Олень

Темный лес, окутанный холодным туманом, что стелется по земле; насквозь мокрые после недавно закончившегося ливня, безжизненные деревья, угрюмо нависающие друг на друга; тоскливый свет Луны едва заметен из-за закрывающих ее туч. С мокрых веток деревьев периодически срываются, собрав всю влагу, капли, беззвучно растворяясь земле. Тишина. Уилл не помнит, как он здесь оказался. Сон это или реальность? Босые ноги утопают в чуть влажной почве, многочисленные маленькие камушки и ветки больно колют ступни. Давящая тишина с треском рвется, словно ткань, от стука копыт. Черный, едва различимый среди деревьев пернатый олень придает жизни этой застывшей картине. Уилл уже видел его и всегда оставался лишь наблюдателем, но и олень, быть может, копируя его самого, не стремился подходить ближе. Уилл подумал, что они сейчас похожи на собак, что при первой встрече настороженно принюхивается друг к другу, лишь затем сокращая дистанцию. Однако почему то каждый раз он просто стоял и смотрел на оленя, сначала в некотором страхе, позже с любопытством. Но что же мешает ему сделать шаг навстречу и удовлетворить свое любопытство? Уилл не знал и продолжал стоять. Олень, фыркнув, скрылся за деревьями. *** Лунный свет падал из открытого окна прямо на ноги, перепачканные в земле. Уилл сел, по мокрой футболке, прилипшей к спине, прошёлся ночной прохладный воздух. Он передёрнул плечами, и поспешил снять, облепившую все тело и, будто душившую, одежду. Менялись дни, менялись, и становились всё изощреннее убийства, не менялось лишь то, что Уилл всегда находил убийцу, но вместе с тем, образ оленя всё больше занимал его мыли. Даже когда он не видел его, Уилл думал о нем постоянно. Он знал и не знал его. Он мог подойти к нему и не мог. Эта двойственность врезалась в голову острой болью. Шаги, стук копыт все сливалось в одно в его восприятии. — Ваши ассоциации, шокируют вас самого, — глубокий голос Ганнибала эхом пронесся в голове. Уилл знал, что значит олень, но упорно прятал от себя это знание. Как разрешить себе узнать? И нужно ли это делать? Краткая вспышка радости мелькнула где-то на краю сознания, когда Уилл вновь оказался в лесу. В этот раз он не стал ждать, и пошел в самую чащу, откуда обычно выходил олень. Сухие колючие ветки царапали не защищённое тело, больно впиваясь точно змеи. Облачка пара вырывались изо рта при каждом выдохе, пальцы давно перестали слушаться. Уилл словно одеревенел от холода, но упорно продолжал двигаться вперёд, хотя и не так уверенно как в самом начале. Постепенно ноги все глубже увязали в мягкой почве, каждый шаг сопровождался противным чавканьем. Тусклый лунный луч, непонятно как пробравшийся сюда, осветил землю. Бурый, почти красный цвет сразу бросился в глаза. Не возникало сомнений, что это кровь так сильно пропитала землю. Уилл остановился, шепоток в голове говорил, что ещё не поздно развернуться назад. Он стоял в этой могильной тишине минуту или час? Как вдруг услышал знакомое фырканье оленя, где то у себя за спиной. Уилл чувствовал, что животное радо тому, что он пришел к нему. На непослушных ногах он развернулся к оленю. Чёрное оперение было влажным от крови, а на рогах, как диковинное украшение, белело нагое тело Эбигейл. Внезапно тишину прервал гул мух, которые начали кружить вокруг трупа. Одна муха села прямо на черный мокрый глаз оленя, тот коротко взревел и начал трясти головой. Руки Эбигейл задергались. Мгновение, и тело слетело со скользких алых рогов прямо под ноги замершего Уилла. Темные волосы разметались по земле, запутавшись в прогнивших листьях, и открывая белую