдет, но других следов нет! А ты был на грани истощения ци и не смог бы залечить даже царапины. Нам с Чжочжэном пришлось делиться с тобой силой… — Губы Хуайсана дрогнули и Не Минцзюэ вскинул руку: — Тихо! Тихо. Я уже делал это прежде — и сделаю вновь. Столько, сколько понадобится. Ты же мой брат!.. Зачем иначе семья? А восстанавливаюсь я легко. Они помолчали, глядя, как табуном призрачных серых коней несутся по небу тучи, как частые зеленые волны одна за другой прокатываются по дальним склонам. — Да любой из нас… — он привлек Хуайсана к себе, обхватил за плечи, накрыв рукавом. — Ветер холодный… Тот не возразил, напротив, приник к нему, как в детстве, откинулся, опираясь на его грудь, словно на ствол дерева или скалу. Вздохнул. — Ты считаешь?.. Но я так ясно помню… — У тебя был жар, ты бредил. До сих пор не понимаю, как ты нас-то тогда узнал… Десять дней вообще в себя не приходил! Да и потом… Сичэнь изучил все возможные свитки, лекарь Янь связался со старым другом, тот прислал ему копию древнего трактата... Яд этих тварей вызывает галлюцинации. Ты же, наверное, не только его… видел. Верно? Ветер вновь пронесся над стеной, бросил в лицо то ли горсть пыли, то ли мелкие капли, Хуайсан вздрогнул, прижался плотнее, и Не Минцзюэ прикрыл брата широкими полами своего плаща, обхватил второй рукой. Довольно, пора уводить его. Нечего торчать на этой стене. — Верно. Но его… не знаю. Мы разговаривали, он носил воду… — Ты ведь не только с ним говорил? — Не только. — Вот видишь… Мы не нашли никаких следов, ни чаши, ни миски… Ничего! Ни в пещере, ни на поляне. Возможно, тебе просто почудилось? — Возможно… — Пойдем, пора. Все-таки будет дождь. — Мне не холодно. — Неважно. Я просто хочу… — Дагэ… — Я не хочу ссориться с тобой… по этому поводу, но… Пойми… — Хуайсан просит прощения. Я доставил беспокойство братьям… и дагэ. — Беспокойство!.. Не за что просить. Все обошлось, и… Просто будь осторожнее, Хуайсан. Во всем. Не из трусости или… Пойми, клан не может позволить себе потерять тебя! Я не могу. Не сейчас, когда… — Я знаю, дагэ. Я все понимаю. — Вот и славно. Пойдем.

***

История — цельнотканый гобелен. Напрасны попытки выхватить из него взглядом кусок шириною больше ладони. Ни одна история не имеет ни конца, ни начала, ни одна не рассказывается полностью. Даже те, что кажутся нам завершенными, — всего лишь вырванные из картины куски. Человеческий взгляд и разум не в силах постичь все узлы, все хитросплетения нитей. Судьбы людей, вовлеченных в историю, — лишь часть узора, и составляющие его нити тянутся дальше, сплетаясь снова и снова, начиная новый узор. Немало споров идет о рисунке, который выткан на гобелене. Иным кажется, будто они видят его. Иные видят лишь то, что им велят увидеть. Иным помнится, что когда-то они видели этот рисунок, но потом позабыли. Иные черпают силу в убеждении, что рисунка вообще никакого нет… Иные — таких большинство,— в самовлюбленном ослеплении считают, что сами творят историю и каждый их поступок, каждый шаг имеет значение и оставляет след, порождая отклик, словно брошенный в воду камень. Историю создают не ваны и не заклинатели, что бы они ни думали. Все равны перед ней, и Бессмертный Владыка, и жалкий крестьянин в затерянной в горах хижине — каждый плетет историю, каждый — лишь нить, часть узора, и оба важны для него. У каждого действия есть последствия. Каждый, идя по жизни, колышет мировые нити, как неосторожное насекомое — паучью сеть, но каковы последствия и будут ли они вообще, или порожденное нами движение иссякнет без следа — даже этого нам не дано узнать. Мы можем лишь надеяться. Благословенны богами те, кому удается увидеть результат и знать, что действие его не исчезло бесцельно, но, породив новое, стало частью общей картины. Ибо нет большего счастья, чем знать, что и твоя нить вплетена в узор, и твоя жизнь — часть великого замысла. Чьего? Бог весть. Но, в конце концов, кто может сказать точно: муж ли он, увидевший во сне бабочку, или бабочка, которой снился сон о том, что она была человеком?