шею с уродливым рубцом, нога вывернулась под неестественным углом. Маленькие груди сморщилась, а линии талии и бедер стали более изящными, не прикрытые одеждой. Красоту юного тела портили только отвратительные дыры, из которых неспешно текла, почти черная, кровь. Прозрачно голубые глаза Эбигейл бессмысленно смотрели прямо на Уилла. Его никогда не пугали трупы, однако сейчас отвратительно горячая волна тошноты застряла где-то в горле. Олень ткнул носом в бок девушки, и она послушно подкатилась ближе к ногам Уилла. Это подарок. Сколь жуткий, столь и прекрасный, ведь именно смерть смогла оставить Эбигейл вечно молодой девушкой, что нуждается в отце. Уилл сел на колени, и стал аккуратно вытаскивать листья из ее волос. Он не понимал фантазия это или реальность. Однако мысли что не следует оставлять свои отпечатки и частицы ДНК на трупе, даже не приходили ему в голову. Словно в трансе он занимался волосами Эбигейл, не замечая, как олень начал тереться рогами о стволы деревьев. Хруст. Олений рог лежит на земле. Шепот на краю сознания начал приобретать очертания Хоббса. — Почти её, почти её, почти… Уилл не видел его, но слышал его голос, казалось, отовсюду. — Почти её тело! Ничто не должно пропасть! — голос звучал, точно раскат грома. Рукоять ножа так чужеродно лежала в руке. Уилл не помнил когда и где он взял нож. Холодный липкий пот тек по лицу и спине. С трудом он разжал закостеневшие пальцы. Нож выпал из дрожащих рук. Прямо в руку Эбигейл. Ее тонкие белые пальцы с силой сжали металл. Уилла трясло, уже всего, но он не мог отвести взгляда от неё. Блеснул и с лёгкостью вошел в тело нож, с треском разрезая грудную клетку. Отбросив его, Эбигейл засунула пальцы в рану и стала раскрывать ребра, обнажая красные пульсирующие внутренности. Кровь брызгами летела во все стороны, окропив лицо Уилла горячими каплями. Олень подошёл, к приглашающему открытому телу, и начал обнюхивать внутренности в поисках самого вкусного лакомства. Нечленораздельный тихий крик вырвался изо рта Уилла. Он не знал, что именно хотел сделать, но чувствовал, что обязан сделать хоть что-то. Олень поднял голову. Черные глаза пристально всматривались в него. В этих блестящих глазах бусинах Уилл видел свое отражение. Не прошло и доли секунды, когда он моргнул, но отражение уже изменилось. В глазах оленя он видел себя высохшего, черного и с огромными ветвистыми рогами. Голову пронзило болью от тяжести рогов и… Уилл проснулся. Сильный металлический запах крови. Мокрые красные простыни, с кое-где засохшими бурыми пятнами. На соседней подушке лежало сердце. Уилл поднял руки, неверяще смотря на них. Они были по локоть в крови. Он встал, как в тумане, чуть пошатываясь. Невдалеке лежал труп Уинстона в засыхающей луже крови, с вывернутым животом. Уилл упал на колени рядом с ним. На него буквально обрушились невероятно сильные и противоречивые эмоции. Он чувствовал невероятное облегчение от того что это не труп Эбигейл, но одновременно с этим всепоглощающий ужас и от убийства Уинстона. Он вспоминал как мыл его первый раз, как знакомил со стаей, гулял, а после вычесывал репьи из шерсти, как Уинстон тёрся о ноги, прося добавки, и как с радостным тявканьем встречал его буквально несколько часов назад. Картинки проносились перед глазами, слепя своим радостным светом. Горячие слезы лились потоком. Воздуха не хватало. Уилл сидел у собаки, которую он убил и не мог справиться с потоком эмоций. Он всегда старался избегать общения с родственниками жертв, потому что знал, горе слишком тяжело и всепоглощающе. Но от себя не убежать. Он тонул в своих чувствах и не мог… не хотел оттуда выбираться. С мазохистским удовольствием он, точно ножом, резал себя счастливым воспоминаниями, не давая своей истерики утихнуть. Баюкая труп у себя на коленях, он выл, не слыша себя, от невыносимой вины за содеянное, от ощущения той пустоты, что мгновенно разрослась в его сердце, при осознании, что он никогда уже не увидит живого Уинстона. И вместе с учащенным сердцебиением, набатом в голове билась мысль: «Это сделал я. Я виноват». Но ничто не длиться вечно. Сначала закончились слезы, и все что осталось от истерики это судорожное дыхание, когда хватаешь воздух ртом, проталкивая необходимый кислород сквозь этот отвратительный комок в горле. Кожа вокруг глаз начала высыхать и стягиваться, вызывая небольшое жжение. Это лишь физические проявления, которые не выражают и сотой доли того, что ощущаешь душевно. Уилл сидел на деревянном полу, пропитанным кровью. Совершенно опустошенных и морально уничтоженный. Солнце уже было в зените и от теплых лучей, труп начал пахнуть. Уилла затошнило, но не, сколько от запаха, сколько от мысли, что надо рыть могилу и закапывать Уинстона. Он с трудом встал, затёкшие ноги плохо слушались, и, дойдя до лестницы, понял, что не может спуститься. Холодный парализующий страх сковал всё его тело. Он боялся. Ужасно боялся увидеть внизу трупы остальных собак. Уилл с силой сжал деревянные перила и почувствовал, как несколько заноз впились в руку. Стало чуть легче, и он сделал шаг вниз. Кусая губы и щеки до крови, он спустился вниз. Уиллу казалось, что он оглох, настолько было тихо. Разбросанные подстилки, игрушки, но никаких трупов. Приоткрытая дверь давала надежду, что псы просто убежали, и Уилл старательно убеждал себя в этом, занимаясь, первый раз за долгое время, уборкой. Простые, монотонные действия позволяли концентрировать свое внимание на них, на мгновения забывая о случившемся. Когда на первом этаже царил идеальный порядок (впервые за то время, что Уилл здесь жил), пришлось вернуться в спальню, откуда тянулся сладковатый запах гниения. Он взял окоченевший труп, завернул в, безнадежно испорченную простынь, туда же положил сердце. Последний раз погладил Уинстона, смочив его шерсть вновь выступившими слезами, и пошел на задний двор. Вырыть яму было просто, а вот засыпать тело землёй — уже сложнее. Каждая горсть земли, точно свинцовая пыль, оседала на его душе, и под конец, Уилл чувствовал такой силы усталость, что сел в кресло на крыльце и, сам того не заметив, провалился в сон. Солнце садилось за горизонт, забирая с собой яркие краски дня, давая волю серым теням и непроглядной тьме. Казалось бы, все вокруг должно замереть, заснуть, в ожидании нового рассвета, но природа продолжала жить. Деревья слабо шумели листьями, то там, то тут хлопали крыльями ночные птицы, а в траве шуршала, прячась, их добыча. Где-то там, в глубине леса сбились в кучу, поскуливая, собаки. Их, совсем недавно чистая, ухоженная шерсть, была в пыли и листьях. От привычного радостного и игривого настроения не было и следа. Они смотрели друг на друга непонимающим взглядом и видели страх. Страх, что гнал и гнал их дальше от их дома, от их человека, от их главного друга. Они бежали весь день, гонимые испугом, без остановок, еды и воды. И сейчас сбившись в один клубок, чтобы было теплее, скулили от голода. Непонятно, кто начал первым, но в доли секунды, жалобный вой подхватили все. Это был их плач, по собрату и потерянному дому. Этот горький пронзительный звук наполнил все вокруг и скрип деревьев, свист ветра, казалось, вся природа разделяла их боль в эту ночь.